Рублевская Л.И. - Рыцари и Дамы Беларуси. Книга 3 - 2018

Но и Александр все время думает о семье. Сам будучи узником, добивается у царя пособия для матери, затем чтобы племянниц приняли в Одесский девичий институт. Для помощи овдовевшей сестре пишет роман из времен Петра I и посылает брату, чтобы пристроил.

Кстати, из переписки ясно, что Корниловичи, несмотря на декларируемую в письмах (тщательно прочитываемых цензорами) преданность русскому престолу, сохранили католическую веру. Александр пишет матери на польском. Просит брата Михаила: «Буду тебе благодарен за «Дзяды» на польском языке: во-первых, потому что автор знаком и, во-вторых, потому что это польская книга. Я, к стыду своему, день ото дня более забываю родной язык. Если, как ты пишешь, она у тебя, пришли мне».

Александр часто интересуется работой брата: «Много ли ты обозрел уездов в прошлое лето и какие? Подвигаются ли твои статистические труды?» Помогает и советом, и материалами: «Очень рад, что ты занялся статистикой: эта наука у нас еще нова, всякое сочинение по этой части принесет пользу. Если поедешь в отпуск, в моих бумагах найдешь драгоценные для себя сведения о пространстве губерний, о постепенном возрастании народонаселения и прочее».

«Не забудь о дневнике, и для пополнения его советую тебе сажать подле себя ямщиков и проводить все время пути, не весьма приятное при нашей однообразной природе, в разговорах с ними».

Узник заочно сводит брата с влиятельным ученым и издателем Корсаковым, пишет для любезного Михаила рекомендационное письмо к издателю «Московского телеграфа» Николаю Полевому. Интересуется и личной жизнью: «Ты пишешь, что одинок; от тебя зависит не быть им. Как я рад буду, если ты женишься!» В письме к сестре, посватавшей Михаилу девицу, замечает: «Кажется мне, что он уже не такой большой ухажер, но, так как однажды обжегся, теперь стал более осторожным». Брата уговаривает: «Но ты рассмешил меня равнодушием, с каким отзываешься о делаемом тебе предложении. Точно как бы дело шло о покупке новых эполет. Что сказала бы pani Jedzina, если б прочла твое письмо?»

Единственный конфликт в семействе случился из-за денег. Августин Корнилович, муж Жозефины, был обвинен в растрате казенных средств. Михаил дал ему 10 000 рублей, Августина оправдали. Но тот не торопился возвращать долг. Михаил, не доверяя шурину, потребовал у сестры вексель. Сестра оскорбилась... Александр как мог гасил в письмах конфликт, упрашивал сестру вернуть Михаилу деньги... «Если б был на воле, то, не говоря ни слова, заплатил бы брату свое и перевел бы ваш долг на себя». Интересно, что полученный от сестры вексель на две с половиной тысячи рублей Михаил переслал Александру, когда тот после каторги и Алексеевского равелина был отправлен в Грузию солдатом. «Неужели вы думаете, что несколько тысяч рублей для меня дороже вашего дружеского ко мне расположения? Юзя, Юзя, ты не знаешь своего Александра!» — успокаивал младший Корнилович сестру.

Михаил, продвинувшись по службе, пытался хлопотать за брата. Вот письмо Александра от 26 октября 1833 года: «Я глубоко тронут изъявлениями твоей дружбы, твоего участия. Отвергая все для себя, ты вместо должной себе награды за годичную, трудную работу просишь облегчения моей участи!»

Когда Александра отправили в Грузию, братья по дороге смогли, наконец, увидеться — всего на семь часов.

22 августа 1834 года к Михаилу отправляется письмо: «Пишу к тебе, любезный Михайла, с похода на дневке, в палатке, лежа под крупным дождем. Не прогневайся, если не найдешь в письме моем ни ладу, ни складу, если оно покажется тебе коротким. Я, непривычный к походной жизни, весь растерялся. Между прочим, обронил твой бумажник, в коем записывал все, что мне ни попадалось, с тем, чтоб со временем составить для тебя отчет в моем странствовании».

А спустя восемь дней князь В. М. Голицын сообщает Михаилу, что его брат, заболев желчной горячкой, умер: «30 числа, отпев его по обряду греко-российскому, совершили погребение не блистательно, но торжественно. Могила его по правую сторону дороги, ведущей из Дербента в Торки, и на самом берегу Самура». Было Александру Корниловичу тридцать четыре года.

