Южный Ветер

Сашины и Женины соседи, которые не работали днем и не владели кондиционерами, в жару выходили сидеть под виноградником. Виноградники здесь были в каждом дворе, и не потому, что южноветровчане так любили виноград, а потому, что он быстро разрастался и наслаивался на простой каркас, укладывался широкими листьями и консервировал под собой прохладу. Все приподъездные лавочки с утра занимались пенсионерами, потом выходили люди помоложе, но уже со своими табуретками. Выкатывался вместе с детской коляской и молодой мужчина, печальный, печальнее соседки, про которую говорили, что к ней постучался Альцгеймер, и сидел там же, потряхивая коляску и вычитывая что-то в своем телефоне.

Саша решила сделать как все: вынесла из квартиры стул, уместила его на мелких камнях, потом спустила со второго этажа себя, еще один стул и Женю. Женя смотрел на виноград, коляску, свои кеды, внутрь себя и, конечно, молчал. Саша закинула ногу на ногу, голень на коленку, хотя была в сарафане, сверху уложила блокнот, что-то писала и рисовала, иногда чесала ручкой голову и тоже молчала. Соседи говорили, но мало, как будто берегли внутри себя воздух, чтобы не выпускать его зря. Они смотрели на Сашу. Почти все понимали, кто это. Молодой отец не понимал, он переехал сюда несколько лет назад, к жене, и сейчас хотел что-нибудь незаметно уронить на пол, как-нибудь согнуться, чтобы узнать, видно ли Сашины трусы из-под сарафана, но боялся этого желания и приминал его в голове как только мог. Все остальные хотели разузнать что-нибудь о Саше, матери, похоронах, наследстве, Жене, но надеялись, что первым заговорит кто-то другой.

– Ну надо же, какая стала. Холеная, как не отсюда.

Это сказала старушка, которая, несмотря на жару, все равно намотала на голову платок. Саша знала, что только в Москве можно жить и не разговаривать с соседями, а здесь ты всегда заметна, всегда обсуждаема, особенно если молодая и красивая, значит, ты или шлюха, или стерва. С соседями здесь нужно быть вежливой и милой, чтобы на тебя не свалилось что-нибудь неожиданное и неподъемное, чтобы менты не стучались первым делом в твою дверь, а если вдруг Женя в какой-то момент заорет, чтобы менты вообще не приезжали.

– Спасибо, тетя Маша. Я жила в Москве, теперь вернулась.

Тут же все подвиноградные люди захотели с ней поговорить. Еще одна пожилая женщина, без платка на голове, сказала, что Женька-то, смотрите, улыбается, при матери таким довольным не был. Выходит, разница все-таки есть. Мужчина, трясущийся вместе с коляской, спросил, кем Саша приходится Жене, он хотел у нее что-нибудь спросить, как-то задеть ее, пусть и словом. Но не получилось, потому что в беседу вставилась третья пенсионерка, сказав, что сестра она ему, выросли здесь оба.

– Сашенька, а как же ты? Не тяжело тебе с ним?

Саша сделала на лице улыбку и сказала, что ей не тяжело и что они с Женей живут хорошо. Бедная девочка, сказал какой-то старик. И его фраза, жалеющая, унизительная, будто поднялась шлагбаумом над беседой. Потому что подвиноградные люди, будто сговорившись заранее, какой нарратив расстилать перед Сашей, стали выбрасывать в нее слова, которые Саше совсем не нравились. Тебе бы самой жить, детишек растить. Да, а возится-то со взрослым парнем, который сам как ребенок. Вот уж точно, замуж бы ей. Замуж. А как тут замуж выйдешь. Никак не выйдешь. Бедная девочка.

– У меня все хорошо.

Улыбка по-прежнему лепилась к Сашиному лицу, но само лицо уже не старалось выглядеть радостным. Ты молодец, девочка, молодец. Мать бы гордилась, да. Она всю жизнь ему посвятила. А что случилось с вашим Женей?

