Подчасок с поста «Старик»

— Потом вот тот, что ты… Поручиком его называли. С ним еще двое, тоже поручики, они куда-то часто уезжают. С неделю тому назад опять двое явились, откуда-то убежали, из больницы, кажется…

«Это, наверное, мои знакомые…»

— А чуть раньше их вот этот, что сейчас в доме сидит, заявился. Он из дома никуда. Курит да самогонку тянет. А главным у них, видать, тот, который с вами приехал. Перед ним все тянутся, «сиятельством» называют… Что-то плохое они задумали.

— Восстание, Настя, хотят поднять.

— Так ты тогда уезжай… Чего тебе с ними?..

— Сейчас меня уж отсюда просто так не отпустят… Подумал немного, добавил:

— Да и нужно мне тут побыть…

— Разузнать все хочешь?

Хоть теперь Тимофей и не сомневался в сочувствии Насти, однако промолчал.

— Понимаю, нельзя тебе всего рассказывать, — догадалась Настя. — Хочешь, я тебе все, что услышу, передавать буду?

— Конечно, хочу!

— Тогда я пойду. Как бы не приехал кто. Да и вообще, раз такое дело, нам нужно поменьше вместе быть. Пусть думают, будто мы и незнакомы вовсе.

«Смышленая!» — подумал Тимофей, когда Настя выскочила из сарая.

Глава XII

ИСПЫТАНИЕ

Труп Арканова вытащили из колодца только на следующий день утром. Настя еще на рассвете закричала, что пропала бадья и нечем достать воду. Хозяин начал ладить новую, но когда попытались зачерпнуть воду — бадья стукнулась о что-то твердое. Тогда уже в ход пошли кошки.

Хоронили бывшего поручика без особой торжественности — просто закопали на краю села в балке. Недоля даже и смотреть не пошел, занялся пулеметом. А у Булдыги-Борщевского с князем Горицким по этому поводу произошел крупный разговор:

— Все, все теряем из-за пьянства и беспечности. Безобразие! Русские офицеры, цвет и надежда нации, до чего докатились! Ну что теперь делать, как узнать, каковы результаты его поездки? Нового человека посылать? А где его взять? Так все дело погубим!..

— Может, несчастный случай…

— С трезвым подобных несчастных случаев не бывает, — отрезал князь. — И с вами когда-нибудь такое же произойдет. Напиться до бесчувствия! Приехали ночью, а вы как мертвый. Хоть на голову ставь. — И князь с ненавистью посмотрел на штабс-капитана.

«Хоть бы ты так!..» — подумал вдруг неожиданно для самого себя, а вслух упрекнул:

— Еще контрразведчик!

Булдыга-Борщевский промолчал.

— Что с пулеметом?

— Полный порядок!

— А второй?

— Да этот бородатый олух обещал привезти, но пока нету.

— Олух, олух… — И князь вышел, хлопнув дверью.

«Сам олух, а еще офицер, — думал князь, выйдя со двора и направляясь к кирхе; неподалеку от нее в одном из домов должны были собраться представители немецких колоний. — Ну ничего, победим — наведем порядок. Заставим служить как следует. А нет — к стенке. Когда будет власть — люди найдутся. Но время! Время!.. Вот сейчас, сейчас, когда армия Врангеля развивает успех, поляки перегруппировывают силы и вводят в бой новые армии, и нужно выступить, ударить с тыла. Соединиться с поляками на западе, армией Врангеля на востоке и единым фронтом — на Москву!»

А Булдыга-Борщевский захлопал дверцами буфера. Нашел, наконец, неполную бутылку самогона, налил полстакана.

