Южный Ветер

Ему поддакнула девочка с двумя пушистыми хвостиками:

– И мне интересно! Пожалуйста, пусть расскажет!

Учительница сложила на столе руки и нахмурилась:

– Ладно, Саша, продолжай. Но перестань привирать!

– И тогда Олег отдал своего коня слугам и приказал кормить его самыми лучшими травами и поить его самой вкусной водой. Больше они никогда не виделись…

Сережа с предпоследней парты возмутился:

– И все? Олег не умер?

Саша прикрыла глаза, сделала паузу и продолжила:

– Прошло много-много лет. Олег стал совсем старым и весь покрылся белой-белой сединой. Он захватил все-все княжества и государства, до которых могла дойти его армия, и стал хозяином всех-всех морей, куда могли доплыть его огромные корабли… И вот однажды, когда Олег праздновал победу в войне со своими солдатами, он вдруг вспомнил про своего коня. Олег позвал слуг и спросил, что с ним стало. И тогда ему ответили, что конь давно умер мучительной смертью…

– Не придумывай! Обычной смертью он умер! – возмутилась учительница.

– Конь давно умер обычной смертью в самом расцвете конячьих лет…

Учительница охнула и хлопнула ладонью по столу. Несколько ребят захихикали.

– Олег разозлился! – вскрикнула Саша. – Ведь старик показал ему на коня! Как он посмел! Надо найти этого колдуна и отрубить ему голову!.. Но сначала… подняться на холм, где лежат огромные кости красноглазого коня, чтобы попрощаться с ним…

– Все, Саша, заканчивай! – прервала рассказ учительница.

– Так нечестно! – возмутился Сережа с предпоследней парты.

– Тогда ближе к делу!

– И вот Олег отправился на могилу коня… – Саша снова заговорила плавно и низко. – Он увидел кучу костей, которые клевали стервятники. Олег поставил ногу на огромный череп и закричал: «О, мой конь, как несправедлива жизнь! Я найду этого колдуна и отомщу ему!» – Саша подняла вверх руки и погрозила потолку кулаками. – Как вдруг! Из черепа выскочила черная-черная змея и прыгнула на Олега! «А-а-а, о боже, как мне больно!» – закричал Олег…

– Так, все! Быстро садись на место! Живо! – Учительница вскочила со стула и показала Саше на ее парту толстым пальцем, пережатым уродливым перстнем.

Саша ничуть не расстроилась. Улыбаясь, она прошагала к своему месту, с прямой спиной села на стул и сложила перед собой руки – прямо как девочка с обложки букваря.

– Саш, а что с Олегом, умер? – привстал со своего места Сережа.

– Заканчивайте!

Саша обернулась и прозвенела Сереже:

– Умер в страшных мучениях!

Класс затрясся от смеха. Учительница затряслась сама по себе. Она подбежала к невозмутимой Саше и объявила:

– Дневник на стол! Я ставлю тебе два за поведение!

– А за внеклассное чтение?

– А за внеклассное чтение… четверку! Ты очень много напридумывала! Ты хоть знаешь, кто такие хазары?

– Нет. А вы знаете?

Учительница схватила с Сашиной парты дневник и отправилась за свой заваленный книжками и тетрадками стол, чтобы исцарапать бумагу красными словами, за которые Сашу в субботу отругают так, что она даже заплачет.

Если во дворе другие дети могли игнорировать Сашу, то в школе им приходилось иметь с ней дело каждый день. Иногда Саша перебивала мямлящих одноклассников и выкрикивала правильный ответ, подшучивала над чьей-то прической или без спросу хватала чужую тетрадь и высмеивала ошибки. Часто она собирала вокруг себя группки детей, увлекая их выдуманными историями, которые выдавала за настоящие, но могла произвольно выбрать изгоя и не пустить его в круг слушающих. При этом изгои постоянно менялись, и не допущенный вчера, но допущенный сегодня был так рад, что забывал про свою обиду. Саша многим нравилась, но друзей у нее по-прежнему не было, хотя неизвестно, хотела ли она вообще иметь друзей.

