Золотой идол викингов

Почему Котов сказал именно «душить»?

«Однако это ни на что не указывает! – возразил сам себе Углов. – Слухи как-то просачиваются… Могла болтать соседкам Лопухова, например, которая видела труп. А Королева могла передать Котову. Тут ничего удивительного».

Второе, на что следовало обратить внимание: сохранившийся только в его памяти вечер убийства Стеллы. Да, сорок лет назад.

Но Углов помнил ту ночь. Размышляя, строя планы, собираясь переменить себя и свою жизнь, он тогда не спал, курил, стоя возле форточки, смотрел в окно на пустынный темный двор.

Видел, как Кот вышел из своего подъезда, прошел в арку, а вернулся минут через тридцать. Мог, конечно, выйти по своим делам. Но мог и обойти дом, войти с улицы в первый подъезд (тогда там летом функционировало парадное). А потом так же, кружным путем, вернуться.

Полковник думал долго, весь рабочий день. Механически отвечал на вопросы подчиненных, механически рапортовал о чем-то по телефону начальнику.

Все три подозрительные ситуации были слишком мелкими и, в общем, не содержали достаточно доказательств… Будь на месте Котова кто-то другой, в этой ситуации Углов обязательно взял бы отпечатки пальцев. Отпечатки из комнаты убитой Соловьевой имелись, можно сличить. Но вызывать известного в городе и весьма уважаемого человека в полицию для неприятной и обидной процедуры взятия отпечатков пальцев на основе незначительных даже в общей сложности и, главное, недоказанных подозрений…

Нет, его не поймет никто: ни Станислав Николаевич, он же Стас Кот, ни начальство… Да Углов сам не понял бы, не работай он в милиции…

«Совсем охренела милиция, черт-те что делается – бандиты распоясались, то и дело разборки в городе устраивают, а милиция вместо того, чтобы с бандитизмом бороться, к приличным людям с глупыми подозрениями пристает!» – вот что он сам сказал бы на каком-нибудь чужом, не своем месте…

Нет, нельзя разрабатывать такое серьезное дело на основе весьма сомнительных подозрений.

«Эта версия ошибочна, ее следует забыть», – к такому выводу пришел к концу рабочего дня начальник убойного отдела полковник Углов. Он никому о своих подозрениях не расскажет.

Следствие зашло в тупик – пожалуй, дело по убийству Соловьевой надо закрывать.

Глава 28

Призрак богатства

Простившись со Стеллой (отвязался с трудом!), Стасик Котов побрел по аллейке в сторону Лопатинского сада.

Собственно, ему никуда не нужно было идти. У него начались каникулы, он приехал в Смоленск отдохнуть: сессия была тяжелая, сдал, как всегда, на пятерки… И надо же – какая неприятная встреча! Как бы не выдала она его – что рассказала, а он не донес… Придется на всякий случай написать.

Придя домой, он сел составлять бумагу.

Подумав, не стал писать, что Стелла сама ему рассказала: это могло на него навлечь подозрения – почему вдруг к нему такое доверие? Лучше, конечно, и не подписывать! Если вдруг девчонка на него донесет – он покажет черновик своего заявления: он забил тревогу первый!

Не изменяя почерк, он сообщил о троих подозреваемых – кроме уже арестованных, включил в это число Стеллу. Не стал писать об археологии – объяснил ночные загородные поездки этой троицы с копанием могил мистическими ритуалами неведомой секты. Про артефакт упоминать не стал: сами увидят при обыске.

А может, не увидят? Все ж эта фигурка очень больших денег стоит, если она из чистого золота. Продавать в качестве артефакта опасно, но можно было бы откалывать небольшие кусочки и жить безбедно от их продажи… Ездить каждое лето в Сочи. А может, там и поселиться… С деньгами все можно.

Он никогда не видел моря. Мать неоднократно рассказывала, как в начале тридцатых, вскоре после замужества, ездила с отцом Стасика на Азовское море, в город Таганрог – до войны у отца там были родственники.

«Вот выучишься на адвоката, – говорила мать, – начнешь зарабатывать хорошие деньги и съездишь в Таганрог – на море посмотришь… Может, и родственников отцовых там найдешь – все дешевле получится, если у родственников жить».

Она рассказывала, какое море большое и красивое, какие дешевые фрукты в Таганроге, как ловят прямо с набережной маленькую и очень вкусную рыбку – бычки, каких крохотных и очень вкусных раков можно буквально за гроши купить на базаре – они называются креветки…

«Я уж вряд ли доживу! А ты съезди!» – вздыхала она.