— Ничего, ваше сиятельство, покуражьтесь. Разделаемся с большевиками и у вас поубавим спеси, — ворчал он. — И этих толстосумов. Заплатят за все… И за «ледовый поход», и за отступление от Харькова, и за Новороссийск… И за то, что приходится пить вот это…

Нашел еще одну бутылку. И закружилось в винных парах все прожитое — и военное училище, и служба в заштатном городке, и залитые грязью окопы под Трапезундом… В Анатолии дожди шли редко, почти круглый год пыль и жара, а вот, поди ж ты, запомнилась осенняя грязь… И атаманша вспомнилась — может, это время и было самое счастливое в его жизни! Нет, не то; как-то после ранения попал в Батум. Ресторан над морем. Вино. Розовое, как утренняя заря над горами. Икра, семга, ананасы… В углу граммофон наигрывает модное танго «Сон негра», роскошные красавицы танцуют. Эх, жизнь! Полугодового жалованья на три дня хватило… А есть же, наверное, такие, которые все время так… Князь, например…

Сидит Булдыга-Борщевский, сам с собой разговаривает. А потом уже и разговаривать не в состоянии — только мычит. Что-то почудилось в углу комнаты, вроде лицо князя. Выхватил маузер и туда, в угол:

— А-а! Спасители отечества! Минины и Пожарские!.. И пока не кончилась вся обойма.

А в доме одного из самых зажиточных людей села — владельца паровой мельницы и полутора тысяч десятин земли — разговор тоже о победе.

— Что-то мне не совсем по нутру этот закон, — говорил Гильфер. — Оставить шестьсот десятин, а остальное отдать и потом получать плату в течение двадцати пяти лет… Да я за эти годы утрою, учетверю свое хозяйство…

— Господа, — поднялся полковник Эбеналь, — перед выездом сюда я имел беседу с генералом Шеллем, который встречался с их превосходительством Петром Николаевичем Врангелем. Главнокомандующий заверил, что за нами останутся все привилегии, а земля… Испокон веку так повелось — у кого земля, тот и хозяин в государстве. А раз так, то и вопрос о земле будут решать те, у кого она имеется. Так что нужно выступать, добывать победу…

Взять власть — и тогда!.. Каждому по-своему будущее видится. Князь Горицкий думает установить самодержавие с сильным царем на троне. Штабс-капитан Булдыга-Борщевский — тот только за военную диктатуру. Чтобы под контролем военных были все — и помещики, и капиталисты, и такие, как князь Горицкий, и вообще вся Россия. Ну а у колонистов свои думы: у кого деньги, земля — у того и власть.

В общем, все вопросы ясны, оставался один — разделаться с большевиками…

…Тимофей еще раз осмотрел пулемет, протер масляной тряпочкой затвор, клацнул им.

«Да, не мешало бы проверить в деле… Пойти к штабс-капитану? Не стоит… Ночью, кажется, князь, хозяин и еще кто-то приехали, не нужно им глаза мозолить…»

Прилег на жесткую траву. И опять, как вчера, увидел над собой чистое, без единого облачка бледно-голубое небо. Такое мирное, спокойное. Когда он последний раз видел такое небо? Давно, очень давно… Николаев город хотя и степной, но со всех сторон окружен водой. С юга — лиман, на котором построен «Наваль», или, как его в городе называют, французский завод, тут же и коммерческий порт. С запада и северо-запада — излучина Буга охватывает. А с севера — река Ингул. У впадения ее в Буг еще во времена Потемкина построено «Адмиралтейство», по-местному, казенный завод. Собственно, этот завод и положил начало городу, светлейший князь Потемкин-Таврический так и писал в одном из своих «ордеров»: «Новозаводимую верфь у устья Ингула наименовать город Николаев». Вокруг завода и сейчас названия улиц напоминают времена строительства парусного флота — Плотничная, Кузнечная, Якорная…

И как-то так получилось — лучшие места на побережье Буга заняли своими дачами «отцы города» — промышленники, торговцы, крупные чиновники; им же принадлежал и яхт-клуб. В частных купальнях отдыхали чиновники помельче, ну а рабочим — отдаленные Лески, Стрелка у слияния Ингула и Буга, песчаные ингульские плесы между городом и поселком Водопоем. Туда же бегал и Тимофей со своими товарищами. И, накупавшись до синевы, до того, что зуб на зуб не попадает, ложились на раскаленный песок и смотрели в глубину неба. Далекую и спокойную, как сейчас.