В 1855 году вышел труд Михаила Без-Корниловича «Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии». Да, «дворянский историк», как называли Без-Корниловича, не мог быть безупречным. Он считал белорусскими только Могилевщину и Витебщину, а белорусами — лишь потомков кривичей. Но самое главное, утверждал, что белорусы — отдельный народ с самобытной культурой. Кстати, его версия о происхождении названия «Белоруссия»: «От белого лица, голубо-серых глаз и светло-русых волос у природных жителей и белой одежды, носимой крестьянами... это убор древних кривичей».

А что делает его труд ценным — Корнилович не прятал исторические факты, даже когда они противоречили официальной идеологии. Например, приводит письмо витебчан от сентября 1616-го гетману Ивану Ходасевичу: «Россияне сожгли предместье в Велиже. Людей изрубили, других в плен побрали...» Выписывает из летописей: «В 1569 г. россияне сожгли большую часть Витебска», «В 1562 Курбский выжег предместье Витебска». Пишет, как в 1674-м в Мстиславле воевода Трубецкой «жителей побил без различия пола и возраста». Это никак не вязалось с установкой внушать населению присоединенных земель идею о вечном единстве. В отличие от иных славянофильских этнографов о полоцких евреях Без-Корнилович пишет вполне уважительно: «Предприимчивы, любопытны, проницательны... В вере тверды, единодушны, любят помогать своим, в особенности когда пострадают от пожара».

Установлено, что Без-Корнилович читал «Шляхтича Завальню» Яна Барщевского, потому что полностью приводит фигурирующую там легенду о цмоках озера Нещарда.

Труд Михаила был издан, но попал в категорию подозрительных — вплоть до 90-х годов прошлого века.

Известно, что Михаил Без-Корнилович принимал участие в русско-турецкой войне, получил два ордена. А вот в причастии к бунтам замечен не был. Женился. Воспитывал троих детей: сыновей Дмитрия и Николая, дочь Маргариту. Дочь Дмитрия Без-Корниловича Евгения вышла замуж за Ефима Григорьевича Грум-Гржимайло, известного специалиста свеклосахарного и табачного производств. Один из сыновей Евгении, правнук Михаила Без-Корниловича Григорий, стал известным путешественником и зоологом; другой, Владимир,— изобретателем и академиком.

«ЦІ ПЯЮЦЬ У ВАС,

ГАНУЛЯ, ГЭТУ ПЕСНЮ?»

ПАВЕЛ ШЕЙН

(1826—1900)

Помните, как герой повести «Дзікае паляванне караля Стаха» Андрей Белорецкий боялся назваться фольклористом, потому что его при этом принимали в белорусской деревне конца девятнадцатого века за мазурика? Среди тех, кто, как вымышленный Андрей Белорецкий, искал и хранил сокровища народной мудрости, был и реальный уроженец Могилева фольклорист Павел Шейн, родившийся 190 лет назад. С его брошюрки, призывающей собирать фольклор и инструктирующей, как это делать, начался путь в науку многих известных людей. Шейну присылали собранные песни, сказки, пословицы, легенды отец Максима Богдановича Адам Егорович, будущий академик Евфимий Карский, классик белорусской литературы Янка Лучина... Кем же был человек, пробудивший целое поколение исследователей?

Могилевский купец Мофит Шейн несет на руках сына-подростка в палату московской Ново-Екатерининской больницы. Сын Hoax уже большой, семнадцать лет... Наверняка ему неловко, что отец тащит его на руках. Но что поделать — с тринадцати лет ходит на костылях, а в пятнадцать «сподобился испытать участь Ильи Муромца в первый период его жизни, то есть сделался калекой неперехожим».

Когда купцу подсказали, что сыну могут помочь в московской клинике, где принимают инородцев, тот решил: «Надо ехать!» Прошение подписали не сразу. Но главный доктор больницы по фамилии Поль случаем заинтересовался. Мофит Шейн несколько лет находился при больном первенце, готовил ему кошерную еду. Впрочем, злые языки утверждали, что купец таким образом использовал возможность быть в Москве, куда инородцы надолго не допускались.