Руки у матери были большие, грубые, с въевшейся в ладони угольной пылью. Она работала на укладке асфальта почти десять лет – устроилась вскоре после возвращения из эвакуации. Тогда платили за эту тяжелую работу не так и плохо, но на двоих, особенно когда Стасик стал учиться в Москве, денег едва хватало.

Многие ребята без отцов шли после седьмого класса в ПТУ или работать. Ни мать, ни сам Стасик такую возможность даже не рассматривали. Зачем? Неужели и ему такая же участь – тяжелая физическая работа, вечно в грязи… нет, он выучится, получит хорошую, «чистую» специальность…

Он был одним из лучших учеников в классе. С родительских собраний мать всегда возвращалась довольная: учителя ее сына хвалили. И когда решил ехать в Москву, поступать в университет, мать тоже не возражала. Даже еще больше стала им гордиться. Теперь она посылала ему большую часть своей зарплаты. Денег хватало, но в обрез.

В Москве Стасик увидел, как много людей живут иначе, чем они с матерью. Как много в магазинах прекрасных продуктов, которых он даже не пробовал никогда. Какая бывает красивая одежда. Многие его однокурсники были детьми обеспеченных родителей. Обаятельный Стасик бывал дома у некоторых из них.

«Я буду жить в таких же или даже в лучших условиях», – твердо решил он.

Собственно, и раньше, в Смоленске, он понимал, как по-разному живут люди. Вот Пыря, например, прожил в их доме всего три года – отец получил прекрасную квартиру, тоже в центре…

Стасик был у него, видел домработницу с наколкой, подавшую им с Пырей к чаю бутерброды не только с сыром, но и с невиданной раньше Стасиком икрой.

Вот Неля Подопригора. Ее родители-врачи вскоре после освобождения Смоленска получили квартиру в их доме, но какую! Отдельная двухкомнатная квартира на троих, есть ванная…

А Стасик каждую неделю тратил почти весь выходной на походы в баню – там всегда была большая очередь…

Это несправедливо!

Стасик твердо решил жить, как они, и даже лучше. Но этого следовало долго ждать, долго добиваться… Когда еще у него будет большая зарплата. Не так много начинающие адвокаты получают.

Какие идиоты все же эта археологическая троица! Нашли такое богатство и собирались о нем докладывать на научной конференции! Найди он подобную фигурку из золота, все мечты исполнились бы без длительного ожидания! Он бы нашел способ продавать маленькие кусочки золота незаметно…

Если просыпался ночью, Стасик поглядывал в окно: не приехали там за Стеллой?

Однако машины не было. И слухов во дворе не слышно никаких… Сам он никому не рассказывал – себе дороже обойдется.

А через три дня он встретил Стеллу во дворе. Она шла к арке от своего подъезда. Стасик в это время входил в арку с улицы Маяковского и специально задержался, чтобы встретить девушку в подворотне, а не на виду у всех во дворе.

К его удивлению, она не кинулась к нему, не проявила желания говорить – остановилась явно с неохотой, когда он ее окликнул.

– Ну, как твои дела? – спросил он и, понизив голос, добавил: – Что ты решила насчет артефакта? Сдала его в милицию?

Девушка не спешила отвечать. Как бы в задумчивости она протянула:

– Нет, не сдала… – и потом быстро добавила: – Я его опять закопала!

– Неужели не побоялась ехать в Гнездово?!

– Ну, зачем так далеко… – Стелла смотрела на него внимательно, изучающе, и он опустил глаза. – Я его здесь, близко закопала. У нас во дворе. Извини, я спешу.

И быстро вышла из подворотни на улицу.

Стасик же прошел во двор, к своему подъезду.

«Странно – другая совсем сегодня, – думал он. – Или ей кто-то помогает – потому, кстати, и не арестовали. Или она догадалась, что я телегу накатал. В любом случае – как бы она мне не навредила…»

Глава 29

Субботник по благоустройству двора

К удивлению Веры Лопуховой, работы по благоустройству двора начали быстро: всего две недели прошли с того собрания и трагической гибели Светланы Соловьевой.

Во вторник вычистили и засыпали выгребную яму, в среду привезли и установили там же, за сараями, новенькие железные контейнеры, а также повесили на дверях подъездов объявления: мол, в субботу к 10 часам выходите на субботник! У кого есть садовые инструменты – прихватите.

