Золотой идол викингов

Медведь хотел взять его на руки, но побоялся: коток превратился в страшного зверя, он был почти невменяем.

– Мышебор, Мышебор, за что ты ее так? – успокаивала Сиггурд.

Но разъяренный коток не слушал: мощными ударами лап он опрокинул Золотую Бабу и покатил в угол.

Никто не смел помешать зверю.

– Мышебор, ну ее, оставь ее… – Агнета протянула руку и погладила зверя по взъерошенной шерсти.

Коток еще раз грозно фыркнул, но Агнету не тронул, прижал еще сильнее уши и сел у ног девочки. Он продолжал шипеть на поверженную в углу Золотую Бабу, однако шерсть его постепенно приглаживалась, ее ворсинки приходили из вертикального состояния в более привычное горизонтальное.

– Он что-то знает, вы с Медведем правы. – Вячко обращался к Сиггурд. – Что ж, пожалуй, и впрямь стоит отправить Золотую Бабу с Фари в нижний мир – там она не сможет причинить вреда.

Глава 11

Былое и думы Углова

Отца Владимир Углов помнил смутно. Ему было пять лет, когда отец ушел на войну, с которой не вернулся. Город уже в июле начали бомбить, эвакуироваться они с матерью не успели. Помнил, как рвал на Соборном дворе крапиву на щи, как разбомбили их дом на Рачевке – последние месяцы перед приходом наших жили с матерью в полуразрушенном подвале…

А в сорок четвертом город начали восстанавливать, мать пошла на стройку. Строители тогда были очень востребованы, и им дали комнату в доме на Ленина: мать на его восстановлении и работала.

Жили бедно, и он после седьмого класса не стал продолжать учебу, в пятнадцать лет выучился на каменщика, работал на стройке, как и мать. В подростковом возрасте он был хулиганом, курил лет с восьми, позже и пить с ребятами пробовал. Мать сердилась, да ведь все матери сердятся. Она умерла, когда ему еще не исполнилось семнадцати. Без нее совсем плохо стало. Может, и спился бы, но случай остановил. Звали тот случай Стелла.

Девушка с таким необычным именем жила в соседнем подъезде. Как и Вовка – его тогда все во дворе звали Африка, – она жила вдвоем с матерью, медсестрой. Отец у нее тоже погиб – да половина их ровесников росла без отцов. И мать у нее умерла почти одновременно с матерью Вовки, на два месяца раньше.

На этом сходство кончалось. Стелла была старше Африки на год. Ко времени смерти матери она перешла на второй курс института, теперь училась заочно, работала там же лаборанткой. Африка же был всего лишь дворовым хулиганом – вначале школьником-второгодником, потом каменщиком в кирзовых сапогах и заляпанном цементом ватнике.

Стеллой Африка привык любоваться издали. Живя в одном дворе, они, конечно, знали друг друга с детства, даже иногда перекидывались парой слов, но было очевидно, что никакого общения получиться у них не может.

И тем не менее они подружились.

Случилось это накануне гибели Стеллы. Вечером Африка стоял один в подворотне, курил. Это был его день рождения, семнадцать стукнуло. И было ему очень, очень грустно. Друзья все куда-то подевались. Они и не помнили, что у него день рождения! Домой идти не хотелось – без матери комната стала совсем пустой.

Уже начало смеркаться (летом поздно смеркается), когда через двор с большой сумкой протопала Стелла. Поздоровавшись с Африкой, она неожиданно остановилась, как бы раздумывая.

– Что, уезжать собралась? – спросил Африка, сплюнув.

Папироску (он как работать пошел, стал «Беломор» курить – разбогател) в пальцах мусолил, прятал. При Стелле он и курить стеснялся, хотя ни за что бы в этом не признался.

– Нет, к знакомым просто иду, – покачала головой девушка.

Но уходить не спешила, стояла рядом с Вовкой, тяжелую сумку даже поставила. Она знала, что у Африки умерла недавно мать, и сочувствовала ему. И он о ее потере помнил. И сочувствовал.

«Что бы такое сказать?! Чтобы она еще постояла…» – лихорадочно размышлял он.

Ничего подходящего в голову не приходило. И неожиданно ляпнул именно то, о чем думал:

– У меня сегодня день рождения, – сказал нарочито равнодушно. – Семнадцать стукнуло!

