Золотой идол викингов

– Проходите в кабинет, Вера Ильинична и Анатолий… – Он замялся. – Видимся редко – забыл отчество!

– А надо ли нам по отчеству, Владимир?! – Рассветов был по-прежнему развязен. – Все ж более сорока лет по одному двору рядом крутимся…

Веру эта развязность даже напугала – неизвестно, как ее полковник воспримет.

«Хорошо хоть Африкой не назвал», – подумала она.

Но Углов неожиданно согласился.

– И то верно – с детства знакомы. Проходите, Вера и Анатолий.

Когда-то эта квартира была коммуналкой, однако давно уже в трех комнатах жил полковник Углов с женой и дочкой.

Обстановка в кабинете была самая простая: диван, стол, шкаф…

Вера с Толиком, отказавшись от чая, уселись рядом на диване. Хозяин сел в кресло возле стола.

– Поскольку время уже позднее, я сразу к делу приступлю, – начал Рассветов.

И он вновь, стараясь на этот раз быть кратким, изложил все то, что час назад рассказывал Вере.

– И вот мы с Лопуховой посоветовались и решили, что нужно это все вам рассказать, – завершил Толик.

«Хорошо хоть на «ты» не перешел», – подумала Вера.

А Углов встал и начал ходить по кабинету. Он слушал весь рассказ очень внимательно, но по выражению его лица было трудно определить, насколько эти факты кажутся ему важными. Теперь стало понятно, что они задели его.

– Я не спрашиваю, насколько законными путями вы добыли эти сведения, – сказал он. – Можете мне об этих путях вообще не рассказывать…

– Тут нет ничего особенного, это ЭВМ дает такие возможности. Очень скоро все к новым возможностям привыкнут, не будут удивляться, – обрадовался любимой теме Рассветов.

Углов остановил его жестом.

– Я это понял. Давайте вернемся к нашей проблеме. Я, как и вы, не могу сказать точно, имеют ли самовольно предпринятые раскопки Шлоссера какое-то отношение к убийству Стеллы Войтулевич. Не знаем мы и того, связаны ли два убийства – Войтулевич и Соловьевой – между собой. Но сходство способов исполнения бросается в глаза – об этом сходстве я уже задумывался сам… Обнаруженные вами сведения все же содержат небольшой шанс распутать это давнее дело. Что ж – связь между событиями может обнаружиться в процессе работы. В том, что ваша версия имеет право на существование и требует самой точной проверки, я уверен. Заниматься этим должна, конечно, милиция. Я обещаю вам самым тщательным образом эту версию изучить.

Глава 19

Шпионский подкоп

В тот день, когда был найден артефакт, они задержались в Гнездове дольше обычного: пока разглядывали, пока чистили, пока радовались и обсуждали дальнейшие действия…

Для начала нужно было решить, у кого хранить найденную вещь. Карл Иванович жил на съемной квартире.

Под этим респектабельным названием скрывалась пятиметровая комнатушка в частном деревянном домишке на окраине города. Собственно, это была даже не комнатушка: хозяйка просто отделила не доходящей до потолка фанерной перегородкой пространство за печкой и сдавала его.

В разрушенном войной Смоленске жилья не хватало катастрофически. Людям приходилось жить в бараках, подвалах, в крепостной стене.

Комнатушка за печкой для холостяка считалась нормальным, хорошим жильем. Но принести туда ценную вещь Шлоссер не мог: у хозяйки имелись маленькие дети, с удовольствием игравшие с его вещами в его отсутствие; спрятать от них статуэтку было некуда.

Сергей Воробьев жил с родителями, которые начали бы его расспрашивать об артефакте. А рассказать им всего было пока нельзя. Сережка вообще родителям про раскопки не говорил, как-то выкручивался с утренними отлучками – домработница Глаша его покрывала.

Идеально подходила для хранения статуэтки комната Стеллы Войтулевич. После смерти матери девушка жила одна. Комната ее имела выход прямо на лестничную площадку, то есть являлась, по сути, отдельной квартирой.