На Ноахе испытывали новейшие методики, например, «тиски Штромайеровой машины». Один еврей из кантонистов, то есть солдатских детей, научил его русскому языку, немцы, работавшие в больнице,— немецкому.

Hoax много читал из немецкой и русской литературы, стал сочинять стихи на идише в подражание немецким романтикам. Перевел с древнееврейского на русский трагедию Иосифа Тропловица «Саул». Его влекли учеба, литературная деятельность. Но он был «инородец»... Стал ходить на костылях — пора возвращаться за «черту оседлости». Однако в Могилев не хотелось: мать умерла, отец женился. Мачеха, женщина расчетливая и сварливая, вряд ли была бы счастлива возвращению больного пасынка.

Hoax решился на радикальное изменение судьбы: принял лютеранство и стал Павлом. Родные по традиции порвали с ним отношения. Павел поступил в сиротское отделение при лютеранской церкви Святого Михаила, затем преподавал там же русский язык.

В училище Шейн познакомился с коллегой Федором Миллером, знатоком фольклора, поэтом. Мы все его знаем: помните бессмертное «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять»? Вот он, автор!

Миллер свел Шейна с кружком славянофилов и «народолюбов», собиравшихся у поэта Федора Глинки и его жены Авдотьи Павловны. Авдотья Глинка, женщина «высокой и теплой души», по старосветскому обычаю принимала в своем доме странников, паломников, нищих, калек. Она с удовольствием опекала бедного юношу, приходившего в ее светский салон на Садовой на костылях. Впрочем, неизвестно, насколько уютно было сыну могилевского купца-еврея в этой среде. То, что Шейн чувствовал страшное одиночество, а свой разрыв с семьей называл ошибкой, зафиксировано в письмах. Отдушиной стали литература и фольклор.

Где только не приходилось Павлу Шейну подвизаться в качестве ментора! Наставничает у Загряжских, Олениных, Соллогубов, тверского генерал-губернатора графа Баранова. В имении Загряжских Селихово молодой учитель всерьез увлекается собирательством фольклора. «Я обратился к подрядчику плотников, на которого вся барская прислуга указывала как на отличного певца, и попросил мне спеть какую-нибудь песню про богатыря. Он после некоторых колебаний пропел мне былину про Илью Муромца, которую я тут же записал, вознаградив певца по достоинству. Это ему развязало язык и склонило на мои просьбы приходить ко мне по вечерам для записывания других былин, хранившихся в его счастливой памяти... Моей радости не было конца». Возвратившись в 1856 году в Москву, Шейн входит в круг аристократов-славянофилов, которые демонстративно не брили бороду и носили стародавнее русское платье. Начинает публиковать свои фольклорные изыскания. Его человеческие качества характеризует эпизод: Павел приложил неимоверные усилия, чтобы издать книгу стихов умершего от чахотки друга Василия Краснова. Насколько же он был удачлив, показывает другой факт: весь тираж книги сгорел на складе.

Очень много было намешано в его страдающей душе. С одной стороны, Шейн в 1861 году по приглашению Льва Толстого становится преподавателем Яснополянской школы. Но он же высказывается против «крамольников, нигилистов, разрушителей начал доброй гражданской нравственности», объявляет себя сторонником крайне правого Каткова. Огромное влияние на Шейна оказывает знакомство в Берлине с братьями Гримм. Да-да, именно теми легендарными сказочниками! Якоб Гримм ознакомился с фольклорными изысканиями Шейна и одобрил их.

Павел решает «отныне посвятить все свои силы и способности дальнейшему собиранию памятников народного творчества — и по возможности заинтересовать в пользу этого дела и других грамотных людей везде, где придется жить и служить».

Бурной деятельности не мешают ни костыли, ни ревматизм. Но денег этнография не приносит, и Шейн принимает предложение стать учителем немецкого языка в Витебской городской гимназии. Именно здесь он разрабатывает свою «Программу для собирания памятников народного творчества». Ее отпечатали в Витебской типографии тиражом в 600 экземпляров и разослали по всей Беларуси. Шейн ездит по белорусским землям, забираясь в самые глухие деревни, как Андрей Белорецкий. И в 1874 году в «Записках Географического общества» увидел свет сборник «Белорусские народные песни с относящимися к ним обрядами, обычаями, суевериями, с приложением словаря и грамматических примечаний». За этот труд составитель получил Уваровскую премию Академии наук, малую золотую медаль. И командировку на исследование Северо-Западного края.