– Ничего не случилось, с Женей все в порядке.

Саша больше не улыбалась. К ней придвинулась бабка с красным каре и будто бы упрекнула. Как же ничего не случилось, Сашенька, он же сам ничего теперь не может, за мамкину юбку только и держался. Саша выдрала красный клок волос и бросила его в лицо деду. Потом пнула под коленку молодого отца и плюнула в его коляску. Конечно, это были фантазии.

– Женя такой, какой есть. Вам-то какое дело?

Сашина вежливость провалилась в ее черное. Ой, девочка, что ты. Мы же обидеть не хотели. Не хотели, точно не хотели. Ты уж прости. Мы же спрашиваем, вдруг помощь какая нужна. Да, такой брат – это все-таки обуза.

– Кто бы говорил! Вам же самим скоро понадобятся подгузники для взрослых. Женя, если что, ходит в туалет сам.

Саша опустилась к блокноту и продолжила писать и черкать, как будто ничего и не случилось. Женя все так же рассматривал виноградные листья. Соседи заохали, зашипели, заговорили быстро-быстро, но Саша не слушала, она выхватила только одну фразу, что она, Сашка, как была злющей, так и осталась, люди не меняются, ей-богу. Не меняются, а потом умирают, подумала Саша. Она не стала подниматься в квартиру и решила дальше сидеть под виноградником, этот подъезд и ее тоже вообще-то.

За ужином, распиливая вилкой котлету, Саша взяла свободной рукой телефон и загуглила название радиостанции, которое выпрыгивало из речи баритонящего ведущего один раз в три минуты. Прочитала, что «Южные волны» – это единственное радио на все курортные города, а его вышка почему-то торчит из Южного Ветра, и к ней лепится редакция. Потом, сунув в рот сразу две четвертинки помидора, Саша поискала в соцсетях сотрудников радио. Нашла около пятнадцати, некоторые, не стесняясь, указывали, что также ведут соцсети южноветровской администрации или пишут в местную газету. Саша отфильтровала страницы так, чтобы остались только мужчины, и выбрала из них молодого, с большим количеством снимков и словом «продюсер» в графе про работу. Продюсера «Южных волн» звали Антоном, он часто фотографировался в темных очках и подкатывал рукава своей белой рубашки. Саша написала ему, что работала на радио в Москве и хотела бы сделать деловое предложение, в этом же сообщении пригласила его в кофейню. Отправила и развернула на весь экран аватарку Антона, где он стоял возле дорогущей бэхи, но не касался ее телом. Этот точно ей ответит.

На следующий день Саша проснулась поздно: специально не поставила будильник. Кислород в комнате почти закончился, за стеной топал Женя, на улице детские ноги колотили по мячу. Саша открыла балконные двери и поняла, что кислород закончился во всем городе. Она вернулась в кровать и включила интернет в телефоне – в него тут же упал ответ от Антона. Он писал очень вычурно, многобуквенно, запятых ставил чуть больше, чем нужно. Саша перечитала дважды, чтобы понять: Антон заинтересован в их встрече и хвалит кофейню, в которой они непременно встретятся. Саша напечатала короткое сообщение с датой и временем, затем крикнула Жене: «Пойдем погуляем!»

Саша и Женя сходили в хозяйственный магазин, потом в косметический, потом попрыгали по всем маленьким магазинам, что торчали в первых этажах панельных домов, стоящих у площади. Саша приобрела свечи с запахом и цветные носки для Жени, утрамбовала все в сумку. Вышли к самой большой детской площадке в городе и купили там сладкой ваты: она стала кукожиться и коричневеть почти сразу. Помыли руки в фонтане и даже не повернулись к деду, который их за это отчитал.