«Надо отдать Котову должное, – размышляла Вера, натягивая самые старые брюки и свитер. – Снос быстро организовал. И как гибко он поступил, раз возник спор из-за внесения жильцами денег, нашел компромисс: рассаду город оплатит, а жильцы внесут свой труд. И впрямь, кажется, хороший руководитель!»

Зеленстрой тоже оказался на высоте. К десяти привезли три тонких саженца и ящик с рассадой цветов, а также землю.

Средних лет тетенька в форменной желтой жилетке показала, где что сажать.

Жильцы, конечно, далеко не все вышли. Кроме Веры, были Неля Королева, Валя Пашутина, дядя Вася Гаврилов, жена Трапезникова Нина, пожилая тетя Феня Семченкова, еще человека три-четыре и, как ни странно, полковник Углов.

Вера удивилась, увидев его – в старых брюках и свитере, с лопатой в руках, – но вида не показала. Остальные тоже удивления не проявили: он такой же жилец, ну и что, если должность высокая?!

Дело шло споро, за работой разговаривали, конечно. Удивлялись, как быстро и хорошо все организовал Котов.

– Вот если бы зарплату так же оперативно платили! – не удержалась Нина Трапезникова.

– Если б все чиновники были как Котов, то и платили бы! – подхватил дядя Вася Гаврилов. – Он как за дело болеет! Увидел, что народ бедный, что эти деньги на озеленение трудно людям внести, придумал, как сделать, чтоб не платить людям. Ведь как переживает человек! Личное время тратит! На собрании тогда всех выслушал, даже и тех, кто не по делу… А потом еще раз пришел – посмотреть, как тут у нас во дворе, что делать нужно, где цветы сажать!

– Он не еще раз пришел, он не уходил долго! – поправила тетя Феня. – Он не сразу ушел тогда после собрания, с нами у Нелечки посидел, объяснил все… и ушел уже вместе с нами. Ты ж сам с нами у Нели сидел, Семеныч!

– Ушел, а потом вернулся! – настаивал Гаврилов. – Потому что болеет за дело. Вот Валя не даст соврать, – кивнул он на Пашутину. – Ушел с ней, а потом вернулся.

Та поставила лопату, удивленно вскинула брови.

– Чего ему возвращаться?! Он домой пошел…

– Вернулся! – настаивал механик. – Я от Нели когда пришел, сразу лег и программу «Время» включил. Я всегда на ночь смотрю. А когда телевизор выключал, в окно глянул: вижу, опять идет Котов – посмотреть, видно, наш двор захотел – что где размещать…

– Подождите, дядя Вася, – встрял Углов. Он тоже лопату воткнул в землю, заинтересованный разговором. – Это вы перепутали, видно, другой это был человек, не Котов. В тот вечер чужой кто-то к нам во двор заходил. Темно было, вы и не узнали.

– Как это я не узнал! Как это темно! Теперь, слава богу, хорошее освещение – возле каждого подъезда лампочка. Светло во дворе, тем более у меня в комнате свет не горел. Как на ладони двор виден. Котов шел, из подворотни вышел как раз, когда я встал телевизор выключить. Когда шел мимо окна к телевизору, я видел: Котов во двор входит.

– А чего ж вы, дядя Вася, не сказали, когда Зубарев опрашивал – мол, кто из посторонних был в доме в тот вечер? – спросил Углов.

– Так это ж не посторонний! – удивился механик Гаврилов. – Его все видели! Он в тот вечер с шести часов у нас во дворе, чего про него и говорить! Молодец, думает о людях! Сказали некоторые, что денег нет платить – он и придумал выход, субботник устроить! Трудом своим, значит, вложить. Правильно!

– Что Котов простых людей понимает, этого у него не отнимешь, – согласилась тетя Феня. – Он ведь сам из небогатой семьи, я еще мать его, Антонину-труженицу, помню: из последних сил билась женщина, чтоб сына выучить. Но не зря! Он и вырос образованный, жаль, Антонина, бедная, не дожила!

Тут жильцы наперебой начали вспоминать послевоенное время: как бедно, как тяжело жили, а все ж надеялись, любому облегчению радовались.

Вера в этом разговоре участия не стала принимать, хотя послевоенное время и его тяготы помнила.

Сейчас ее слишком занимало другое. Она внимательно смотрела на Углова, и ей казалось, что с милиционером что-то произошло.

Он взял лопату, принялся молча ковырять землю. Вид у полковника был озабоченный и недовольный. Очевидно было, что сообщение Гаврилова его сильно задело.

«И впрямь – чего это Котов второй раз за вечер приходил? – стала думать и Вера. – Неужели, где сажать деревья, посмотреть?!»