Фольклорист объехал пять белорусских уездов, сделал более 3000 записей. Как работал? Вот, например, спрашивает: «Ці пяюць у вас, Гапуля, ці там Гануля, гэту песню?» — «Не ведаю, паночак, не чула». А он тогда запевает сам, пока не начнут подпевать. «А более смелая из них еще вздернет плечами, отвернется в сторону от негодования, плюнет, пожалуй, и скажет в сердцах: «Брэшець хто табе так пеяў. Ці так пяюць гэту песню?» А мне это и на руку. Тотчас, разумеется, замолчу, а затем скажу и своей, сконфузившей меня при всей честной компании критикантке: "А як жа ў вас пяюць? Я не тутэйшы, сам не ведаю як. Людзі кажуць, у вас лепш пяюць і вашы песні лепшэ!"» Конечно, ему тут же начинали петь «правильно». Результатом стал четырехтомный труд «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края».

Немолодой, уставший Шейн живет в Петербурге на мизерную учительскую пенсию. И кто бы мог подумать — встречает любовь! Петербургская белошвейка Прасковья Антиповна Виноградова младше инвалида-учителя на тридцать лет. Но привязанность искренняя. Шейн оживает. Современник описывает его в тот период: «Большая подвижность, несмотря на калечество, выразительная игра лица, совершенно молодые, блестящие глаза, крупная и характерная голова с густыми белыми кудрями, живость и остроумие разговора и горячий живой интерес ко всему... Он так легко побеждал силой духа все свои немощи и убожество, и вы невольно забывали о них. Прасковья Антиповна, которую он называл полушутливо: «моя сестра милосердия»,— словно оправдывая это прозвание, не уставала дарить ему свою широту сердца, щедрость души — стала рачительной, домовитой хозяйкой, помогающей ему во всем».

На седьмом десятке у Павла Шейна рождается дочь. Но удача по-прежнему неблагосклонна к фольклористу. Прасковья Антиповна умирает от рака. Семейное счастье длилось всего несколько лет. Шейн так и не оправился от потери. Умер он на берегу Балтийского моря 14 августа 1900 года, похоронен на немецком кладбище в Риге.

ОЧАРОВАННЫЙ

ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ.

ГЕНРИК ТАТУР

(1846—1907)

В истории моего родного Минска немало примечательных имен. Есть там и антиквар, родившийся 170 лет назад в Слониме. Звали его Генрик Татур. Изображение его до сих пор не найдено, не установлено имя матери. Хотя в Государственном историческом архиве Литвы хранится письмо упомянутой матери 1884 года, из которого можно узнать, что в Слониме скончался дядя Генрика — ксендз, сестра Анна учится в женском пансионате в Варшаве. Сравнительно недавно Анатолий Стецкевич-Чебоганов, в чьей родне Татуры, установил дату рождения нашего героя — 17 сентября 1846 года. Но сделанное Генриком Татуром сравнимо с плодами деятельности целого научного института. Только в 1890 году он раскопал 120 курганов возле деревень Дулебы и Нюнищи Игуменского уезда, в 1892-м — 40 курганов возле Станьково, в 1893-м — 40 курганов возле деревни Прилуки Минского уезда. Составил археологическую карту Минской губернии, создал в Минске уникальный музей, написал научные труды об истории Турова, Станьково и Заславля...

Прежде всего Татура вспоминают по яркому отрывку из воспоминаний белорусского ученого Александра Власова: «Мы хлапцамі разам з Казімірам Кастравіцкім сядзелі ў музеі Татура, сотні разоў расказвалі яму свае «беларускія» планы. Строгі старык, лысы, з рудой барадой, падобны да прарока Елісея, быў з намі адной думкі. Седзячы гуртом на змярканні ў яго музеі, заваленым кальчугамі, мячамі, старымі кнігамі, дакументамі, мэбляю, абразамі, ён выслухоўваў нашы «даклады» аб нашых нясмелых яшчэ спрэчках з палякамі і абрусіцелямі, даваў заўвагі: «разумна адказалі!..», «гэта пусты чалавек!..» Прыводзіў нам аргументы з гісторыі Беларусі. Кастравіцкі быў духам з «беларускай пушчы», з народу: ад Татура веяла на нас духам Гедыміна, Ягайлы, Канстанціна Астрожскага, Менскіх, Слуцкіх і ўсіх фундатараў і будаўнікоў беларускай мінуўшчыны. Гэта былі два магіканы, дзве крыніцы, каторыя перахавалі зародыш беларускай ідэі і не далі ёй загаснуць».

