Подчасок с поста «Старик»

А Тимофей прилег на сено, и снова думы нахлынули на него. О Шоках он слыхал. В прошлом году они организовали небольшую банду, терроризировали население, уничтожали советских работников. Потом служили в деникинской армии, а теперь, значит, здесь.

«Сколько же здесь офицеров?» — начал подсчитывать Тимофей. Выходило, не менее двух десятков. Это те, которые сюда приезжали, а, наверное, есть и в других колониях. «Широко размахнулись! Как же обо всем сообщить Неуспокоеву?» — ломал он голову.

И неожиданно случай подвернулся. Вечером приехал Жора Мичиган. Увидел Тимофея и сразу же рот у него растянулся от уха до уха, глаза скрылись в щелочках век — полный восторг.

— Ну как, загораешь? Молодичку еще не нашел? Только ты смотри, за Настей ни-ни… Поговаривают, хозяин на нее сам метит…

Говоря откровенно, тут Жора Мичиган немного приврал. Адам Гильфер был вдов, может быть, он и подумывал о женитьбе, но не на неимущей же сиротке!.. Нет, это было на него совсем не похоже. Вот Жора — это да. Он сам предлагал Насте руку и сердце и, внутренне чувствуя превосходство Недоли над собой, старался уберечь ее, прячась за чужой спиной.

— А немцы, они, брат, такое могут сделать — был человек и нету…

«И этот пугает…»

— До молодок ли мне, — ответил. — После госпиталя до сего времени от ветра шатаюсь… Да и есть у меня человек.

— Это Маруся-то, что ли? Когда ты теперь ее увидишь! Да что у вас случилось, пропал кто-то? А то вдруг на хутор Данциг прибежал конь. Оседлан, все честь по чести, а без седока.

— Утонул тут один в колодце. Хоронили утром.

— Пьяный, наверное. И чего они так пьют? Ну словно век не видали… Пойдем-ка перекусим. Я тут кое-что привез, специально для тебя…

— Ел я недавно.

— Ну, ну!.. Брюхо, оно, брат, добра не помнит. Как в обед в него не пихай, а вечером снова просит.

На возу Жора отодвинул солому, из-под нее показался тупорылый кожух пулемета.

— Вот, еще один. А как тот?

— Как часы!

— Ну и с этим тебе тоже, наверное, придется возиться… Держи-ка, — достал Жора со дна повозки бутылку. — Это не самогон — медовуха. На вкус сладковата, но бьет наповал. И вот это, — вытащил объемистый узел, в котором оказались свежие помидоры, вареное мясо, курица, сало, кусок брынзы.

И верно, желудок добра не помнит; казалось, в обед насытился дня на три, а снова на еду потянуло. Особенно после того, как хлебнул из горлышка крепчайшей медовухи.

— Ну, ты давай нажимай, а я… Доложить надо.

Пробыл он в доме довольно долго. Вышел посерьезневший, зашептал Тимофею на ухо:

— В город поеду. Могу записочку твоей крале подбросить. Помоги-ка снять, — взялся он за пулемет, — да иди пиши. Только чтобы никто не знал… А то этот… — Жора оглянулся на дверь дома. — Боюсь я его. Ведь он у Слащева [9] — слыхал небось такого — чуть ли не правой рукой был…

Тимофей задумался. Не провокация ли? Отказаться? Пожалуй, подозрительно будет: то даже перед дезертирством побежал ее навестить, а тут и писать не стал. И потом — иметь возможность сообщить Неуспокоеву о готовящемся восстании и упустить такое!..

— Эх, черт, ни карандаша, ни бумаги нет… Ну бумагу-то найду, из книжки лист выдеру, а чем писать?

— Ну-ка, ну-ка… — начал рыться Жора в карманах. — Вот, держи! Я побежал, дельце одно есть…

А Тимофей вырвал из Шеллера-Михайлова титульный лист и начал составлять сентиментальное послание. Ох, нелегко далось это письмо. Однако сумел вставить, куда нужно, и о «семье», и о «друзьях» и о «харчах». Вот только о «свидании» ничего определенного сказать не мог, так и написал: «Думаю тут с одной кралей познакомиться и уже закинул удочку, только когда она на свидание придет — не знаю». Ну и на всякий случай успокоил Марусю, чтобы не ревновала, что все это в шутку.

«Поймет Неуспокоев, что к чему», — подумал Тимофей, перечитывая послание. А тут и Жора подошел.

— Ну давай. Да смотри, никому!.. Тащи этот, — ткнул ногой пулемет. — Где ты их прячешь?

Тимофей потянул «максима» в кусты дерезы. Но вот так дело — первого-то там не оказалось! Куда-то утащили, гады. Значит, ему все-таки не доверяют… И как ловко сделали: все время здесь был, никуда не отлучался и не заметил.

Понурый поплелся Тимофей во двор. Жоры там уже не оказалось. Уехал.

«Может, он увез? — подумалось. — Да нет, не должно быть, телега пустой была».