В общем, решили, что находка будет храниться у Стеллы.

На автобусной остановке разошлись: Сергей пошел с девушкой – тяжелую вещь необходимо было донести до ее квартиры, а Карл Иванович отправился домой.

Когда вечером того же чрезвычайно длинного, насыщенного событиями дня к нему пришли сотрудники НКВД, он поначалу не очень испугался.

Шлоссер уже имел контакты с этой организацией. В 1943-м восемнадцатилетним юношей, горящим желанием бороться с фашизмом, он пошел на фронт и почти сразу попал в окружение. Выйдя после многодневного перехода в расположение наших войск, был допрошен и арестован: немец, в окружении – это было слишком подозрительно. Однако он отсидел меньше недели и был отпущен.

По намекам, которые были сделаны сотрудниками, Карл тогда понял, что помог ему Владимир Петрович.

Владимир Петрович Иванов был в жизни Шлоссера всегда, начиная с детских лет, проведенных в Берлине. Это был близкий друг его родителей, немецких коммунистов. С приходом к власти в Германии фашистов Владимир Петрович куда-то исчез, родители, отвечая на вопросы ребенка, сказали, что уехал к себе на родину, в Советский Союз.

Его деятельность была непонятна, о связанной с ней тайне Карл стал догадываться только в Москве. Это Владимир Петрович переправил его в СССР. Он часто навещал Карла в детдоме. О гибели родителей ему тоже рассказал Иванов.

Когда его выпустили в 1943-м уже через неделю, было очевидно, что это результат заступничества Владимира Петровича. Он по-прежнему не знал, какую должность занимает его старший друг и покровитель, но догадывался о ее секретности, о связи старшего друга с антифашистским подпольем в Германии.

Выйдя на свободу, Карл уехал в Смоленск – отстраивать разрушенный город. Вскоре его вызвали в НКВД и вручили достаточно солидную сумму: «Владимир Петрович Иванов оставил тебе», – сказали ему. И он догадался, что друга больше нет в живых.

С помощью этого небольшого наследства, а также подрабатывая переводами, Шлоссер жил во время учебы в пединституте в общежитии, а с 1948 года, поступив на работу учителя в школе, снял угол у хозяев деревянного окраинного домика…

И вот теперь, когда к нему пришли с обыском, он расстроился, однако почему-то не испугался.

Обыскивали не только его комнату-закуток, но весь дом, даже на чердак лазили. Хозяева, сильно бледные, сидели в углу, хозяйка обнимала детей. Не нашли и не забрали ничего, только Шлоссера увели.

Когда на первом же допросе его стали расспрашивать о том, зачем он ездил так рано по утрам в Гнездово – Шлоссер сказал правду, но не всю. Он рассказал, что увлечен археологией, что начал самостоятельные раскопки…

Только о том, что был там не один, не сказал. Ну, и о найденном артефакте тоже – иначе пришлось бы назвать Стеллу, хранительницу статуэтки.

В археологическую цель раскопок никто не поверил. Его сильно били. Обвинение было предъявлено страшное: шпионаж в пользу Германии.

Шлоссер плохо переносил боль. На третьем допросе он сознался: да, он задумал подкоп. С целью хищения документов.

После этого легче не стало. От него добивались имен сообщников, и однажды, будучи в полубессознательном состоянии, он назвал Сергея Воробьева. Стеллу не назвал.

Уже через неделю им устроили очную ставку. Сергей тоже был сильно избит, с потухшими глазами. На Карла Ивановича он смотрел растерянно, недоумевающе.

– Да, мы вдвоем пытались сделать подкоп. Я был инициатором, а гражданин Воробьев по моей просьбе мне помогал. Я его заставил помогать, в некотором роде, – сказал Шлоссер, глядя в эти потерянные глаза.

Шлоссер сделал акцент на слове «вдвоем». И глаза выразили понимание. Сергей еле заметно кивнул.

