Подчасок с поста «Старик»

А Недоле так хотелось войти в полное доверие и узнать, каким же вооружением располагают заговорщики, что решил он прихвастнуть.

— Это еще что! Смотрите!..

Снова прилег у пулемета. Несколько коротких очередей, и на синеватом обрыве заалели свежей глиной выбитые пулями крест и маузер, а снизу буквы «Т» и «Н» — Тимофей Недоля.

— Ну и ну! — совершенно искренне удивился Булдыга-Борщевский. — В общем так, Тимофей, — на этот раз и имя не перепутал, — будешь с нами — получишь в награду такое, о чем и мечтать не смел. Ну а если… Мы с тобой на эту тему уже говорили — пожалеешь, что тебя мать на свет родила…

Вытащил из кармана золотой портсигар, достал толстую, по-видимому, еще довоенную папиросу, положил ее на средний и указательный пальцы вытянутой левой руки, тихонько ударил портсигаром по кисти, и папироса, описав плавную кривую, воткнулась прямо в рот штабс-капитана — нехитрый фокус, выученный во время трехлетнего сиденья в окопах под Трапезундом. А Тимофей, как увидел это, сразу вспомнил, где он раньше видел штабс-капитана. Точно, он. И его манера откидывать волосы набок кивком головы, и волчий, сбоку и исподлобья взгляд, и особенно вот этот жест…

…Тогда, стреляя из подвала клуба большевиков, Тимофей и «фронтовик» — ни имени его, ни фамилии Недоля так и не узнал — уложили немало врагов. А потом к часовне на углу Соборной и Херсонской немцы подтянули орудия, и начался обстрел прямой наводкой. Наверху рвались снаряды, что-то рушилось. Послышались стоны, едкий дым пожара пополз в зарешеченные окна.

Когда обстрел немного стих, «фронтовик» подошел к выходу из подвала, нажал плечом на люк.

— Н-да… — негромко процедил он сквозь зубы.

«Ведь мы здесь завалены, замурованы», — догадался Тимофей, и сердце его тоскливо сжалось.

А «фронтовик» ходил по подвалу, трогал решетки на окнах. Около одного проема остановился, с силой стукнул несколько раз прикладом по железным прутьям. Потом подозвал Недолю.

— Иди-ка сюда! Надо донесение отправить… Пролезешь в эту щель? — показал на отогнутый прут решетки.

Тима примерился: голова проходит, значит, и самому протиснуться можно.

— Ты Чигрина [8] знаешь?

— Ивана Андреевича? Ну как же…

— Он должен быть на Кузнечной, там оперативный штаб. Передашь ему.

«Фронтовик» пошарил по карманам, вытащил смятый клочок бумаги, огрызок карандаша. Нацарапал несколько слов, сложил записку.

— На! Как выберешься — сразу же через забор. Напротив немцы с пулеметом, как бы не скосили… Винтовку не бери, обузой будет…

Тимофей выбрался в углубление около окна. Пожал протянутую сквозь решетку руку «фронтовика», выскочил, бросился к забору, перемахнул через него. По каменному верху защелкали пули, осыпало известковой пылью, и что-то больно обожгло щеку. И в тот же миг послышался одинокий выстрел из подвала. Другой выстрел прозвучал, когда Тимофей выглянул со двора на тихую Рыбную улицу.

На Кузнечную прямо пробраться не удалось, кругом стояли немецкие заставы. Спустился ниже, к вокзалу, но и оттуда путь был закрыт, и Тимофей пополз вдоль железнодорожного полотна к Водопою, откуда еще доносилась стрельба.

Около электростанции Тимофей увидел, как отряд немцев ведет двух моряков. Одежда на них порвана, на головах бинты, руки связаны. В одном из них Тимофей с ужасом узнал брата. В безрассудном порыве хотел броситься, крикнуть: «Федор!», да что-то удержало. Но как он сюда, в Николаев, попал? Был же в Севастополе… Вместе с Черноморским отрядом? Говорили, что в нем много николаевцев.