Зашел в сарай, прилег на сено. На дворе уже совсем вечер. Щели в дверях чуть-чуть синеют, между неплотно пригнанными черепицами на крыше звезда показалась. Прохладой потянуло, а с ней и неистребимые степные запахи — чебреца, полыни и еще чего-то незнакомого, но неуловимо приятного — усилились. И далекодалеко, за селом, тоскливо закричала птица бугай.

Слышит и не слышит все это Тимофей Недоля. Мучают его сомнения: думал — в самый центр заговора попал, а оказывается, центр где-то в другом месте. А как узнаешь где? Не станешь же расспрашивать об этом у штабс-капитана… Так можно запросто пулю в лоб заработать. Ну хоть предупредил Неуспокоева о готовящемся восстании — передаст же, наверное, Жора письмо Марусе, не зря дружком считается…

Это немного успокоило Тимофея, и он уже было и подремывать начал, да скрипнула дверь. По легким, почти неслышным шагам узнал — Настя. Точно, она. Окликнула:

— Не спишь?

— Нет еще…

Подошла ближе.

— Может, поесть тебе принести?

— Да что ты! Так налопался — на неделю хватит.

Замолчали, и кругом ни звука, ни шороха. Только жалуется, тоскует за селом птица бугай.

— Их самый главный уехал. Кого-то встречать, кажется. Оттуда, с моря ждут.

— Слушай, Настя, а ты не знаешь, когда они выступать думают?

— Не знаю… Да они и сами не решили. Ожидают…

— А центр где у них, здесь?

— Тоже не знаю. Сюда все больше собираются.

— Понимаешь, пулемет куда-то задевался…

— В тайник его стащили.

— В тайник? Какой тайник?

— Под домом. А вход из погреба. И так заделан — нипочем не найдешь.

— И много у них там оружия?

— Не знаю, не заглядывала. Боюсь, догадаются — убьют.

— Молодчина ты все-таки, — прошептал Тимофей и потянулся, чтобы обнять.

— Да ну тебя! — стукнула по руке. — Нашел время… — И исчезла так же неслышно, как и вошла. Только дверь тихонько скрипнула.

Глава XIV

РЕШАЮЩЕЕ СОВЕЩАНИЕ

При встрече Тимофей спросил Жору Мичигана:

— Передал?

— А как же!.. Лично.

— Ну, как она? Что сказать велела?

— Привет передавала. Что-то я смотрю, не очень она о тебе скучает, приветик-то передала не как жениху, а как чужому дяде, — начал было с иронией рассказывать Утробин, но спохватился: ведь если он убедит Тимофея, что Маруся его забыла, то и он может к ней охладеть. И тогда прощай, Настя…

— Ну-ну, я пошутил. Любит она тебя, да еще как! За письмо так и ухватилась…

А у Тимофея от радости губы сами от уха до уха в улыбку растянулись: раз письмо у Марии, то не минует оно и Неуспокоева, значит, будет он знать о готовящемся восстании, примет меры.

Да только напрасно радовался Недоля — не получил письма уполномоченный особого отдела. Дошли до него сведения, что в селе Большая Акаржа — немцы-колонисты называют его Гросс-Либенталь — появился генерал-майор Адольф Шелль. И не один, с полковником Бруслером, штабс-капитаном Гартманом, ротмистром Сингейзаном. Со всеми теми лицами, которые и в прошлом году стояли во главе восстания, вспыхнувшего здесь примерно в это же время. И уж если Шелль появился вместе со своими помощниками, то наверняка не за тем, чтобы проведать родственников. Правда, сведения еще требуют проверки, но это вполне возможно.

В девятнадцатом в южных степях почти непрерывно полыхали кулацкие восстания, и многие из них начинались среди колонистов. После разгрома Деникина кулаки притихли, но как только Врангель вылез из Крыма, снова неспокойно стало в округе. То и дело возникали стычки с милицией, продотрядчиками. И вот сведения о генерале Шелле и его подручных.

Пожар легче предупредить, чем потом тушить, и Неуспокоев выехал в Гросс-Либенталь. Будто бы все спокойно. У подозрительных лиц сделаны обыски — ничего. О приезде генерала Шелля слухи тоже не подтвердились. Провел Неуспокоев митинг, на котором призвал сдавать оружие. Тут же принесли десятка два старых японских и австрийских винтовок, немного патронов. Даже пулемет, приволокли, правда, неисправный, с раздутым стволом.

А пока уполномоченный особотдела был в Акарже, Маруся и принесла письмо в штаб батальона. Жалко ей было отдавать его — никто никогда ей таких писем не писал. Хотя и были у нее поклонники, но все кончалось заверениями ждать да иногда поцелуями украдкой в коридоре госпиталя или на вокзале перед уходом на фронт очередного эшелона. А тут такое… Как в книгах…

Маруся понимала — не ей предназначается оно. Понимала, за этими грустными и ласковыми словами кроется что-то другое, неизвестное ей, но, наверное, очень важ ное, если ее так строго предупредили: сразу же снести в штаб, Неуспокоеву.