Находилась колоритная квартира на улице Торговой, недалеко от набережной Свислочи. Казимир Костровицкий, упомянутый в отрывке,— это поэт Карусь Каганец, родственник французского поэта Гийома Аполлинера. Среди гостей был гимназист Иван Луцкевич, в будущем — основатель «Нашай Нівы» и Белорусского музея в Вильно. И еще уточнение. Многие исследователи считают, будто автор воспоминаний хотел сравнить старого археолога с пророком Моисеем, персонаж-то на слуху... Ошибся, мол, Власов. Однако логика здесь такая: каноничного пророка Елисея узнают по тому, что он лыс и бородат. Именно так его изображают на иконах. Притча о том, как дети дразнили святого за лысину и были наказаны медведицей, распространялась в лубочных картинках. Поэт Серебряного века Саша Черный написал «Сказку о лысом пророке Елисее, о его медведице и о детях». Так что внешность Татура не только у человека воцерковленного в то время вызывала однозначную аллюзию.

У Генрика Татура с четырнадцати лет была страсть — собирать древности. А когда начал делать карьеру, был избран уездным маршалком дворянства, вошел в Минский статистический комитет, его коллекции начали увеличиваться с астрономической быстротой. Как утверждает историк Олег Дернович: «Можна казаць, што, карыстаючыся сваім службовым становішчам, а менавіта доступам да прыватных збораў, Татур меў магчымасць мэтанакіравана папаўняць сваю калекцыю». Именно к Татуру попали собрания минского бенедиктинского монастыря, закрытого властями. Опять же благодаря службе Татур организовал себе разрешение на археологические раскопки. Вспоминая количество раскопанных курганов, представляете, сколько артефактов пополнило его коллекции?

С археологическими раскопками Татура связана загадка древнего Менска. Историки до сих пор спорят, где изначально находился наш город. Возможно, не там, где сливаются Немига и Свислочь, а в районе современных Строчиц, где течет невзрачная река Менка. Но есть и еще одна версия: Менск возник как пограничное поселение, дабы стеречь Койдановский тракт, часть древней дороги, соединявшей Киев и Полоцк. Именно там, в районе реки Лошица, Генрик Татур нашел 29 древних курганов, а также различные предметы, относящиеся к X — XI векам. Как раз время основания летописного Менска! Вот только исследовать замчище не удалось: земли принадлежали минскому помещику Неморшанскому, человеку весьма крутому и глупостями вроде археологии не увлекающемуся. Неморшанский выставил археолога из своих владений. По его приказу валы древнего городища были снесены и там был построен двухэтажный загородный дом с глубокими подвалами. Руины его и по сей день стоят в Лошице.

Мутная история связана с имением Крушины, которое молодому археологу-антиквару завещала помещица С. С. Мезенцева. А. Стецкевич-Чебоганов выдвигает версию: помещица проявила меценатский порыв, поскольку Татур проводил на ее землях раскопки... Тут же в Минской соединенной палате уголовного и гражданского суда появляется дело: вдова коллежского советника К. Лемихова, жена коллежского советника А. Перхурова, инженер-капитан В. Богданович, по всей видимости, родственники усопшей Мезенцевой, оспаривают право на имение Крушины Игуменского уезда у неизвестно как сюда примазавшегося антиквара Татура. И выигрывают. Дело в том, что Генрик был католиком, а таковых наделять недвижимостью запрещалось. Похоже, Мезенцева об этом знала, поскольку внесла в завещание пункт, что если правительство не позволит Татуру получить Крушины в вотчинное владение, то она завещает ему «получить из ее имения 8000 рублей за услуги, а до получения сих денег жить в том имении и управлять безотчетно». Судя по приведенному в книге Стецкевича-Чебоганова письму от 21 декабря 1880 года, отправленному Генрику Та-туру из издательства «Словарь географический» в имение Крушины, Генрик в завещанном имении проживал. Но по списку дворянства 1888 года значится безземельным.