Эх, как Тимофей жалел, что послушал «фронтовика» и не взял винтовку. Сейчас открыл бы по немцам огонь, а там будь что будет. Кинуться так, одному? А что можно сделать? И все же не утерпел, уже когда немцы стали спускаться с насыпи в угольный склад, поднял увесистый камень, бросил. Попал одному в каску и только — бум! Тут же началась беспорядочная стрельба. Несколько пуль просвистело у Тимофея над головой.

«Все кончено… Все кончено…» — повторял он, пробираясь все дальше и дальше к окраине города. И даже слез не вытирал — так велико было горе. После он и вспомнить не мог, как добрался до своих, как нашел командира штурмового отряда Леонтия Рыся. Тот молча взял записку, прочитал:

«Все, Ваня. У нас дело идет к концу. Судя по выстрелам, и на Слободке то же. Сил оказалось маловато. С севера части так и не подошли. Немцы жителям, этого не простят, много крови прольется напрасно. И все-таки не зря взялись за оружие. Пусть знают, что Украина — не плацпарад для них, что их здесь ненавидят и долго им здесь не быть. Мальчонку, что письмо доставит, побереги, кто-то должен наше дело продолжать».

И все. Подпись неразборчива. И совершенно незнакома Рысю. Но Чигрин-то, наверное, ее хорошо знает, раз к нему так дружески обращается этот неизвестный автор письма.

— Хорошо, оставайся в отряде. Записку при случае передам Ивану Андреевичу.

Подкрепление восставшим так и не подошло, часть людей осталась в подполье, а часть отступила. Черноморский отряд Ивана Федько вместе с бронепоездом — по железной дороге, отряд Рыся и другие — пешком на Херсон. Несколько дней сражались с немцами там, а потом к Перекопу, в Крым.

Тимофей Недоля попал в Днепровский отряд, которым командовал черноморский матрос Иван Иванович Матвеев. Парнишка чем-то приглянулся командиру, и тот взял его за вестового.

На четвертый день пришли в именье помещика Фальц-Фейна — Асканию-Нову. Расположились на дневку. Бойцы отряда с удивлением осматривали зеленый остров в степи, диковинных птиц и животных. Старенький сторож, его скоро все стали называть дружески Фомичом, охотно рассказывал, как привозили сюда деревья и животных из всех стран мира. Но с особой теплотой он вспоминал Клима Евдокимовича Сиянко, который с детства начал заниматься разведением в степи птиц и зверей и посвятил этому делу всю жизнь.

— Все это, — обводил вокруг рукой Фомич, — его, Клима, рук дело. Конечно, деньги барина, тут никуда не денешься, а руки — его… Барин-то что, приедет, поглядит, бычку какому хлеба с солью даст. А то все Евдокимыч, царство ему небесное…

Перед вечером прибыл еще отряд. Впереди знаменосец на белом коне, а знамя черное, с черепом и костями. Анархисты. За знаменосцем, на вороных конях, с ног до головы одетые в кожу, красивая смуглая женщина и русоволосый человек с военной выправкой. Следом отряд. Кто — в кожаных куртках, кто — в матросских бушлатах, но у каждого на голове бескозырка, полуаршинные чубы вьются по ветру. А кони как на подбор. В первой колонне все гнедые, во второй — чубарые, в третьей — буланые…

— Маруся Никифорова пожаловала, — сказал кто-то.

— Да не Никифорова, та плоская, как доска, а эта, вишь, какая краля.

— Одного поля ягоды — бандиты…

А кое-кто кричал:

— Эй, клешник, штаны подтяни — потеряешь!..

— Матрос с разбитого корыта, ленточку кверх ногами прицепил!..

— Плавали небось от камбуза до гальюна, только пыль клубами позади!..