И Маруся понесла, отдала письма Павлу Парамоновичу Клиндаухову, который в этот момент был страшно сердит. За последние дни в батальоне несчастье за несчастьем. То разгром поста Карабуш, то исчезновение этого тихони Недоли, то хищение соли на Тузловских промыслах, в котором оказались замешанными двое красноармейцев батальона. А вчера у Дофиновки на глазах у всех среди белого дня ушла в море шлюпка. Сначала хозяева ее, как и многие шлюпочники, стояли недалеко от берега, ловили рыбу, купались, а потом вдруг налегли на весла. Попробуй догони — катера нет, а ветер с моря, так что парус совершенно ни к чему.

И со снабжением ерунда получается. Со складов 121-й бригады только продукты выдают да оружие удается выцыганить. А про обмундирование и разговаривать не хотят.

— Нет у меня ничего, — на все просьбы отвечает комбриг Котов. — Будь — с дорогой душой дал бы…

Несколько раз ездили к командующему морскими и речными силами Юго-Западного фронта, но и там полный отказ. А люди донельзя обносились, никакого вида нет.

И когда Клиндаухов развернул принесенное Марией Тимофеево послание и начал читать — прямо-таки рассвирепел:

— Нашли время любовные шашни разводить!

Разорвал на мелкие клочки, выбросил и даже не спросил, от кого.

Но Тимофей этого не знал и радовался. Даже попытался расспросить Жору, зачем тот ездил в Одессу.

— Да так, — уклонился от ответа Мичиган; не сказал, что привез очередного посланца от Врангеля.

Еще немного поболтали кое о чем и ни о чем, а потом Жора вдруг заторопился. Простились, и Тимофей поплелся на облюбованное им место над обрывом балки. Начал копаться в пулемете. Прекрасно понимая, что ему в любом случае не придется работать сразу на двух пулеметах, в этом «максиме» он подпилил пластинчатую пружину так, чтобы она лопнула после нескольких десятков выстрелов.

Сидел Недоля в кустах дерезы, протирал пулеметные части и в то же время обдумывал события последних дней. Подсознательно чувствовал: вот-вот что-то должно произойти. Все в этом доме-крепости и прежде всего сам хозяин встревожены. Да вот и штабс-капитан Булдыга-Борщевский за весь день ни разу не показался, хотя обычно он с Тимофея глаз не спускает. И, как сказала Настя, второй день в рот ни капли спиртного не берет. К неожиданным посетителям в доме привыкли: в том, что ночью прибыли князь Горицкий, полковник Эбеналь и еще какой-то человек, которого Настя ни разу не видела, нет ничего необычного. Но когда она подавала обед, то заметила, как все четверо склонились над картой: ее сразу же накрыли скатертью.

— Карта нашей местности, — уверенно говорила Настя.

— Да ты откуда знаешь? Ведь видела-то ее мельком, — не поверил Тимофей.

— Один край у нее синий был — море.

— Да, море отсюда недалеко… Молодчина!

И как-то само собой с языка соскочило:

— Хорошая ты, Настя!

— Ты мне тоже нравишься… Только вот одет-то ты уж больно…

Тимофей и сам чувствовал себя неуютно в генеральских брюках и огромной фуражке. Вот если бы красноармейскую форму, да по росту. А еще лучше военморовскую. Как у Неуспокоева. Только что он мог сделать? Протянул обиженным голосом:

— Разве это главное? Одежда — дело наживное, — и потянулся к Насте.

Да девушка отстранилась:

— Не надо, Тима!..

Под вечер еще одна новость: хозяин велел зарезать и сварить пяток кур и столько же уток. Значит, будут гости.

И они начали прибывать. Сначала один, затем другой. Нерасседланных стреноженных коней оставляли у колодца; сами, наскоро умывшись, шли во двор. И чувствовалось — они здесь не впервые, и дорогу, и расположение построек хорошо знают. Один из приехавших показался Тимофею знакомым, вроде бы из тех, кто тогда из госпиталя убежал.

Но наблюдать долго не довелось. Пришел Гильфер, потоптался несколько секунд около, предложил!

— Иди-ка поужинай да ложись спать…

Сказал негромко и вроде спокойно, но таким голосом, что возражать не хотелось. Закрыл пулемет рядном, накидал сверху веток, поплелся во двор. С Настей даже и словом перекинуться не удалось: Гильфер ни с него, ни с нее глаз не спускал.

«Неужели в чем-то подозревает?» — мелькнула мысль.

Тревога еще больше усилилась, когда услышал, как за ним щелкнул засов — значит, заперли.

Прижался к щели. В густых сумерках мелькали расплывчатые фигуры людей, доносились приглушенные голоса. Потом все стихло. Вот легкие шаги послышались: вроде бы Настины, и тут же голос Гильфера:

— Сказал же — ложись спать!

— Да я…

— Сколько еще повторять нужно?

Исчезла Настя.

«Ишь, филин, сидит настороже!..»