Антикварное дело — это не только коллекционирование, но и бизнес. Чтобы приобрести что-то ценное по белорусской истории, Татур должен был продать что-то ненужное. Филолог Вячеслав Срезневский из Российской академии наук называл нашего героя «белорусом-националистом и врагом поляков», поскольку тот, не имея особых доходов, продавал задорого всякие предметы, которые не имели отношения к Беларуси, и «обычно сильно преувеличивал цену своих вещей и любил в этом смысле посмеяться над представителями родовитых фамилий, предлагая сегодня отдать вещь за тысячу и давая срок на размышления, после которого обещал поставить цену вдвое большую». Историк Олег Дернович иллюстрирует это перепиской Генрика с младшим сыном известного мецената и коллекционера Эмерика Гуттен-Чапского Ежи. В 1895 году Татур так набивал цену за несколько изданий XVII века, что Чапский написал ему: «Дарагі Пане! Ёсць ты ўпартым і цвёрдым, як скала». Еще иллюстрация: в 1899 году Антоний Радзивилл хотел купить у Татура доспехи конного рыцаря. Антиквар тут же запросил 16 000 рублей. Даже для Радзивилла оказалось дорого. При этом Татур вечно находился в долгах, о чем свидетельствует расписка: «Г. Генрик Хризостомов Татур из занятой у г. г. Михалины Дроздовской и Антонины Пекарской денег двести руб. сер. 20 апреля 1870 года, настоящего числа уплатив сто рублей серебром и сверх сего на процент другого года дав десять рублей; из заложенных же драгоценностей принял обратно: перстень с тремя бриллиантами один; и перламутровую табакерку».

С именем Генрика Татура связана еще одна реликвия — Чудотворная икона Божьей Матери «Знамение». В XVI —XVII веках она находилась в Логойске, затем, во времена унии, ее следы потерялись. Обнаружилась икона в собраниях Татура после его смерти. Антиквару она досталась от Тышкевичей, владельцев Логойска. Епископ Минский и Туровский Михаил, получив донесение, вместе с губернатором посетил созданное минским антикваром «древлехранилище». Вдова согласилась возвратить икону церкви. Епископ приказал обрядить святыню в ризу, отреставрировать. Процессия ее перенесения в Логойск была пышной: «Крестный ход вышел из Крестовой церкви в 11 часов дня и направился вниз по Захарьевской улице, к Логойскому тракту. Во главе крестного хода шел Преосвященный Епископ Михаил, почти все священники г. Минска со своими святынями». Но чудо длилось недолго. В XX веке, немилостивом к христианским святыням, икона вновь была утрачена, сегодня есть только ее копия.

Генрик Татур умер в 1907 году, не оставив завещания, не успев закончить каталог коллекции. В то время она оценивалась в 200 000 рублей. Одно собрание книг насчитывало около шести с половиной тысяч томов. Там были Библия Скорины, Статут ВКЛ 1588 года, книги из Несвижской библиотеки Радзивиллов. Конечно, охочих получить ценные экспонаты хватало. И коллекция начала растекаться по миру. Например, предметы униатского культа в 1908 году купил Илларион Светицкий для белорусского отдела Национального музея во Львове. Хотела приобрести коллекцию Российская академия наук, однако в цене не сошлись. Вячеслав Срезневский, представитель академии, оставил свидетельство, как в 1907-м выглядели собрания минского антиквара в двух домиках по адресу: Логойский переулок, 8: «Часть книг и рукописей размещена на полках, часть лежит в ящиках, многое валяется на полу; тут также свернутые карты, рисунки, альбомы, газеты». Что-то увез в Вильно граф Тышкевич, что-то граф Шептыцкий во Львов. Есть и германский след. Вернуть экспонаты Татура в Беларусь — мечта многих исследователей и сегодня.

ТАЙНА ПРОПАВШЕЙ СВИТКИ.