Насмешки имели основание — отряд анархистов состоял изо всякого сброда, однако почти все для шика натянули матросскую форму.

Отряд расположился в фальфейновском дворце. А вскоре к Матвееву прибежал Фомич.

— Да что же это такое, товарищ командир! Господа анархисты бизона застрелили, свежуют сейчас. А Клим Евдокимыч за ним в саму Америку ездил, еле достал. Их, говорил, будто и на свете не осталось…

Матвеев встал, поправил ремень на кожаной куртке, проверил маузер, сказал комиссару:

— Пойдем! И возьми еще с десяток человек.

— Можно и мне? — попросился Тимофей.

Матвеев молча кивнул головой.

Во дворе окна ярко освещены. Матвеев толкнул дверь, шагнул в комнату, за ним — комиссар и начальник штаба. Тимофей и остальные остались в коридоре около открытой двери. У стола трое: атаманша — женщина лет двадцати пяти с черными, по-восточному удлиненными глазами и ярко-красными губами; ее адъютант — стройный белокурый человек в офицерском френче без погон, и матрос, так густо заросший волосами, что на лице выделялись только мясистый нос и маленькие серые глазки. Увидев вошедших, он схватился за маузер, но белокурый остановил жестом руки.

Матвеев поздоровался, сел, отодвинул в сторону бутылки, стаканы, остатки еды. Положил пудовые кулаки на стол.

— Что-то незваные гости без приглашения за стол садятся… — начала атаманша, но человек в офицерском кителе только взглянул на нее, и та замолкла. И сразу стало ясно, что он здесь главный, с ним и начал разговор Матвеев.

— Я слышал, что ваш отряд, хоть и идет под анархическим знаменем, но поддерживает Советскую власть…

— Мы против всякой власти! — густым голосом прогудел волосатый.

— Однако вы, хоть и считаете себя сверх-р-революционерами, признаете власть своей атаманши, — отпарировал комиссар.

— Мне кажется, вы пришли сюда не для спора по идеологическим вопросам, — сказал человек во френче, доставая портсигар. Раскрыл его, протянул Матвееву. Тот взял папиросу.

Белокурый же положил папиросу на вытянутые пальцы левой руки, тихонечко ударил портсигаром по кисти, и папироса, описав дугу, очутилась во рту — точно так же, как сейчас.

«Он, он! — уже совсем уверенно подумал Тимофей. — И волосы и лицо… А он меня не узнает? Да нет, я за дверью, в темноте стоял…»

А воспоминания не отпускали, снова потянули к событиям в Аскании-Нова.

— Если признаем, что тогда? — спросил белокурый.

— Предлагаю влиться в наш отряд и вместе отстаивать Советскую власть, биться с немцами.

— А если не согласимся?

— Разоружим. Кто не подчинится — уничтожим.

— Разрешите посоветоваться, подумать.

— Хорошо. Через час ждем ответа. — Матвеев встал, направился к выходу, но около двери обернулся.

— Можно вопрос?

— Прошу!

— Вы на Кавказском фронте воевали?

— Так точно!

— Из Трапезунда на эсминце «Дерзком» уходили?

— Кажется…

— Тогда вы, господин поручик, должны меня помнить.

Белокурый по-волчьи, сбоку быстро взглянул на Матвеева.

— Простите, не узнаю… Сами понимаете, в команде вас было много, и с первого взгляда все матросы кажутся на одно лицо… Да и переход был, насколько мне помнится, ночью.

— Это точно… Но вечером, сразу же по выходу из порта, ведь вас солдаты хотели за борт выбросить?

Поручик промолчал.

— Я тогда за вас вступился, — напомнил Матвеев и покинул комнату.

Напрасно Матвеев ждал ответа — анархисты через несколько минут улепетнули из имения и исчезли, растворились в степной темноте. Потом говорили, что их отряд подался вверх по Днепру, в Екатеринославщину, а то вроде бы перешел к махновцам. Но ходили слухи и о том, что поручик Булдыга-Борщевский, узнав, что Махно не жалует офицеров, застрелил свою сожительницу-атаманшу, забрал награбленные ценности и исчез.