Саша знала, что отличается от одноклассников. Иногда ей казалось, что она какая-то сумасшедшая, а когда настроение было чуть лучше, Саша думала, что она просто взрослая, взрослее всех на век. В ее голову часто запрыгивали странные картинки. Когда Саша сидела за партой, она могла вдруг увидеть голубокожую учительницу в гробу или заколотого ножом одноклассника. Сашу мало беспокоило все, что происходило вокруг нее, но она всегда, с младенчества, жила в увядающем мире, в месте, где все конечно и все скукоживается, все тлеет и умирает. Ее не пугали картинки смерти, она бы не пожалела учительницу, если бы та и правда умерла; Саша точно знала, что, если какого-нибудь пацана-ровесника действительно убьют, она будет тем человеком, который сможет просто вызвать полицию и дождаться ее, сидя рядом с трупом.

Единственное, что пугало Сашу, еще когда она была ребенком, – это масштаб смерти, ее повсеместность, обязательность. Саша удивлялась тому, что все могут спокойно обсуждать свои планы, даже надеяться на что-то, хотя все вокруг постоянно рушится и разваливается, прямо у них на глазах. Когда Саша была совсем маленькой, детсадовской, она расстраивалась из-за того, что сама является частью жизни, целью которой всегда будет смерть, что она не может выпрыгнуть, сбежать куда-то еще, в менее безжалостное место, что она, Саша, умирает.

Саша помнила, как однажды в садике потянулась за булочкой и заметила свою руку, маленькую и тонкую, потом увидела, как рука становится большой, костлявой, морщинистой. Саша смотрела на свою руку и пыталась запомнить ее крохотной, детской, начинающей.

Но страх перед человеческой смертью мучил Сашу не слишком долго. Как-то, лет в шесть, она проснулась и почувствовала себя мудрой и бесстрашной. Она испытала уважение перед умиранием, даже трепет, и поэтому будто пожала ему руку. Перед величием всеобщего конца какие-то маленькие чьи-то там смерти были незначительны, и Саша решила, что долгое умирание может быть вполне приемлемым и красивым, даже веселым. В конце концов, там, где все безнадежно, можно делать все, что тебе захочется.

К первому классу, когда другие дети узнавали, что значит быть чужим или грустить в одиночку, Саша успела подружиться с самой смертью, и такие мелочи, как слезы из-за отметок, которые частенько брызгали из глаз одноклассников, Сашу разве что смешили или вызывали в ней презрение: это зависело от того, в каком настроении она была. И поэтому Саша спокойно наблюдала за прыгающими картинками, на которых корчились в агонии одноклассники, а остывшая учительница плыла в гробу.

Однажды, когда весь класс толпился перед спортивным залом, Сережа подошел к группе из четырех девочек, разговаривающих между собой, и толкнул самую смуглую из них. Девочки заверещали, окружили Сережу и стали лупить его ладошками. Сережа вынырнул из оцепления и крикнул:

– А че вы с этой чуркой разговариваете? Пусть идет на рынок торгует!

После этого Сережа посмотрел на Сашу и улыбнулся, ожидая, видимо, ее одобрения. Саша заметила это и сказала так громко, что услышали все:

– Сережа, ты тупой! Это твоя мать на рынке торгует. Значит, ты там будешь, а не Эля!

Несколько человек отвернулись, будто ничего не слышали. Но большинство засмеялись тем издевательским и гнусным смехом, на который способны только дети. Сережино лицо превратилось в серую тряпочку, он стал озираться и хлопать ртом. Тут вышел физрук – открыл дверь спортзала и рявкнул, что пора заходить.

В раздевалке к Саше подошла Эля.

– Спасибо, что заступилась, – сказала она.

– Я заступилась, потому что ты слабая, так что не за что, – ответила Саша и стала вытряхивать из пакета форму.