Давно это было, в раннем детстве. А потом… Потом начались заботы. Учеба в реальном. Чтобы выглядеть не хуже других, мать заказывала портному пиджак с запасной парой рукавов. Но на беду, когда локти протирались и к пиджаку пришивали новые рукава, они уже были коротки… Потом завод. И радостная весть — царя скинули! В эти дни он дома почти не бывал: митинги, собрания. Вступил в Красную гвардию. По возрасту-то не подходил, да заступничество старшего брата Федора подействовало.

Да, больше мирного неба не пришлось видеть. И сейчас, какое оно мирное? На западе, на юге, на востоке — кругом идут бои. А вот рядом, всего в нескольких шагах, сидят офицеры. Готовятся. Кто знает, сколько от их рук погибнет людей, если Тимофей не успеет предупредить? Но как сообщить? Убежать? Удастся ли? И потом, ведь он самого главного не знает — когда решили выступать. Нет, нужно остаться, ждать и быть осторожным, очень осторожным, чтобы ни одним словом, ни единым жестом не вызвать подозрения.

Задумался Тимофей и про небо забыл. Шаги послышались. Скосил глаза — опять штабс-капитан Булдыга-Борщевский. Где он все-таки его раньше видел? Вот вспомнить бы!..

— Отдыхаем?

— Что же остается делать? — вскочил на ноги Недоля. — Вот если бы речка была, да искупаться…

— Как пулемет?

— В порядке.

— Еще вчера закончил?

— Нет, сегодня утром. Вчера что-то голова разболелась. Наверно, напекся на солнце с непривычки… Да еще после тифа и ранения… Дотемна проспал…

— Та-ак!.. Опробовать надо.

— Надо конечно, только где? И ленты же нужны…

— Вот там, на краю села, есть карьер. Тащи туда пулемет, а я догоню…

Об Арканове ни слова. И Тимофей молчит — уж ему-то заговаривать на эту гему совсем ни к чему. Потянул пулемет по дну балки, к огромной яме, из которой, наверное, все село глину берет.

Нашел головешку, на отвесном обрыве начертил круги. А тут и штабс-капитан показался. С лентой в руках.

— Годится? — протянул Тимофею.

Лента новая. Хранилась хорошо: патроны чистые, лишь кое-где заметны небольшие зеленые пятна от сырости.

— Полный порядок. Заряжать?

— Давай!..

Недоля вставил ленту, прилег у пулемета, приложился к прицелу, поймал на мушку нарисованный головешкой круг на рыжей стене, нажал большими пальцами на гашетки. Всего на полсекунды, чтобы сделать пять-шесть выстрелов, не больше. Потом перевел прицел на следующий круг, и снова короткая очередь. Так же и третий. Поставил на предохранитель и бегом к обрыву. Штабс-капитан Булдыга-Борщевский за ним.

На окаменевшей от зноя глине ясно видны свежие, выщербленные пулями ямки. Каждая в центре круга.

— Хорошо бьет, по центру, — стараясь придать своему голосу равнодушный тон, сказал Тимофей, но в душе обрадовался: сколько времени не держал в руках пулемета, а не забыл. Хорошо получилось. Теперь, пожалуй, можно рассчитывать, что он пулемет готовил не для кого-то, а для себя. А с оружием в руках… Если даже придется и погибнуть, просто так жизнь не отдаст.

— Где ты так научился? — спросил Булдыга-Борщевский; голос вроде бы и спокойный, но все-таки нотки восхищения слышались в нем. Уж он-то немало повидал всякого, но такого! Из пулемета, что называется, в самое «яблочко»!

«Где научился! — мысленно усмехнулся Тимофей. — Жизнь научила!..»

Жизнь научила… Первый урок преподала во время мартовского восстания в Николаеве против немцев. Рабочие дружины быстро очистили почти весь город, только в штабе — в Лондонской гостинице, в казармах полуэкипажа да за стенами Адмиралтейства держались оккупанты. Однако сил оказалось мало. Действовавший же вместе с рабочими Черноморский отряд Федько понес большие потери при штурме элеватора и порта.

Немцы на автомашинах и по железной дороге подтянули из Одессы пехоту, броневики, тяжелую артиллерию. Начался планомерный обстрел города, который корректировался самолетами.