Когда Саша и Женя подошли к своему двору, они услышали бабахающую музыку. Женя не любил никакой музыки. Он положил ладони на уши и пошел за Сашей к подъезду, проползая через шум. Они увидели, что музыка вырывается из красных «жигулей» – старой, чуть помятой машины, но чистой и даже как будто отполированной. На ее капоте сидели две девушки, рядом стояли три парня, один из них курил. Они кричали что-то друг другу в уши и показывали экраны телефонов. Под виноградником остались только две пожилые женщины, без платков, в летних халатиках, они были хмурые и стойкие, смотрели перед собой и никуда конкретно.

Увидев Сашу, курящий крикнул, эй, подойди. Саша ничего не стала кричать, и тогда курящий повторил, эй, ты глухая, что ли. И Саша показала ему средний палец, потому что ничего лучше не придумала и вообще хотела домой, чтобы снять босоножки на каблуках и содрать с мокрой кожи платье. Девушка на капоте закатила глаза, курящий дернулся и полез в машину, и тогда музыка стала еще громче. Саша зашла под виноградник и услышала, что женщины как раз спорят, вызвать ли им участкового. Одна не хотела, а вторая считала, что участковому Сережке все равно заняться нечем.

Саша зашла в подъезд и поднялась домой. Окна их с Женей квартиры таращились во двор, поэтому музыка забивалась в комнаты и отпрыгивала от стен. Женя продолжал сжимать уши и стал нехорошо подергиваться. Саша прямо в босоножках прошлась по всей квартире и закрыла окна. Стало чуть тише. Женя сел на табуретку у двери, и Саша помогла ему снять кеды, он уже сам снимал кеды и иногда их даже сам надевал, но сейчас его руки были заняты ушами, Саша это понимала. Только после этого она избавилась от каблуков, размяла стопы и пошла переодеваться в домашний сарафан. Женя в уличной одежде лег на свою кровать и накрыл голову подушкой.

Квартира стала нагреваться и вываривать из себя кислород. Саша хотела умыться, но посмотрела на свое отражение и решила, что еще немного побудет накрашенной, поэтому намочила водой только грудь и шею. Она легла на диван и взяла телефон, чтобы почитать новости. Потом встала и походила по комнате. Сняла с полки книгу. Поставила на место. Музыка забивалась в квартиру через щели и стекла, а воздух почему-то нет. Саша залезла в холодильник, сунула туда голову и постояла так несколько секунд. Потом вытащила пакет с черешней. Налила воду прямо в пакет, поболтала ее внутри и выпустила в раковину. Вышла на балкон и закрыла за собой дверь. Навалилась на балконные перила и стала запихивать в рот сразу по три ягоды. Саша жевала черешню, жевала сразу по несколько штук, так что губы ее были красные и блестящие, сок вытекал из уголков рта, и Саша слизывала его языком. Она хмурилась и смотрела на людей возле машины, косточки складывала в ладонь, а когда их набиралось штук десять или больше, Саша зажимала по одной между большим пальцем и указательным и выстреливала вправо, пытаясь попасть в фонарный столб у подъезда. Сначала ничего не получалось, но потом Саша пристрелялась, и, когда она попала косточкой в столб шесть раз подряд, во двор впрыгнула полицейская машина.

Музыку сразу же выключили. Саша услышала, как орет цикада. Из машины вышел мент и стал что-то требовать и хамить. Девушки опустили головы, парни, все сразу, курящие и некурящие, встали между ними и участковым, заговорили что-то возмущенно про то, как можно включать музыку в это время, законом не запрещено, значит, можно, так даже в школе говорили. А мне не запрещено отвезти вас всех в отделение. На каком основании? Основание всегда найдется, хочешь, у тебя в кармане найдется?

Потом были еще какие-то неприятные слова, Саше стало скучно, да и голову напекло, поэтому она уже не вслушивалась и продолжила пулять косточками в столб, чтобы допулять их все и немного полежать. Красные «жигули» уехали, мент обошел свою машину и повернулся лицом к пенсионеркам. Пока он говорил женщинам, как они правильно сделали, что его вызвали, что это его работа – спасать граждан, а может, и призвание, Саша целилась в мента косточкой, будто хотела выстрелить. Он снял свою фуражку и увидел Сашу.