ИГНАТ БУЙНИЦКИЙ

(1861—1917)

Але што гэта я? Ёсць святло і цені. Гэта вечна. I вечны няроўны бой, I таму сэрцам плачу, устаю на калені Перад ранняй, святою магілай тваёй. Яснай месячной ноччу ці днём журботным Свеціць дальнім нашчадкам яна, як маяк, I таму, чым мужней, неразумней, самотней, Тым ясней, тым велічней слава твая.

Строки из стихотворения Владимира Короткевича звучат впечатляюще и почти трагически. Ничего удивительного: забытую могилу героя, которому посвящено стихотворение, пришлось найти самому Короткевичу вместе с профессором Владимиром Нефедом. Они же организовали перезахоронение в более престижном месте, на площади местечка Прозороки. Именно оно связано с рождением белорусского профессионального театра и его создателем Игнатом Буйницким.

Интересно читать доперестроечные искусствоведческие статьи. Каким бы ни был продвинутым автор, всегда пытался «оправдать» героев своих исследований за «панское» происхождение и, не дай Первомай, владение «эксплуататорским имуществом». Так и в текстах об Игнате Буйницком не забывали подчеркивать, что хоть и шляхетского происхождения, и владел родовым имением Полевачи, но демократ! «Буйніцкі быў «панок», праўда, невялікага панства — меў пад трыццаць гектараў незайздроснай зямлі,— расставлял акценты Рыгор Семашкевич,— Яго зяць пісаў, што Буйніцкі, "маючы дваццаць гадоў, дастаў ад свайго бацькі кавалачак зямлі-балота ісваёй няўтомнай працай, працуючы ўласнымі рукамі, хутка давёў гэты няўжытак да цвітучага стану"».

Но, разумеется, мужиком Буйницкий не был. Получил образование землемера то ли в Риге, то ли в Вильно. Работа «каморніка» дала возможность странствовать по деревням, зарисовывать орнаменты, записывать песни. С должности землемера — еще плюс в карму демократа — Буйницкий был вынужден уйти потому, что, меряя землю помещицы, отрезал кусок пашни в пользу крестьян.

Был Игнат из тех святых чудаков, которые посвящают жизнь национальной культуре. Факт, что ему пришлось расстаться с родовым имением, потому как растратился на свои театральные занятия. Кто мог поверить, что в обычной деревне можно создать такое? Из домашнего кружка получился любительский театр, а затем «такі адзін з беларускай гутаркай, з бедным рэпертуарам» осмелился выйти на профессиональную сцену.

Представления шли регулярно. Обычно в трех отделениях: в первом играли небольшую пьесу, во втором пели и декламировали, в третьем танцевали. Основа труппы — семья: три дочери, Ванда, Алена и Людмила, да сам Буйницкий. Привлекались и соседи-крестьяне. Буйницкий платил артистам из народа щедро, по рублю в день. Это вдвое больше, чем те получали бы, нанявшись на косьбу, и в четыре раза больше, чем платили жнеям. Один из таких артистов, Иван Голер, вспоминал: «Ігнат Буйніцкі быў сярэдняга росту, чорнавалосы, з сівымі скронямі. Танцаваў заўсёды «з сэрцам». Акцёрам танцы паказваў сам, музыкам мелодыі таксама напяваў сам. Займаўся з трупай стала і ўзімку, і ўлетку». Любимый танец Буйницкого назывался «Александра».

Пан каморнік! Куды? Каму гэта трэба? Што звычайным хлопам гэтых краёў, Ім, якія жывуць без імя і неба, — Тыя песні твае, тое слова тваё?! Што ім тая забытая дзіўная вера? Лепш бы ты, як раней, межаваў палі I стараўся даць ім — судом і мерай - Хоць волоку якую панскай зямлі. Што ім іхні лес, Вялікі й суровы? Што ім — мо ўжо адкажаш нарэшце ты — Да загнанай, забітай, задушанай мовы, Іх вялікасць першы вандроўны артыст?..

Конечно, такой альтруизм редко находит понимание, даже в семье. Первая жена Буйницкого Франтишка разделяла увлечение мужа, дочки были воспитаны единомышленницами. А вот когда он овдовел и женился снова, вторая жена увлечением супруга, унесшим большую часть имущества, возмущалась. Наконец не выдержала, заявила: «Сдурел пан Игнат, я не могу смотреть на те мужицкие танцы!» Подхватила маленькую дочь Евгению и уехала к родне в Могилев.