Пять дней, пять героических дней держались восставшие. Отстаивали каждую улицу, каждый угол. Но что можно сделать, если нет воды, нет пищи, если все эти дни люди не выпускали оружия из рук? И самое главное — кончились патроны…

Пушки методически били по кварталам города. Рушились, горели дома, гибли в огне взрывов люди, а следом за огневым валом двигалась пехота, И восстание гасло, рассредоточивалось на отдельные очаги.

Тимка вместе с несколькими солдатами из союза фронтовиков отступал к партийному клубу, помещавшемуся в большом двухэтажном здании бывшего магазина сельскохозяйственных орудий Эльворти. Там был штаб восстания, туда и тянулись люди.

Пристроился Недоля с винтовкой у окна на втором этаже, а в этот момент на крыше один за другим разорвались два снаряда. В одной из комнат обрушился потолок, все помещение затянуло едким дымом и известковой пылью.

— Бежим вниз! — дернул кто-то за руку.

Стремглав по лестнице на первый этаж, затем — в подвал. Припал к низкому зарешеченному окну. Видны широкая Херсонская улица и часть Базарной площади. На ней горели подожженные снарядами постройки, и рваные клубы дыма стлались над городом.

И вдруг Тимофей увидел — из-за угла выскочила группа немцев. Не целясь, начал стрелять, одну за другой выпуская обоймы.

Кто-то тронул его за плечо. Обернулся — солдат из союза фронтовиков; их просто «фронтовиками» звали.

— Что ты делаешь?

— Как что? — не понял Тимофей. — Стреляю!..

— В кого?

— Да в немцев же!

— В белый свет ты стреляешь, а не в немцев. Дай-ка винтовку! Видишь вон того, что около табачной лавки стоит? Смотри…

«Фронтовик» приложился, щелкнул выстрел, немец дернул головой, чуть повернулся и рухнул на тротуар. Откуда-то к нему подскочил другой.

— Смотри!

Выстрел — и этот упал рядом.

— Эх, черт, — вдруг с сердцем воскликнул «фронтовик». — Пулемет тянут…

На крыше противоположного дома показалось несколько немцев. Они втащили за собой пулемет, стали прилаживать его около трубы.

Один за другим защелкали выстрелы, несколько зеленоватых фигур неподвижно растянулось на красной крыше, а пулемет тихонько покатился вниз, но за что-то зацепился, развернулся боком, повис на карнизе.

— Ну вот, а то — шума много, а дела нет. На, — передал винтовку. — Целиться знаешь как?

— Знаю…

— И стрелять научишься. Ну-ка вон того!

Тимофей поймал на мушку показавшегося из-за угла немца, но рука почему-то дрожала, взгляд туманился.

— Крепче держи, не волнуйся! — подбадривал «фронтовик», но Тимофей уже нажал на спусковой крючок. Немец качнулся, схватился за плечо и шмыгнул назад, за угол дома.

— Ишь, заметку на память получил. Научишься!..

И сбылось предсказание того неизвестного «фронтовика» — научился. Да еще как!.. Но сейчас сказал штабс-капитану:

— Глазомер у меня хороший… Знаете, вот как бывает у человека талант рисовать или стихи сочинять. Так и у меня. А то на заводе в модельном цеху был один, так тот круг мог начертить, как циркулем…

— Только «максим» знаешь или и другие пулеметы? — прервал Булдыга-Борщевский простодушную болтовню Тимофея.

— Я-то? Да я их все знаю. И «шоша», «льюис» и «гочкис», и даже тот, что на самолеты ставят, как его? «Кольт», кажется…

Вряд ли штабс-капитан Булдыга-Борщевский проникся симпатией к этому простоватому, наголо остриженному, с оттопыренными ушами подростку — за время работы в деникинской контрразведке он вообще разучился питать какие-либо чувства к кому бы то ни было. Но что сделаешь, если парень отличный знаток пулеметов всех систем. Конечно, по доброй воле он не пошел бы служить к белым, но обстоятельства сложились так — некуда ему податься. Впрочем, какой-либо идейной убежденности у такого недотепы вряд ли можно ожидать; клонится, наверное, куда ветер дует.

Исходя из этих соображений, Булдыга-Борщевский даже похвалил Тимофея:

— Молодец!