Приговор последовал быстро. Шлоссеру был присужден расстрел, Воробьеву – десять лет лагерей.

Глава 20

Углов вспоминает

После ухода неожиданных гостей Углов долго сидел в кабинете, думал. Таня только один раз заглянула в дверь и, взглянув на лицо мужа, тихонько ее прикрыла.

Через пять минут после этого внучка Настя перестала шуметь: Таня хорошо понимала полковника, сейчас она видела, что он обдумывает полученные от соседей факты и нуждается в тишине.

Сергея Воробьева полковник помнил хорошо. Их семьи заселились в этот дом одними из первых – еще не все подъезды были восстановлены. Война близилась к концу, в освобожденный от оккупации, но разрушенный более чем на девяносто пять процентов Смоленск возвращались жители. Селились в крепостной стене, в бараках, подвалах, строили крохотные деревянные домишки и времянки из железных листов на окраинах… Получить комнату в настоящей квартире было везением. Даже если без удобств.

Дом в самом центре города начали восстанавливать одним из первых, сразу после освобождения. Строителям жилье давали быстрее других – это была очень востребованная специальность. Мать Африки быстро получила комнату в том же доме, который восстанавливала, и переехала туда с сыном из неотапливаемого подвала разрушенного бомбежкой дома на Рачевке, где они провели последние месяцы оккупации.

К моменту освобождения Вовке было десять лет. В школу он пошел при немцах. Вначале мать боялась его отпускать, но в 1942 году, в восемь лет, заставили – начальное образование было обязательным, хотя и платным.

Кличку Африка Вовка получил уже в этом доме: притом что был русоволосым, его лицо с толстым приплюснутым носом и крупными губами напоминало негритянское.

На кличку Вовка откликался, она не была обидной: в стране народы Африки пользовались уважением и любовью. С ребятами в доме подружился быстро. Ровесников его было, правда, всего трое: Стасик, Сергей и Стелла.

Дом заселялся постепенно, по мере восстановления.

Угловы, Котовы, Войтулевич заселились весной 1944-го. Через месяц после них, вернувшись из эвакуации, въехала в дом на Ленина семья Воробьевых. Комнату им дали сразу в недавно восстановленном, с удобствами, четвертом подъезде: отец Сережки, Валерий Алексеевич Воробьев, был видным инженером. В самые первые дни войны, еще до начала бомбардировок Смоленска, он был эвакуирован на Урал налаживать военное производство. Теперь, вернувшись в родной город, стал главным инженером на одном из смоленских заводов. Мать работала учительницей. Сергей рос единственным ребенком в семье. Конечно, это была одна из самых благополучных семей в их доме – с отцом, да еще непьющим. Прожили они здесь всего три года – Валерию Алексеевичу, как главному инженеру на крупном производстве, полагалась отдельная квартира – и переехали в новый дом на улице Дзержинской.

Хотя Сергей был ровесником Вовки, они не подружились: слишком разный был жизненный опыт у благополучного Пыри и у пережившего оккупацию, похоронку на отца и голод Африки. Ребятами они общались, но мало.

После переезда Сергей продолжал ходить в дом на Ленина к Стелле.

Африка с усмешкой заметил, что через подворотню он ходит только зимой, когда парадный подъезд заколочен, чтобы избежать нежелательных встреч в темной подворотне.

По вечерам в этой узкой и длинной арке, попыхивая папироской (сразу после войны «козьей ножкой», а когда пошел работать – «Беломором»), часто стоял Африка с дружками из соседнего проходного двора.

Курить он начал еще в оккупацию, в восемь лет. Как пошел в школу, так ребята научили. Дома мать, видя его курящим, ругалась, поэтому он стал стоять по вечерам в подворотне, а после и привык.

Ему нравилось, что возвращающиеся в темноте жильцы стараются проскользнуть мимо него быстрее. Хотя, собственно, опасаться им было нечего: Африка здоровался с входящими-выходящими, никого не трогал… Но общее впечатление от группы небрежно одетых, курящих, сплевывающих подростков, проводящих вечера в темной подворотне, было пугающим.

