Южный Ветер

– Если он заведующий, то да.

– Вы что, даже имени его не знаете?

– А вы моего имени не знаете – и что?

Открылась дверь справа, в которой почти до перекладины вырос врач. Увидев Сашу, он улыбнулся, шагнул чуть в сторону и показал рукой, что можно войти.

– Здравствуйте. Меня зовут Яков Леонидович, фамилия Джумбе́р.

– Я хотела погуглить, но у вас тут интернет плохо ловит.

– Понимаю.

Врач снова улыбнулся, он все время улыбался, причем его улыбка была не вежливой и не дежурной, в ней было много всего, и все – хорошее.

– А я Саша.

– Я знаю.

Саша вошла в кабинет Якова Леонидовича под неясный бульк, который издала секретарша. Дверь закрылась.

Врач сказал Саше, чтобы она присаживалась. Его кабинет выглядел так, будто он только что в него переехал. Никаких статуэток, разбросанных ручек, цветных стикеров, сувенирных кружек. Ничего накопленного. Чистая столешница, книги за стеклом, один-единственный цветок на подоконнике, симметричный. Саша села в кресло. Яков Леонидович спросил, как Сашины дела.

– Мои дела?

Саша пришла насчет Жени, она не знала, как ее дела.

– Ну да, ваши, разумеется.

– Наверное, хорошо.

Саша почувствовала, что в кресле удобно.

– А вам нравится в городе?

Можно было ответить, что здесь ужасный торговый центр, нет ни одного театра, кинотеатра или хотя бы цирка. Можно было сказать, что родину не выбирают. Или похвалить природу, горы, то, что называлось уникальным ландшафтом. Разоткровенничаться про странную тягу к этому месту.

– Я не знаю, честно.

– Я тоже так и не понял, хотя живу здесь давно. Но вырос и стал врачом я не здесь. Очень давно в Южном Ветре поселилась моя мать, она всегда любила юг. Мне пришлось переехать, когда она заболела.

Саша вдруг осознала, что прямо сейчас она без Жени, одна. И ей спокойно. Надо обсудить Женю и его состояние, пока он не слышит.

– Ваша мать жива?

– Нет, она умерла.

Саша снова услышала эту «л».

– Вы переживали, когда мать умерла?

– Пожалуй, я горевал.

– Она была хорошей женщиной?

– Нет! – врач вдруг засмеялся. – Она травила собак, и ее ненавидели соседи. Я, в общем-то, тоже ее недолюбливал.

– А почему же вы расстроились?

– Я не расстроился, я горевал. Это разные вещи, горе нужно прожить.

Саша не понимала, в чем разница. Сильно расстроиться – значит горевать.

– А я не горюю. Мне все равно.

– А что тогда вы чувствуете? Злитесь?

Зачем кому-то это знать? Что с того, что она злится?

– Злюсь. Она же сломала Женю.

– А кто его починит?

– Его можно починить?

– Вполне.

– Я пыталась, но, по-моему, не выходит.

Саше захотелось плакать. Только этого не хватало.

– Саша, это слишком большая работа для одного человека.

Теперь захотелось рыдать. Что бы такое представить? Это была не злость, так что картинки не подбирались, фантазий не было. Было пусто. Это и есть горе? Вряд ли. Что-то еще.

– Но у меня никого нет.

– Вчера вы хотели определить Женю в дневной стационар.

Точно.

– Мест же нет.

– Не мест, а бюджета.

– И что это значит?

– Что сотрудников нам тоже не хватает.

– А при чем тут Женя?

– Саша, я хочу предложить вам стать волонтером. Вы умная, образованная, знаете основы преподавания. Сами понимаете, это же Южный Ветер, вас таких тут мало.

Ничего себе.

– В нашем дневном стационаре есть больше десятка разных кружков.