В конце зимы Саша выиграла школьный конкурс чтецов среди младших классов, для которого выучила стишок про весну, и папа подарил ей большую шоколадку с кусочками вишни. Она продолжала учиться на одни пятерки, хотя похвал в дневнике стало меньше. Мама, видя успехи дочери, бормотала: «Угу, поведение бы еще поправить». Из-за Сашиного поведения маме иногда приходилось – хотя совсем не хотелось, проблем и без нее было много – вникать в Сашину жизнь, чтобы наказать дочь, выкричать все плохое. Саша почти не разговаривала с мамой, потому что запаковывала молчанием свой страх. Но однажды, когда мама узнала, что Саша на физкультуре залезла куда-то, куда нельзя было залезать, и отказывалась спуститься, мама взяла резиновую скакалку и хлестнула ею несколько раз по Сашиной спине. Мама почувствовала, как ее злость вылетела огромным комом, огромнее, чем после крика, а Сашин страх замер, сдох и выпарился, и тогда Саша навсегда перестала бояться мать, но разговаривать с ней тоже не начала, потому что молчанием так же хорошо запаковывалось и отвращение. Это новое, совсем другое молчание пригождалось Саше и дальше, каждый раз, когда мать делала ее телу больно.

Папа будто бы не замечал ничего плохого, он продолжал сиять и рассказывать соседям, какая у него умница Саша. Женя тоже радовался за Сашу, а она проводила с братом все свободное от уроков время и на самом деле тоже ждала вечера, когда они смогут остаться в комнате одни. Он же в своем детском саду считался самым аккуратным и послушным. Женя мог часами лепить из пластилина, хотя другим детям это занятие надоедало уже через несколько минут. Родители были этому рады. Мама часто говорила: «Такой спокойненький, не то что Сашка!»

* * *

Когда Женя упал под стол и Саша вызвала скорую, все закончилось нормально. Еще до приезда медиков Саша сунула Жене под нос вонючую нашатырную ватку, и Женя, поморгав, приподнялся на локтях. Приехавшие врачи немного похамили Саше, послушали сердце Жени, прогрубили что-то про психиатра и уехали. Но на следующий день Женя ничего не ел и лежал, поэтому Саша позвонила его врачу, а еще через день они снова сидели в кабинете с видом на психбольничную идиллию. Там Саша сказала, что Женю должны определить в дневной стационар на реабилитацию, врач снова ответил, что мест нет. Тогда Саша сказала, что это необходимость, а врач ответил, что не может взять и нарисовать свободное место.

– Неужели ему не найдется стульчика в музыкальном классе?

– Дело не в этом, у каждого больного есть оплачиваемое государством место. Это и завтраки с обедами в столовой в том числе.

– Да к черту обеды! Я не могу его оставить ни на минуту!

К тому же Саша думала о более основательном врастании в Южный Ветер. С ее приезда прошло всего две недели, цифры в эсэмэсках от банка были еще даже шестизначными, но Саша начинала беспокоиться, потому что никаких доходов у нее не было и с круглосуточно ходящим за ней Женей быть не могло.

– Вы можете поставить Евгения в очередь, и, возможно, через пару лет место освободится. А вы не хотите рассмотреть вариант с сиделкой?

Врач выбрал пятнышко на рукаве и начал скрести его ногтем. Саша выкрикнула, что Женя ни с кем не остается, но тут же заметила, что ее наступательная стратегия ни к чему не привела, и решила сделать слова мягче.

– Прошу вас, пожалуйста, придумайте что-нибудь. Мне правда нужна ваша помощь.

– Повторюсь, что мы можем поставить Евгения в очередь…

– Ой, идите вы в жопу, доктор! Бюрократ!

Саша вскочила, а врач отлепил палец от пятна на рукаве и улыбнулся.

– Вы ведете себя как мать.

Открылась дверь, в проходе появился высокий мужчина. Его халат был выглажен и, кажется, накрахмален. Он выглядел совсем нестарым, седины в каштановых волосах было чуть-чуть. Саша случайно подумала, что ее отец был бы сейчас в таком же возрасте.

– Добрый день, – улыбнулся он. – Я проходил мимо и услышал какую-то, кажется, брань. Не расскажете, что происходит?

Услышал. Усвышал. Буква «л» задребезжала и, не успев развернуться и зазвучать как следует, обрезалась и скруглилась буквой «в». Это был едва заметный призвук, совсем не выдающийся, вероятно отшлифованный еще советскими логопедами. Но Саша сразу заметила.

– Объясняю опекуну пациента, что мест в дневном стационаре нет, – сказал Женин врач, который сделался совсем другим перед выглаженным врачом.

– А что, очень надо? – снова улыбнулся мужчина, его низкий голос был похож на далекий майский гром.