– Чего?

– Чего? – переспросила Саша.

– Саша?

– Саша! – Она пульнула косточкой в сторону мента.

– Спускайся давай!

Саша вытряхнула черешневые косточки на улицу, обтерла одну ладонь о другую, ушла с балкона, оставила его открытым, взглянула на Женю, который лежал уже на подушке и смотрел перед собой, быстро сполоснула руки в ванной, почему-то не посмотрела в зеркало, натянула кеды прямо на босу ногу, зашнуровывать не стала и спустилась вниз – в домашнем сарафане, слегка растрепанная, губы все в бордовом соке.

Однажды училка начальных классов придумала сделать доску позора и писать на ней имена тех, кто кричал на уроке, не сдал тетрадь, отказался счищать с линолеума жвачку, ел под партой булочку, принес в школу игральные карты. За одну провинность получали только выговор, за две – запись в дневнике, но если ты косячил постоянно, твое имя появлялось на доске позора. Сережино имя с нее никогда не стирали, как и Сашино, хотя в основном там отмечались мальчишки или, как тогда говорили, пацаны. Смысл доски позора был не очень ясен, пацаны иногда даже гордились своим именем на ней.

Поздоровались, Сергей назвал ее «Сашкой», и это было, в общем, ничего. Саша улыбалась, она пока не знала, какие чувства испытывает к Сергею, но почему бы и не улыбнуться.

– Где была? Я слышал, в Москве?

– Ага.

– Вот все в эту Москву едут, но там же жить невозможно. Помойка, большая деревня.

Говор Сергея был очень южным, гласные растягивались одинаково, что в начале слова, что в конце, а интонация уходила вниз, как будто чуть обиженно. Саша удивилась, что не замечала этого в детстве, хотя она, наверное, и сама говорила так же.

– Сереж, а ты откуда знаешь?

Саша поняла, что Сергей ей все-таки не нравится, хотя поговорить с ним почему-то хотелось.

– Так это все знают, только ты не знала, так а это, я думал, что ты уже сто лет как замужем, за каким-то москвичом богатым.

Сергей поправил свой ментовский ремень и шумно прогнал слюну через зубы.

– Нет.

Саша ответила без какой-либо эмоции.

– А чего, может, бросил?

Сергей достал из кармана плоский телефон, дорогущий, без царапинок, поместил его между большим и средним пальцами и стал прокручивать, как бы чуть подбрасывая. Саша тянула губы в ширину и молчала.

– А ты почти такая же тощая, как в школе!

– Ага.

– Ну чего, может, номерок мой запишешь? Вдруг проблемы возникнут, ну, или скучно станет.

Саша решила, что Сергей ее совсем бесит.

– Сереж…

– А?

– Телефончик-то в кредит взял?

Саша улыбнулась зубами. Сергей стер с лица все, что на нем было заигрывающего и приглашающего, сдвинул брови, осмотрел Сашу, сделал шаг назад. А тебя только деньги интересуют, да? Ага. Ладно, увидимся еще, москалька.

Саша засмеялась и отвернулась, чтобы идти домой. Сергей сел в свою машину, которая почти сразу зарычала, и покатился. Саша остановилась у подъезда, чтобы почесать голень, на которой вздулся комариный пузырь, и увидела осуждающее лицо подвиноградной соседки.

– Сашенька, ну чего ты такая грубая! Могла бы повежливее, мужчина ведь, хороший мужчина, работа у него вон какая.

– Да, теть Ларис! Петька парень неплохой, только ссытся и глухой.