Театральный, хоровой, фотостудия, рассказывал Джумбер, и каждый кружок помогает в реабилитации пациентов, которые часто не могут работать. К тому же почти от всех рано или поздно отворачиваются друзья и знакомые, а здесь они получают занятость, говорил Джумбер, а иногда даже деньги, находят друзей и чувствуют себя нужными, а еще…

– Хорошо, наверное, быть у вас тут пациентом.

– Я хочу, чтобы вы помогли больнице, если говорить бюрократическим языком, восполнить кадровый дефицит. Тогда больница сможет выделить из бюджета место для Жени за счет экономии на сотрудниках. Речь о нескольких часах в неделю, это всего ничего.

– Звучит очень странно. Что же я буду здесь делать?

– Преподавать в кружке. Нам нужен кружок, а какой – вы можете придумать сами.

Саша молчала. Шутка какая-то, честное слово.

– Пока вы не отказались, предлагаю закончить беседу.

Саша вышла, потом ждала Женю в коридоре, пока он слушал хор. Дождалась, повела за собой к остановке. Не стала брать такси, решила постоять, отстояться.

Саша чувствовала себя по-другому. Как будто кто-то сковырнул болячку, а потом на нее подул. Ей было грустнее, чем утром, но спокойнее, чем за все дни в Южном Ветре. Она думала о Джумбере, проворачивала в голове их разговор, отматывала назад, нажимала на паузу.

Вы переживали, когда мать умерла?

Саша не понимала, зачем об этом спросила. И еще больше не понимала, почему врач ответил. Врачи не отвечали на такие вопросы, правда, Саша и не пробовала раньше их задавать. С чего бы вдруг.

Саша, это слишком большая работа для одного человека.

Что такое, снова хочется плакать. Почему же так тяжело. Почему эта фраза плавит ее в лужу?

Саша и Женя ехали в маршрутке, тряслись, дышали гарью, пылью, вообще не дышали, потому что в такую жару надо просто дожить до вечера, это не дыхание никакое, а способ не умирать. Проехали мимо винзавода, вонючего, въехали в другую вонь, трупную, Саша вспомнила этот запах, когда у дорог умирают животные, их никто не убирает, под солнцем они превращаются в ободранные шерстяные шары и отравляют кислород, которого и так нет в этом кошмарном зное. Из трупной вони вкатились в городскую, у въезда кольцевая дорога, возле нее все деревья серые, даже если ты на юге и у тебя тут горы и леса. Над кольцом плакат, агитирующий голосовать за правящую партию, лозунг: «Мы – вместе».

Пиздеж.

Разве может молодая девушка так ругаться! Саша сказала это вслух, ее сразу же осудил какой-то мужчина, он сидел рядом с Сашей и терся своей синтетикой о ее голую руку. Может, сказала Саша и отдернула руку.

Когда вышли на площадь, стало легче. Чуть-чуть задышалось. Джумбер сказал, что Саша может преподавать. Он так непохож на врача. И на заведующего. Это слово вообще смешное, оно ему не идет. Что он здесь забыл, в этом Южном Ветре? Может, тогда и Саша не пропадет? Перестанет быть одна? Саше захотелось обратно в джумберовское кресло.

Еще захотелось пить. Затылочные кудри под узлом из волос налепились на шею, стали похожи на ленточных червей, сарафан промок под ягодицами и наклеился на спину. Жажда жужжала в голове и горле.

Мальчик заметил ее, идущую к желтой бочке. Ему было одиннадцать лет, он только что продал стакан с квасом какому-то мужику и хотел вернуться к своей книжке. Но не вернулся, потому что подошла она.

– Здравствуйте, рад вас видеть снова!

Какой светловолосый, смелый, нездешний.

– Как вас зовут?

– Ваня. А вас?

– Саша. И вот мой брат, его зовут Женя. Ваня, можно мне квас? Ноль три. Нет, ноль пять.

Ваня кивнул, вытащил пластиковый стакан из пленочного хобота и подставил его под кран. Полилась коричневая жидкость, из нее вылезла пенная подушка. Ваня наклонил стакан так, чтобы подушка не разбухала.