«Вот где выплыл», — подумал Тимофей и ответил:

— Куда уж мне теперь деваться…

Глава XIII

ЗАПИСКА

Лежать бы да блаженствовать Тимофею: тишина, покой, еда отличная, сено в возке, покрытое рядном, мягче перины. Шеллер-Михайлов оказался не таким уж и скучным, как казалось вначале. Да нет покоя на душе; дни идут, а пока ничего не известно.

Послышался рокот мотора. Автомобиль? Нет, не похоже. Самолет? Откуда он здесь мог появиться? Рокот затих около дома, и вдруг в сарай вскочила Настя, схватила вилы и к двери.

— Ты куда?

— Там Шок приехал… Сейчас я его!..

— Да ты с ума сошла! — поймал ее около самой двери Тимофей.

— Пусти меня, пусти!.. Это он, Людвиг Шок, моего отца… И тогда он на мотоцикле приезжал… Пусти, я его… — и она попыталась вырваться.

— А ну не дури! — Тимка вырвал вилы, отбросил в угол, а ее оттолкнул к возку. — Да ты и подойти к нему не успеешь, как тебя…

— Но он же моего отца… Я сама видела…

— Ну хорошо, убьешь ты его, но ведь остальные останутся…

Снова застрекотал мотор мотоцикла, стал удаляться и стих.

— Да ты и не успела бы ничего сделать, уехал…

— Но как же так… Ведь сам дядя Адам говорил, что Шоки — бандиты… А сейчас руку ему пожимал, улыбался… — шептала сквозь слезы Настя.

Тимофей усадил ее на сено, заговорил, тихонько поглаживая вздрагивающие плечи девушки:

— А они и есть бандиты. Все, что здесь собираются. Почему они твоего отца убили? Потому что он был за Советскую власть, хотел, чтобы всем беднякам хорошо жилось. А чего хотят Шоки, эти офицеры, твой дядя Адам? Свергнуть Советскую власть, уничтожить большевиков. Значит, они идут против народа. Как же их иначе назвать? Бандиты!

Настя молчала, только плечи ее по-прежнему вздрагивали от сдерживаемых рыданий. И вдруг она заговорила быстро, сбивчиво:

— Я тогда обед бате принесла… Он куда-то собирался, поел наскоро… Я только вышла — мотоцикл подъехал. Красный весь — я впервые его увидела. Трое на нем. Я за кусты спряталась, смотрю, что будет. Один у машины остался, двое в ревком пошли. Потом вытащили отца. Тот, что за рулем был, в перчатках таких длинных, до локтя, отца наганом по голове. Потом выстрелил… Я так испугалась, даже кричать не смогла. А когда они уехали — к отцу. А он уже и не дышит… Люди сказали, что это были Шоки. За рулем-то старший, Людвиг. И сейчас он приезжал. И мотоцикл тот же, и перчатки такие же… Ну зачем ты меня не пустил?

— Успокойся, Настя, успокойся, — машинально гладил ее плечо Тимофей. — Ведь Шок-то не один. Смотри, сколько их. Вот нам и нужно разузнать, что они замышляют, чтобы не только Шока, а всех… Под корень…

— Я понимаю, Тима, понимаю, я постараюсь, я все сделаю.

— Смотри, чтобы они не догадались!

— Ну нет, теперь я буду стараться, стану улыбаться, прислуживать. Нет, Тима, они ничего не заметят.

Она встала, вытерла концом платка глаза, лицо. Вздохнула.

— Я пойду, Тима…

— Посиди еще, успокойся…

— Ничего, ты за меня не волнуйся. Ну и обо всем, что услышу или узнаю, я тебе буду рассказывать, — и выскользнула из сарая.