Жильцы между тем обсуждали пятидесятые.

– Тогда ведь и не было этой моды – кошек-собак в городской квартире держать! – вспоминала Неля. – Наша семья хорошо жила: отец в Красном Кресте завотделением, и квартира отдельная… А и то мать не соглашалась собаку завести – ее кормить надо!

Старушка тетя Феня, желая вновь привлечь к себе внимание, Нелю перебила:

– Да что собака! И людям не всем было легко прокормиться, по-разному тоже жили и тогда. Неля, ты маленькая была, не помнишь! А я вот помню: в вашем подъезде все ж люди жили побогаче. Как-то смотрю – не твои родители, нет! Военный тогда – помнишь у вас в подъезде жила семья военных? – несет в июне картошку проросшую выбрасывать на помойку! Она ж хорошая картошка – оборвать ростки да и есть… А другие из помойки доставали! Да тот же Котов! Уже в Москве учился, взрослый парень – смотрю как-то в окно, а он, как стемнело, идет в помойке рыться. Там не только картошку, там, например, ботинки нерваные, хорошие совсем, можно было найти.

Проигнорировав выступление тети Фени, Валя Пашутина продолжила было тему собак и кошек, но тут опять встрял Углов:

– Тетя Феня, может, вы что-то путаете? Вряд ли Стасик Котов по помойкам стал бы рыться… Тем более когда уже в университете учился? То есть взрослый вполне и очень умный парень – я ведь его тоже помню.

А Неля Королева за спиной тети Фени покрутила пальцем у виска, подмигнув Углову.

– Тетя Феня, шли бы вы уже отдохнуть! – воскликнула она. – Зачем вы вообще вышли? Тут молодых достаточно, справимся без вас!

И все дружно стали прогонять тетю Феню отдохнуть.

– Вы за свою жизнь достаточно потрудились, хватит вам уже!

А когда старуха ушла, посмеялись над ее словами:

– Это она с того собрания запомнила, что Соловьева тогда выдумала… И ей кажется, будто сама видела. Старухи вечно все путают!

Вера задумалась. Сама она помалкивала, однако разговор на субботнике ее занимал.

Стасик Котов из тех далеких лет вспоминался ей аккуратным, вежливым… Трудно его представить на помойке, даже совсем невозможно!

Да, Неля правильно заметила: тетя Феня, конечно, в ее возрасте хорошо еще, что топает, а помнить такие давние мелочи вряд ли она может… Сказала, чтобы опять внимание привлечь, да и все!

Однако Углов – ишь ты! – задумался. Ну, его дело такое, милицейское.

И Вера сделала в центре клумбы два аккуратных маленьких рва: сюда посадим анютины глазки, а сюда незабудки.

Глава 30

Первый шаг

На пятый день после встречи на Блонье и на четвертый после отправки доноса Стас понял, что его письмо не сработало: не арестовали Стеллу.

Поначалу его это сильно тревожило: может, у девушки наверху защита есть? Как бы не вернулось его письмо бумерангом!

Подумав, однако, успокоился: с доносами вообще всегда непонятно – один подействует, другой нет. Может, и зря он его написал…

И все отчетливее становилось сожаление о той старинной фигурке, найденной, по словам Стеллы, в древнем захоронении. Если она и впрямь из золота, цены ей нет!

В этот приезд он увидел, как сдала мать: еле тянет. А ему учиться еще три года!

Почему им с матерью так тяжело живется?! Другим легче. Хотя многие вокруг глупы или ленивы, им просто везет. Вот эта дура Стелла… у нее, возможно, огромный кусок золота в руках, а она треплется направо и налево… ему зачем-то рассказала. С Африкой сегодня в подворотне трепалась, он видел.

Может, и у Африки спрашивала, что делать? С нее станется. Ну, Африка-то не растеряется. Уголовник уже сложившийся, это всем известно. Он и сейчас, поди, подворовывает. Как бы не опередил…

Нет, хватит тянуть – надо сегодня же сходить, узнать, куда она эту статуэтку дела. Может, и забрать получится.

Отправился он к Стелле очень поздно – уже ночь наступила. Мать спала, отвернувшись к стенке: наломалась за день, цемент таская да мешая… Она бы не спросила, если б и не спала. Мать сына боготворила и ни о чем не спрашивала: сын умнее, он знает. Зачем-то он отрезал кусок бельевой веревки, взял с собой… Как-то он в эту ночь словами ничего не формулировал – так просто, знал, и все.