– А вы что желаете?

Ваня улыбнулся в сторону Жени, который смотрел на свои кеды.

– А я ему оставлю глотнуть, – Саша вдруг тоже улыбнулась. – О чем книжка?

Ваня застеснялся, он не знал, как рассказывать о книжках, которые читал не для школы. Знал только, как писать сочинения про другие книжки, скучные, чтобы увидеть потом в тетрадке красную четверку.

– Ой, ну она про рыцарей, про замки, там спасают замки, еще приносят клятвы. С вас пятьдесят рублей.

Саша быстро нашла бумажку и отдала Ване. Сказала: «Увидимся!» – и ушла. Ее брат потащился за ней. Ваня тоже сказал: «Увидимся».

А почему бы не попробовать? Все равно Саше пока особо нечем заняться, точнее, все ее дела появляются возле Жени. Они зашли в квартиру, Саша поставила в угол свои босоножки, подвинула ногой Женины кеды, которые он теперь снимал сам и бросал где придется, пошла открывать окна, чтобы сделать сквозняк. А если это волонтерство поможет Жене, так чем же оно отличается от других ее дел?

Женя уселся на кухне и стал крутить колесико радио. Саша сначала собиралась отключить радиоточку, но для этого надо было идти то ли в ЖЭК, то ли в ЖКХ, непонятно, в общем, куда идти. Саша вышла на балкон, точнее, протиснулась, потому что он был завален всякими вещами. Сквозняка у нее не получилось, дыхание не дышалось, и этот хлам совсем сдавил и расплющил Сашу. Она пошла на кухню, чтобы найти большой пакет и выбросить все, даже то, что не нужно выбрасывать. Но что она может преподавать, чтобы было хотя бы нескучно?

Женя смотрел на радиоточку и слушал баритонящий прогноз погоды, который катился колесом по одним и тем же интонациям. Женя стал слушать радио пару недель назад, особенно когда волновался, но не так сильно, чтобы падать под стол, поэтому Саша решила пока ничего не отключать. С чего бы ему сейчас волноваться? Саша встала в проходе и посмотрела на Женю. Наверняка он так же сидел рядом с матерью и слушал. Или слушал, пока мать ходила по квартире и устраивала сквозняк. Было ли Жене дело до того, кто с ним рядом – Саша или мать?

– Ты вообще заметил разницу?

Женя не услышал Сашу или услышал, но решил никак не реагировать, даже не посмотрел в ее сторону. Саша вынула из-под мойки пухлый пакет с пакетами и стала в нем шелестеть. Женя сделал радио громче.

– Значит, пакеты ты слышишь, а меня не слышишь?

Если Женя останется таким навсегда, Саше придется всегда с ним жить. Не ходить на работу, не дружить, не любить, не гулять, не забираться на Остапку, оттирать содой кастрюли и каждое утро бегать в ларек за хлебом. Неужели ему настолько лень взрослеть, что он притворяется, будто ничего не может? Он ведь жал руку того мужика, хлопал в ладоши, когда допел больничный хор. Саша совала в пакет балконное барахло: стеклянные банки, пакеты с гнилыми овощами, какую-то железку, три дощечки, пакет с тряпками, пакет с резиновыми игрушками, пакет с пакетами (еще один). Саша пошла за новым мешком на кухню, снова посмотрела на Женю. Он сидел в точно такой же позе, как и несколько минут назад. Радио баритонило местные новости, рассказывало про начало курортного сезона, про черешневую ярмарку – все скучнее некуда.

– А помочь мне не хочешь?

Саша взяла пакет побольше и снова ушла на балкон. Если Жене нравится такая жизнь, а она ему, судя по всему, нравится, с чего бы не нравилась, когда тебя целыми днями развлекают, кормят и водят за ручку, то в какой момент Сашина жизнь станет хотя бы немного приятной?