Сашу не слишком взволновала встреча с Сергеем, хотя они росли вместе и не виделись одиннадцать лет. Но Сергей случайно выдернул из Саши картинку, на которой он вырастал из своего детского гибкого тела и превращался во что-то большое, высокое, сильное, затянутое ремнем и наглое; что-то, что может быть опасным; что-то, что не стоит подпускать к себе близко; что-то, что так и умрет, сжатое в ремень.

Саша поднялась в квартиру, открыла все окна, поправила диванное покрывало. Вспомнила, что снова не полила цветы, вероятно, скоро их все придется выбросить. Она взяла пластиковую бутылку, побрызгала из нее водой в горшки, потом запустила стиральную машинку, потом поскроллила ленту в «Фейсбуке»[1], куда она никогда ничего не писала, потом подогрела суп, поела вместе с Женей и вымыла посуду. После этого Саша встала посреди большой комнаты, где теперь спала, и решила, что не обязана заботиться еще и о каких-то там цветах, которые напихала в квартиру ее мать, и по очереди вынесла в подъезд все горшки, расставив их по подоконнику и под ним. Женя после обеда сидел в кресле, он следил за Сашей и каждым горшком, затем встал, пошел в ванную, взял тряпку для пыли, намочил ее под краном и выжал, снова сел в кресло. Когда Саша отнесла последний горшок и вернулась, Женя протянул ей мокрый комок. «Женя, ты молодец, спасибо», – сказала Саша, взяла тряпку и стала тереть подоконник. Каждый раз, когда ткань чернела, Женя брал ее, чтобы помыть в раковине, и возвращал Саше. После уборки Саша попыталась позвонить в больницу, у нее был только номер общего телефона, но трубку никто не взял – наверное, уже было поздно.

Когда Саша с Женей снова пришли в Суворовку, это было утром, Джумбер находился в своем кабинете – долго с кем-то разговаривал, пришлось подождать. Саше хотелось скорее забежать и рассказать все, что она придумала, поэтому ожидание схватило ее за плечи и трясло. Саша не пустила Женю исследовать дневной стационар, а попросила его зайти к Джумберу вместе. Когда кабинет освободился и Джумбер пригласил Сашу, она сорвалась с места, случайно задев Женю.

Джумбер протянул руку Жене, сказал, что рад его видеть снова, Женя тоже протянул руку и сжал ладонь врача, все выглядело так, будто они встретились в офисной переговорке и совершают обычный корпоративный ритуал. Затем Джумбер так же обыденно протянул руку Саше, что, как подумала сама Саша, казалось немыслимым жестом здесь, в южной провинции, и в то же время выглядело красиво и аккуратно. Затем Джумбер пригласил всех сесть, опустился в свое кресло и сложил на столе руки.

– Мы откроем радиокружок, где авторами будут только пациенты психиатрической больницы, они будут делать передачи о своей жизни.

Саша сама себе напомнила школьницу-отличницу, поэтому решила дальше говорить чуть более сдержанно, по-взрослому.

– Прекрасная идея, Саша! Я согласен!

Врач хлопнул ладонью по столу, Саша поняла, что это он изобразил нарочно, с иронией, только она не поняла, согласен ли врач с идеей.

– Вы шутите? Или честно говорите?

Отличница!

– Честно говорю, Саша, хорошая идея. Только расскажите подробнее.

– Я имею в виду, что пациенты будут делать передачи для радио «Южные волны». Начнем с простого, со стрит-токов например, это когда корреспондент задает один и тот же вопрос разным людям и из этого делается короткая нарезка из ответов. Потом попробуем что-нибудь посложнее, может репортажи, тут все зависит от команды и…

– Саша, простите, что перебиваю: а радио «Южные волны» согласно взять такие передачи?

– Я почти договорилась.

– Это очень хорошо.

Джумбер посмотрел в потолок и втянул нижнюю губу под верхние зубы, явно готовя ответ. Саша решила не перебивать.