– Ну, так тем более – надо отмечать, а не в подворотне стоять! – улыбнулась Стелла.

И осеклась: с кем он будет отмечать?

– А я и отмечаю! – ответил он с вызовом. – Пирожных бисквитных купил! Сейчас покурю на воздухе и чай с пирожными пить пойду.

Кроме пирожных он купил еще поллитровку и консервы «Килька в томате» – закусывать. Нынче вечером он напьется до бессознательного состояния, иначе слишком тяжело. Но об этом он девушке говорить не стал.

– Завидую! – ободряюще улыбнулась Стелла. – Чай с бисквитными пирожными – это вкусно.

– Могу угостить!

Африка, конечно, и в мыслях не держал, что она согласится. Сказал просто так, поскольку этого требовал разговор. Он во время разговора смотрел на себя ее глазами и старался соответствовать.

Удивительно, но она не колебалась ни секунды.

– Ну что ж… Если приглашаешь, от пирожных не откажусь!

Это был лучший день рождения в его жизни. Они пили чай с пирожными (про водку и кильку Африка, конечно, даже не упоминал), разговаривали.

Сидели почти два часа. Потом Стелла пошла домой. А утром он узнал, что в ту ночь ее убили.

Его задержали, он провел в СИЗО два дня. Улик не было никаких, кроме того, что накануне убийства ее видели с ним. Но соседи видели и то, что она ушла, пошла в свой подъезд, а Африка остался дома. Коммуналка – великое дело.

Соседи видели, как после ухода Стеллы он мыл посуду на кухне, как потом отправился в свою комнату, долго курил, прежде чем заснуть: дым клубами просачивался через хлипкую дверь, соседи постучались, попросили не накуривать так сильно на ночь… Он тогда открыл форточку, чтобы им не сильно досаждать, в форточку стал курить.

Впоследствии это ночное курение и небольшая перепалка с соседями сделали ему алиби – соседи подтвердили: был дома всю ночь. Его отпустили.

Вернувшись из СИЗО домой, он не запил. Он выбросил в дощатый дворовый туалет бутылку водки, купленную и не использованную на тот день рождения.

При мысли об убийце Стеллы лоб у него делался горячим, а сердце холодело. Он пытался сотрудничать со следствием, узнать, как продвигается дело, узнать детали, но в милиции от него вначале отмахивались, а потом стали вновь подозревать: почему так интересуешься, парень? Может, все же замешан в этом деле? Может, напрасно мы тебя отпустили?

Убийцу Стеллы не нашли. До армии оставался год.

Углов еще успел сдать экзамены в вечернюю школу, в которой учился, а вернувшись из армии, пошел работать в милицию. К началу девяностых он стал начальником убойного отдела.

Убийство гражданки Соловьевой произошло почти через сорок лет.

В субботу, когда обнаружилось преступление, Углов с утра не был на месте – находился в командировке. Вернувшись и познакомившись с делом, был поражен его сходством с тем давним убийством… И способ – удушение, и комната в первом подъезде их большого дома точно такая же – только у Стеллы была на втором этаже. В такую комнату удобно зайти прямо с площадки, без свидетелей. И открыли обе сами.

Углов продолжал жить в том же доме. Соседи по коммуналке давно получили собственную квартиру, и полковник остался в отдельной трехкомнатной.

Его устраивало. Он жил там с женой, дочь была замужем, поселилась теперь отдельно, в квартире мужа. Иногда они на несколько дней забирали внучку: и Владимир, и его жена Татьяна во внучке души не чаяли.

Всех фигурантов по делу он знал в качестве соседей, но близко не был знаком ни с кем.

Соловьева, Трапезников принадлежали к другому поколению, были моложе его лет на двенадцать. Он помнил их с детского возраста, но близко ни с кем из них не общался.

Трапезников сидел в СИЗО уже двое суток. Помимо видевшей его выходящим из подъезда Лопуховой, против него свидетельствовали отпечатки пальцев в комнате погибшей. Правда, имелись они только на ручке двери.

Следствие шло уже три дня, а дело не прояснилось. С Трапезниковым нужно было решать: или предъявлять обвинение, или отпускать.

В среду после летучки Углов попросил капитана Зубарева остаться.