Если бы это был не Женя, а какая-нибудь ее тетка, дядька, бабка или мать, Саша подписала бы все нужные бумажки и проводила бы родственника в психоневрологический интернат. И пусть говорят, что это не жизнь, а тюрьма и даже хуже, что живому человеку там находиться нельзя, но Саша сама очень даже живой человек, а жизнь, которая живется вот так, и есть тюрьма. Саша точно знала, что не чувствовала бы вины, она бы продала эту квартиру и купила себе домик, а однажды ей позвонили бы из интерната и сказали: сожалеем, соболезнуем, приезжайте хоронить.

Но это был Женя, Женя, ее брат, любимый человек, самый хороший из всех, единственный, кто ее любил, единственный, по кому она скучала. Она перед ним виновата, она его бросила, оставила на эту их мать, которая сейчас уже труп, причем не самый свежий, а на могилу Саша не придет, пусть распадается там в одиночестве.

Новый пакет набивался пыльными аудиокассетами, коробкой с Сашиными и Жениными школьными тетрадями (вот зачем это все хранить), сожженными кастрюлями, двумя дырявыми чайниками. В голове Саши прыгнула картинка: мертвый, зеленый, холодный Женя. Всю жизнь в голове Саши прыгали такие картинки с разными людьми, неожиданно, то тут, то там, но ей было все равно. Сейчас, из-за мертвого Жени, Сашу затошнило, воздуха совсем не стало. Бедный Женя. Саша оттащила мешки к входной двери и вернулась на кухню. Она смотрела на живого, смуглого и теплого Женю. Саша снова злилась, но еще хотела плакать. После Джумбера ей весь день хотелось плакать.

Интересно, каково это – быть человеком, который ничего не может сказать? Сегодня Саша оставила треть своего кваса Жене, он все выпил почти одним глотком, оказалось, что очень хотел пить. Если бы Саша не дала ему попить, он бы так и мучился. Слушает ли Женя, когда говорят о нем? Что он чувствует? И почему он так привязался к этой радиоточке? Вдруг он сидит и представляет, что это его голос спокойно рассказывает о погоде, о черешневой ярмарке, о курортном сезоне. Потому что чужих голосов ему достаточно, и он отказывается от собственного голоса. Если так, то тут Саша согласна: люди очень много говорят, говорят пустыми словами, всякую чепуху. Может быть, Женя просто не хочет в этом участвовать? Только нет такого голоса, который говорил бы за тебя, Женя, – что́ этот мужик со своей погодой и дурацкими новостями может сказать о тебе? Совершенно ничего. Никто не знает, Женя, какой ты и как тебе бывало трудно. Даже Саша не знает.

Саша отлипла от дверного проема и через два широких шага оказалась у радиоточки. Женя вздрогнул, потому что Саша врезалась в его безмятежность. Саша прислушалась. Села напротив радиоточки. Ей надо было подумать. Женя отвлекал Сашу, просто потому что был рядом и оттягивал ее мысли на себя. Саша выкрутила колесико радио на почти полную громкость. Женя зажал ладонями уши и покачался. Ушел в свою комнату, ему стало слишком шумно. Саша подвинула к себе блокнот с ручкой и стала чертить круги. Писать время. Слова. Погода. Новости. Репортаж. Опрос. Опрос, опрос. В Саше задергалось все московское и полезно-практичное, она сразу думала о том, что называется маркетингом, и о том, что называется пиаром, Саша вспомнила, как полгода бегала по Москве с заданиями от редакции, откуда ушла, так и не сумев там засверкать ярче всех, и зажила в огромной и продающей все на свете корпорации. Идеи, воспоминания и что-то похожее на работу заплясали в Саше так живо, что когда она заморгала совсем медленно и увидела за окном ночь, то удивилась, не обнаружив вокруг себя модного краснокирпичного офиса.

Саша продолжила черкать в блокноте и на следующий день, за завтраком. Потом снова стало душно, и Саша поняла, что эту духоту ей не победить, в ней можно разве что поковыряться ложкой и сдаться.