– Я мечтаю о том, чтобы люди, то есть все люди, понимали ментальные расстройства как заболевание, а не как нечто страшное, небезопасное. Представляете, как было бы хорошо, если бы все знали, что пациенты психиатрической больницы ничем не отличаются от пациентов кардиологии. Большинство заболеваний и там, и там – хронические. Но есть и полностью излечимые. В обеих этих сферах есть лекарства, которые вылечивают или уводят в долгую ремиссию, а есть печальные, инвалидизирующие случаи.

Саше и самой страшно надоело говорить всем, что Женя нормальный, не инвалид и не сумасшедший.

– Саша, а радийный опыт у вас есть?

– Да, я студенткой проходила практику на радио. Умею пользоваться техникой и понимаю, как делать передачи.

– Тогда мне нечего добавить. Вы умница.

Саша заулыбалась, ее, возможно, никогда не называли умницей, либо называли так давно, что Саша не помнила. Она посмотрела на Женю и увидела, что тот тоже выглядит очень довольным. Она ощутила единство с Женей, только вот единство было какое-то позабытое, из детства. Они оба сейчас выглядели как дети. Саше захотелось как-то это обрубить.

– Я хотела попросить вас кое о чем, раз мы теперь будем работать вместе.

– Слушаю вас.

– Я больше никогда не хочу говорить с вами о матери. Я хочу ее забыть.

– Понимаю. А про папу поговорили бы?

Саша посмотрела в окно за спиной врача.

– Поговорила бы. Но не с вами.

Саша не могла бы говорить о папе с человеком, который заменяет «л» на «в».

* * *

Во втором классе Саша продолжала быть отличницей, правда, делала это уже не специально. Ей нравилось, когда ее хвалил папа и в конце четверти покупал редкие сладости, но цели получить пятерку, похвалу или шоколадку у Саши не было, это ей наскучило еще в прошлом году. Просто учебники были тоненькими и крупным шрифтом, таблица умножения как-то сама запрыгнула в голову, окружающий мир вообще можно было не учить, он же и так окружал Сашу и был понятным, а книжки читались одна за другой, потому что были намного интереснее школы и квартиры – больше Саша толком нигде не бывала. Иногда возникали проблемы с уроками труда, потому что Сашу раздражало все это рукоделие, но кто же ставит четверки за поделки и аппликации, особенно во втором классе.

Друзей у Саши по-прежнему не было, рассказывать истории так, чтобы облепляться одноклассниками, ей тоже наскучило, как и выбирать изгоев, приближенных, чередовать их и смотреть, к чему это приведет. Сашу уважали в классе, кто-то ею восхищался, была даже девочка, которая записывала за ней всякие меткие словечки и потом разучивала их, но сама Саша, кажется, даже не замечала этого.

Каждый день Саша просыпалась от телевизорного шума и кухонного грохота, ела кашу или бутерброды с маслом, пыталась выгнать из головы боль, которая появлялась из-за утренних звуков, сама одевалась, сама брала заготовленный с вечера портфель и выходила из дома. Путь в школу и из школы был самым интересным, что проживала Саша за весь свой день. Она выбирала разные тропинки, пролезала через заброшку, останавливалась и глядела в небо, потом выходила на широкую улицу и рассматривала Остапку. Саша много фантазировала. Как она находит в кустах маленького олененка и втайне от всех выкармливает его молоком, как начинается война и Саша уходит на фронт добровольцем, как она откапывает в заброшке древнюю книгу и становится волшебницей, как случается теракт и Саша чудом спасается, как недавно пропавший без вести Сергей Бодров – младший спускается с гор и Саша помогает ему вспомнить, кто он такой.