– А вас, Зубарев, попрошу остаться, – так и сказал он.

Когда остальные сотрудники вышли, полковник продолжил:

– Вы, конечно, поняли, что я хочу поговорить о деле Соловьевой. Что там у нас с Трапезниковым?

Зубарев, пригладив левой рукой светлые пряди, правой протянул полковнику папку.

– Вот, я захватил протокол допроса, товарищ полковник. Знал, что вы захотите посмотреть.

– Доложите устно, – приказал Углов, небрежно кладя папку на стол рядом с собой.

– По-прежнему все отрицает, товарищ полковник. К Соловьевой пришел, чтобы поговорить начистоту – мол, не брали они с братом ни разу в жизни никакие ларьки. Хулиганили, да, но уголовщины, мол, не было. Пошел к ней вечером, чтобы спросить ее, почему она их подозревает. Говорит, что перепутала она что-то, он и хотел прояснить. А застал ее уже убитой. Испугался сильно и ушел.

– Я то дело восемьдесят восьмого года поднял, – кивнул полковник. – Отправили в колонию по тому делу троих. Все трое малолетки были, во всем сознались. Один вышел уже. Я с ним беседовал, вызывал сюда. Он и сейчас подтверждает, что они виноваты, не было тут следственной ошибки. А тогда зачем Трапезникову Соловьеву убивать?

– Мог убить просто в пылу ссоры. Свидетельница Лопухова, правда, утверждает, что впечатления пьяного он не производил, когда она его встретила. Но сам он признался, что стопку выпил, перед тем как к Соловьевой идти.

– Ну, что ему одна стопка?! – усмехнулся полковник. – Такое развитие сюжета могло бы быть, если они с Соловьевой потом вместе выпили… Но этого, насколько я понимаю, не было. Никаких следов пьянки в комнате не обнаружено.

Зубарев вздохнул:

– Нет, там все чисто, – и упрямо добавил: – Однако с чего-то же появилось у Соловьевой это обвинение! Может, все же взяли они ларек? Тогда имеется мотив убийства Соловьевой.

Глава 12

Конец городища Свинечск

Да, Фари оказался последним жителем Свинечска, которого хоронили как положено – по всем правилам, с почетом, необходимым для человека его ранга.

Ладью с телом викинга, его жены и сына, с драгоценностями и золотыми вещицами (среди них была и Золотая Баба), красивой кухонной утварью, богатыми одеждами, с оружием и запасами еды погрузили в ладью, которую доставили к месту захоронения и погребли со всей возможной торжественностью.

Торжеству погребения, однако, не соответствовало малое количество присутствующих. Зрителей не было вообще. Никто не пришел полюбоваться на красивый обряд, проводить в последний путь знатного горожанина. Присутствовали только те, кто непосредственно в обряде участвовал: Вячковы да немногочисленные слуги отправляющегося в нижний мир Фари.

Не до зрелищ стало к этому времени жителям городища. Страшная болезнь, привезенная ушкуйниками, косила город. Почти в каждом доме были больные.

Болезнь развивалась стремительно. Хоронили уже без обрядов – зарывали в землю, а иногда и сжигали… Лекари, волхвы совершали обряды над больными каждый день, но это не помогало. Все лекарские приемы – питье травяных отваров, баня, порошки из медвежьих когтей, пепел лягушачьей кожи или настой земляных червей – были бесполезны, не приносили облегчения.

Как раз накануне похорон Фари пришла болезнь и в дом Вячковых – заболел Береза, сын Вячко.

«Не помогло нам и то, что Золотую Бабу отправили с Фари, – вздохнул Вячко. – Может, и не в ней дело?»

Вячковы сами отволокли ладью на место захоронения, насыпали курган. Трудились весь день, а вечером этого же дня в доме был совершен очистительный обряд дядькой Ядреем, которого пригласили братья.

Березе, однако, становилось хуже, утром следующего дня он умер.

Той же ночью заболели Лис, его жена и дети.

Дом Вячковых не был исключением: в охваченном эпидемией городище почти не осталось жителей.

Дальше пошло по нарастающей: болезнь захватила Добрыню и его семью. Все они держались стойко и мужественно принимали смерть.