Когда Саша и Женя были маленькими, мать издевалась над отцом за то, что он неправильно произносил букву «л». Говорила, как хорошо, что дети не в него, что хотя бы звуки произносят нормально, а не как детдомовцы. Почему детдомовцы?

– Очень надо, – сказала Саша.

– А вы у нас сестра Жени, да?

– Да.

– В Москве жили, да? Учились там же?

– Да, а что? Какая разница?

– Кое-какая есть. А на кого учились?

«У-у-у, опять у нас водочка попвыва», – смеялась мать в те моменты, когда папа ее раздражал, то есть очень часто. Его «л» перекатывалась к «в» куда заметнее, чем у врача. Единственный раз они всей семьей поехали к курортному озеру, и мать, увидев, как тела отдыхающих покачиваются в плоскодонках, несколько раз вспомнила свою любимую шутку.

Папа почему-то все это терпел. Точнее, «терпев», как сказала бы мать.

– Факультет искусств, семиотика и общая теория.

Саша отвечала на вопросы нового врача, но думала совсем не о враче, хотя о нем немножко тоже.

– Прекрасно! Пары по преподаванию были?

Однажды папа сказал, что у него параламбдацизм. Саша была маленькой и подумала, что это какой-то африканский танец, который исполняют на берегу Лимпопо, она как раз заучила «Айболита». Саша удивилась, что такое есть у папы. А потом папа объяснил, что это когда люди не могут произносить букву «л». Тогда Саша вообще не поняла, зачем он это рассказал, да еще и так странно, как будто это важно.

– Были. А вы кто? Почему спрашиваете?

– Я заведующий медико-реабилитационным отделением.

– Понятно. То есть вы здесь главный?

Саше показалось, что в слове «главный» она случайно пролетела мимо буквы «л», хотя это было не так, никакого параламбдацизма у Саши не было. Ей стало неудобно в ее удобной одежде.

– Получается, так, – заведующий улыбнулся еще шире.

– Возьмете Женю?

– Приходите завтра, что-нибудь придумаем. Ладно?

Саша сказала Жене «пойдем» и вышагнула из кабинета, ни с кем не попрощавшись. В комнате остались врач помоложе, который чувствовал, будто его авторитет только что смыли ведром грязной воды, и врач постарше, которого это совершенно не волновало. Еще в кабинете осталась тишина, неприятно бьющая в уши врачу помоложе. Чтобы раскроить ее, врач помоложе спросил, что же собирается придумать врач постарше.

– Занимайтесь своими делами, пожалуйста.

Заведующий медико-реабилитационным отделением вышел, за ним осталась пустота, которую ощутил подчиненный врач. Он встал и открыл окно, чтобы пустоту выдуло сквозняком.

На следующий день Саша и Женя вернулись в дневной стационар. Саша не стала ловить за руку Женю, который снова убежал влево по коридору на пианинное треньканье. Вместо этого она опустилась на бархатный диван, стоящий напротив главного входа, достала телефон и загуглила «психбольница 1 крестопольский край». Значок в правом углу экрана показал букву «Е», поэтому страница не загрузилась. Саша заблокировала телефон, встала и сунула его обратно в карман. Она огляделась и увидела низенькую женщину с большим квадратным задом, склонившуюся над цветочным уголком.

– Простите, а где кабинет заведующего? – спросила Саша.

Женщина выпрямилась, крякнула, повернулась к Саше всем телом и ответила:

– Да вот же он, милочка, справа от тебя.

– Этот? – Саша показала пальцем на самую обычную деревянную дверь.

– Ну да, конечно!

– Странно, даже таблички нет.

– А зачем? Все и так знают.

Саша дернула за ручку двери и вошла в просторную приемную с двумя дверьми по бокам. За длинным лакированным столом сидела полная секретарша в очках на бисерной цепочке. Она смотрела в монитор и медленно водила мышью, изредка щелкая кнопкой. «Пасьянс раскладывает», – подумала Саша и сказала, что у нее назначена встреча с заведующим.

– А кто же вам назначил?

Секретарша не говорила, она квакала будто бы из грязи.

– Заведующий ваш и назначил.

– Яков Леонидович?

Булькающий голос секретарши так хорошо сочетался с ее большими мутными глазами, что Саша случайно улыбнулась.