В школе было муторно, одинаково, то тихо, то шумно, то доска, то коридор, то булочка с изюмом, то рыбная котлета, то одноклассник, то одноклассница. Саша слушала все, что говорила учительница, и записывала все, что надо записывать. Она читала учебники и делала домашние задания, ходила в школьную библиотеку и заполняла дневник. И так целыми днями. Еще были вечера с Женей и иногда с папой. Случались фильмы по телевизору, по выходным, бывало что-то интересное во дворе за окном. Но Саша думала, что, пока дождешься вечера или выходных, можно высохнуть от всего этого школьного и квартирного.

Сразу несколько одноклассников Саши родились в начале марта или в конце февраля, в зародыше южноветровской весны, которая вполне совпадала с календарной. Уже были какие-то травинки и бутончики, солнце и сухой асфальт, а кое-где лужи. Одноклассники Саши считались еще маленькими детьми, поэтому в свой праздник они приносили кульки с конфетами, печеньем и иногда бутылки лимонада. Вместе с другими детьми Саша задерживалась после уроков, чтобы поесть сладости и запить все сладкой водой. Она оживлялась во время этих праздничков и начинала много говорить, шутить и даже участвовать в конкурсах. Ей тоже хотелось бы угостить всех в свой день рождения, но он был летом, да и вряд ли мама собрала бы для нее пакет со сладостями, так что, может быть, все к лучшему.

Пятого марта день рождения был у Эли. Вместе с ней в классе появились целых два ящика лимонада, три пакета со сладостями и большой торт в коробке. Все это притащили крепкий черноволосый папа Эли и ее улыбчивая, обвешанная золотыми украшениями мама. Они по очереди поцеловали дочку и ушли за несколько минут до первого урока. Тогда все, а особенно девочки, заметили, что Эля держала в руках.

Это была самая настоящая Барби. Не та, которая с рынка, то есть с очень мягкой головой, залезающим за все анатомические границы макияжем, слишком жесткими волосами и безвкусным нарядом. А настоящая Барби, привезенная, наверное, из Арабских Эмиратов или из Москвы. Очень красивая, идеальная, на роликовых коньках, в шлеме и с рыжими, а не бесцветными волосами. Девочки обступили Элю и начали стонать и охать, притворяясь, что им просто нравится Барби, что они совсем не завидуют Эле. Саша никогда в жизни не видела таких игрушек. У нее самой была потрепанная Барби, похожая на школьную буфетчицу Катьку, для своей Барби Саша раньше пыталась сделать приличное платье то из носка, то из носового платка.

– Эля, а можно ее подержать? – спросила Саша.

– Можно, только аккуратно, – сказала Эля и дала Саше куклу.

– Такая тяжелая, прямо вообще, – Саша удивилась, потому что ее собственная Барби была совсем невесомой. – Очень красивая. Спасибо, что дала подержать.

– Если хочешь, можем поиграть вместе на перемене.

Саша кивнула, отдала Эле куклу и села за свою парту. Барби качалась в девчачьих ладошках, кочевала от одного восхищенного лица к другому. Мальчишки бегали в коридоре или занимались чем-то своим за партами. Вошла учительница, приказала закрыть окно и начала урок.

Саша чувствовала себя так, будто идет по болоту, ее ноги вязнут в грязи, мокрое платье липнет к ногам, а схватиться она может только за учебники и тетрадки. Правда, теперь рядом с ними как будто была Элина Барби. Она носилась на своих розовых роликах перед Сашей, но была такой проворной, что не давала себя поймать. Саша думала о Барби и чувствовала, как внутри нее что-то елозит.

После четвертого урока Сашин класс цепочкой пошел на обед. Саша прилепилась к самому концу и, не пройдя даже десяти шагов, отлепилась и побежала обратно в класс. Она подошла к парте Эли: там, укрытая носовым платком, на пенале устроилась Барби, которую Эля, видимо, уложила спать на время обеда. Саша взяла Барби за голову, подошла к стеллажам в конце кабинета, открыла шкафчик внизу, где были какие-то старые тетради, и закинула куклу в глубину, за стопки. Потом выбежала из кабинета и догнала свой класс почти у самой столовой.