Потом заболела Сиггурд. Медведь не отходил от нее: протирал ей губы и лицо влажным холстом, пытался напоить травяным отваром.

Вячко старался не оставлять хозяйственные дела – такая у него была философия: что бы ни случилось, а порядок поддерживать надо.

Агнета поначалу то сидела рядом с Медведем, то бралась помогать Вячко, но потом куда-то исчезла.

Вячко прошел по всему дому – девочки не было нигде.

«Наверное, ушла в лес, испугавшись болезни… – что ж, конец в любом случае близок – и там вряд ли спасется, пропадет», – равнодушно думал Медведь.

Он и сам был готов к близкой смерти – такая, видно, судьба, так решили боги.

К удивлению братьев, коток Мышебор отнесся к исчезновению Агнеты равнодушно. Он сидел рядом с Медведем возле Сиггурд и мирно, как ни в чем не бывало умывался.

– Глупый ты зверь, ничего не понимаешь, потому спокоен, – обратился к нему Медведь. – Скоро умрет Сиггурд, умру я… Ты умрешь тоже – не выживешь ты один. Окрестные дома пустые, никто тебя не возьмет, никто не накормит. Сюда придут волки, кабаны. Скорее всего, они сожрут тебя…

Мышебор перестал умываться, слушал его внимательно. Но конечно, он не понимал слов и потому оставался спокойным.

Стукнула дверь.

– Мир дому сему! – послышалось от порога.

Медведь оглянулся, Вячко тоже прервал свое занятие.

Возле двери стоял высокий старик в черном до пят плаще и с ним Агнета.

Людей в таких одеждах они уже видели. Их много было в Смоленске, куда Вячко ездил по торговым делам, пару раз брал и Медведя с собой.

Смоленск – город в одиннадцати верстах от Свинечска. Он стоит на большой реке Днепр. Тамошние жители многими ремеслами занимаются, тоже и ладьи катают, а недавно там построили красивый храм. Только этот храм посвящен христианскому богу, в Смоленске много христиан. В этот город приплывали по Днепру из Киева, убедили жителей креститься, теперь храмы здесь строят.

Медведю непонятна их вера, странная какая-то. Приходили они и в Свинечск, давно уже, несколько лет назад. Они называли себя христиане и еще православные.

Они рассказывали, что бог только один, и призывали отречься от своих богов, поверить в их единственного бога. Рассказывали и про Сына Божия – это была история о необходимости самоотречения и жертвы.

Жителям Свинечска она показалась тогда какой-то несообразной. Как можно всех любить? Люди разные, они всегда враждуют, воюют… Без этого не проживешь.

Однако пока Свинечск без большой крови обходился. Варяжские боги, боги русичей уживались в Свинечске мирно. Они были во многом похожи и совершенно не задевали друг друга. С проплывающими на ладьях из варяг в греки или из грек в варяги жители Свинечска тоже умели договариваться – да проезжие в них и нуждались. Их торговые отношения связывали.

Поэтому свинечсцы тогда над проповедниками христианства посмеялись.

– Ишь чего захотели! – говорили местные старики. – Один только бог! Да еще и сыну своему не помог… Наши боги нам помогают, а то что их много – так от этого помощь больше. Один в одном поможет, другой в другом. Как это один только бог? Что ж он один сделает? Глупости какие-то рассказывают. Вот и своего сына он не смог спасти… Как же он нам-то поможет?! Нет, мы от своих богов не отречемся!

Трезвый практический ум жителей Свинечска отказывался принимать идею самопожертвования… Они хорошо знали, что жизнь сложная и жестокая. Если и сам щеку подставлять будешь, что ж это получится? Нет, не выжить с их одним богом! Мы уж лучше нашим помолимся. И люди в длинных одеяниях – черных, а иногда расшитых золотом – не стали спорить. Покачали головами и ушли.

И вот сейчас, когда нагрянула настоящая беда, православный священник стоял на пороге опустевшего дома Вячковых рядом с девочкой Агнетой.

– Вячко, – робко сказала Агнета, – не сердись на меня. Я была в отчаянии, не понимала, что делаю, что-то вело меня. Я пошла куда глаза глядят и дошла до Смоленска. Там сидела на площади и плакала. Отец Симеон подошел ко мне. Он служит в православном храме. Он обещает помочь.