Дружил Африка больше с ребятами из соседнего двора. Там его ровесников-мальчишек было больше. У них же и в пятидесятые из мальчиков-подростков по-прежнему оставались Сергей Воробьев да Стасик Котов.

С Котом у Африки отношения были не близкие, но хорошие. Пыря же Африку побаивался. Вовке это, пожалуй, нравилось, больших обид между ними не было, разговаривали даже иногда.

Полковник Углов остановил ленту воспоминаний, покосился на дверь. Он старался меньше курить дома – внучка у них сейчас.

Все же достал сигареты и закурил, подойдя к открытой форточке. Это тоже была давняя привычка – курить по ночам в форточку.

Да, в детстве отношения с Пырей и Котом были, в общем, вполне нейтральные. Неприятен Африке Пыря стал позже, уже в юношеском возрасте, когда переехал из их дома, – из-за Стеллы.

Воробьев, уже не живя в этом доме, часто приходил к Стелле, они дружили – ходили вместе в какой-то археологический кружок, а потом одновременно поступили на исторический факультет. Стелла была всегда приветливая, веселая…

Пару раз на утренниках в Доме пионеров Африка видел, как она танцует. Несколько девочек в сарафанах и самодельных картонных кокошниках, украшенных елочными бусами, кружились на сцене.

Стелла была лучше, грациознее всех. Она была одной из немногих, кто в зимних сумерках и даже совсем в темноте входил под низкие каменные своды подворотни, не опасаясь папиросных огоньков Африки и его друзей: с Африкой у них были с детства прекрасные отношения, хотя дружбы долго не получалось – слишком разные. У Стеллы мама была медсестра, отец погиб. Отец ее был летчик, офицер, геройски погиб в конце войны…

Ни оккупации, ни настоящего голода девушка не испытала: в войну их с матерью отчасти защищало высокое воинское звание и награды отца. Сблизила Стеллу с Африкой смерть матерей. Когда у Вовки Углова через пару месяцев после смерти матери Стеллы тоже умерла мать, девушка стала смотреть на известного дворового хулигана не только приветливо, но и с сочувствием.

Оба остались совершенно одинокими в семнадцать лет. Но если Стелла училась в институте, зарабатывая на жизнь там же лаборанткой, Африка работал на стройке и в вечернюю школу ходил редко. По вечерам он предпочитал стоять в подворотне, попыхивая папироской – все чаще один: кто-то из друзей задумался всерьез и погрузился в работу-учебу, кто-то сел…

Пожалуй, после смерти матери он начал реже посещать школу и больше пить. И наверное, спился бы, если б не та судьбоносная встреча со Стеллой, тот день рождения. Он и впрямь чувствовал себя вновь родившимся. Он понял, что отныне перевернет свою жизнь, все будет иначе. А на другой день узнал об убийстве девушки.

Теперь, после рассказа Толика Рассветова (малявка еще был в ту пору, в пятидесятые, а какой теперь специалист! Да, интернет дает новые возможности для расследований…), полковник стал вновь припоминать подробности чаепития со Стеллой – в свете открывшихся ему только сегодня фактов.

Он помнил каждое ее слово, каждый жест в тот вечер. Восстанавливать было легко. Сейчас он сосредоточился на том, что проходило в этой встрече необычно, не так, как всегда.

Во-первых, она всегда улыбалась ему и приветливо здоровалась, но никогда не останавливалась с ним в подворотне. А тут остановилась, поставила свою тяжелую сумку, как бы приглашая к разговору.

Во-вторых, она сразу же, без колебаний, откликнулась на его приглашение отметить его день рождения вместе, у него дома.

Прежде, вспоминая эту необыкновенную встречу, он тоже удивлялся этому обстоятельству, но объяснял ее согласие сочувствием к его беде: она и сама не так давно потеряла мать, поэтому хорошо понимала его одиночество сейчас, в день рождения.

«А ведь тут могли быть и другие причины, – думал полковник, – возможно, она тоже в этот вечер чувствовала себя одинокой и растерянной, нуждалась в сочувствии, в дружеском разговоре. А с кем?»

Ее друг Пыря уже сидел, Шлоссер тоже. Как говорит Рассветов, их арестовали почти за неделю до его дня рождения… Она за них, конечно, переживала. Возможно, она хотела с ним посоветоваться, а он, дурак, не понял? Был настолько рад возможности сидеть рядом с ней, что забыл обо всем, не проявил внимания… Да, они больше о нем говорили, и ему это казалось естественным – именинник.

Может быть, окажись он умнее и внимательнее тогда, он мог бы ее спасти? Может быть, она чувствовала опасность, потому и пришла к нему?

Сейчас он обязательно вернется к этому делу! Есть ли связь с убийством Соловьевой или нет такой связи, а к делу об убийстве Стеллы Войтулевич он вернется, хотя прошло сорок лет.

Аргумент для руководства у него имеется: аналогичное убийство в том же подъезде. Тем же способом, в такой же квартире убита одинокая женщина – это основание для нового расследования. Свидетелей нет.

Прояснить обстоятельства, возможно, сумел бы Воробьев, но вряд он жив. Хотя все бывает, некоторые бывшие лагерники еще живут.

Для начала необходимо выяснить судьбу Воробьева после лагеря. Ему дали большой срок, но, как известно, дела по пятьдесят восьмой статье пересматривались в 1954–1956-х…

Дожил ли он до этого времени? И если дожил, что случилось с ним дальше?

Глава 21

Метаморфоза

Уже второй день полковник просматривал документы Сергеев Валерьевичей Воробьевых. Людей с таким именем и фамилией оказалось много. По его просьбе ему принесли папки с документами тех, кто подходил по году рождения, но и то было немало.

Углов не только читал биографии, но и внимательно рассматривал фото. Конечно, через сорок лет человека не так легко узнать, но, если приглядеться внимательно, возможно. Пырю он помнил двадцатилетним пареньком: невысокого роста, юркий, с худым выразительным лицом и торчащими вихрами (за них Пырей и прозвали). Нет, никто не был похож. Занятие было однообразное, восприятие к вечеру притупилось.

– Анатолий, принеси мне чаю, – сказал он, нажав кнопку селекторной связи.

Анатолий Демин, молоденький лейтенант, выполнял обязанности его секретаря.

Через несколько минут лейтенант вошел в кабинет с подносом, на котором стоял стакан крепкого чая в красивом подстаканнике и маленькая вазочка с печеньем.

– Бутерброды сделать, товарищ полковник? – спросил он.

– Не надо. Скоро домой пойду – все равно голова уже совершенно не варит, слишком много у нас Воробьевых.

– А Вора уже смотрели, товарищ полковник? – Демин задал вопрос главным образом потому, что в этой ситуации ему необходимо было проявить сочувствие и интерес. То есть поддержать затронутую начальником тему.

– Какого вора? – рассеянно переспросил Углов.

Он отхлебнул чай, а левой рукой перевернул лист.

– Ну, вора в законе, того, что в Смоленске полгода назад поселился – дом в Красном Бору купил. Помните, когда сведения о нем поступили, вы еще сказали – мол, нам забота добавилась, как бы не наделал он дел. Его кликуха Вор, а фамилия ведь тоже Воробьев. Причем, зовут, кажется, Сергей.

– А, припоминаю, – протянул полковник. – Действительно, Воробьев. Но наш, которого ищем, вряд ли вор в законе. – Углов даже улыбнулся, настолько смешным ему представилось это предположение. – Он, я думаю, служит где-то – может, даже учитель, или в музее работает. Да и кликуха у него была бы другая, если б он… Воры в законе чаще всего носят кликуху, полученную в юности, это народ консервативный. А нашего Воробьева в молодости прозвали Пыря.