А первый белорусский театр продолжался. Поездки в Санкт-Петербург, Минск, Вильно, Варшаву стали историей и триумфом. После выступления на Первом белорусском вечере в Вильно газета писала: «Публіка проста адурэла, усе бясконца крычалі: «Брава, біс!» Па 3-4 разы прыйшлося танцаваць адзін танец. Танцоры — хлопцы і дзяўчаты — пад кіраўніцтвам Буйніцкага падабраліся такія, што аж сцэна грымела ад заліхвацкага тупату і ў вачах мільгацела, як танцавалі «Лявоніху», «Мяцеліцу» або калі дзесяць прыгожа апранутых пар завіваліся даўгім хвастом у "Вераб'і"».

Благодаря присутствию на таком представлении Янка Купала создал бессмертную «Павлинку». Звездой труппы Буйницкого была Владка Станкевичанка, наполовину француженка, «душа віленскай беларускай сябрыны». Владка, «дзяўчына, кветка-лілея», станет женой Янки Купалы. Благодаря Буйницкому польский композитор Людомир Раговский написал музыку на слова Янки Купалы. «Калі паднялася занавеска і велічна загрымелі словы песні Янкі Купалы «А хто там ідзе ў агромністай такой грамадзе? — Беларусы!», уся набітая паўнюсенькая заля ўстала»,— вспоминал Алесь Бурбис.

Играть на белорусском языке, демонстрировать национальную культуру — это было смело. И в труппу приходили люди храбрые. Рыгор Семашкевич описывает так: «Ідуць з Буйніцкім, з яго дочкамі і зяцем па пыльнай летняй дарозе за падводамі. Артысты — дзяўчаты і хлопцы — дзе пад'едуць, дзе і пройдуцца... Але падводы рыпяць нездарма. Што там тыя згрызоты з начальствам, цёмнымі шляхцюкамі, калі просты люд і за дзясяткі вёрст дабіраецца да мястэчкаў, каб паглядзець на свой тэатр. Дзеля гэтага варта вандраваць па пыльных дарогах, ісці за падводамі, як ідуць цяпер Цётка і Бурбіс. Зрэшты, мала хто нават у трупе ведае, хто яны і што. Артысты. Цётка хаваецца пад псеўданімам Крапівіха, Бурбіс выступае пад прозвішчам Алексеенка».

Крапивиха, Тетка, она же Алоиза Пашкевич, и Алесь Бурбис были известными революционерами. Бурбис отсидел три года в минском остроге за организацию «картофельных забастовок» батраков на Новогрудчине. Он с блеском играл характерные роли, например, Странника в инсценировке рассказа Элизы Ожешко «Зимним вечером».

Белорусских пьес катастрофически не хватало, приходилось «обелорушивать» другие. Например, в переводе пьесы украинца Кропивницкого «Пашыліся ў дурні» меняли Киев на Вильно, Чигирино — на Сморгонь. В труппе участвовала дружная семья Родзевичей: Чеслав, Ядвига и Леопольд. Вскоре Леопольд в свои семнадцать лет отослал в «Нашу Ніву» первую пьесу «Блуднікі» — так его пьесы пополнили репертуар Первого белорусского театра.

Преследования цензуры, содержание труппы за свой счет... «Крамольный» театр в 1913 году пришлось закрыть. К тому времени у Буйницкого остался во владении только дом, земля ушла в оплату «мужыцкіх скокаў».

Игнат Буйницкий умер 22 сентября 1917 года, в пятьдесят шесть лет. На Первой мировой войне его мобилизовали в интендантские войска. Существует две версии смерти Игната. Одну приводит Рыгор Семашкевич: «Паводле ўспамінаў Івана Голера, калі Буйніцкі пайшоў на вайну, ён у Палачанах арганізаваў вечарыну, стаў танцаваць. У час танца ў яго пайшла горлам кроў». Другая версия — умер от тифа в госпитале. Однако документов об этом пока не найдено. Конечно, версия о смерти во время танца красива... Голер вспоминал слова Буйницкого: «Я ад танцаў і памру». «Досыць размоў! Мае хлопцы-малойцы і дзяўчаты-прыгажуні застаяліся, скокаў зачакаліся!» — привычно «зажигал» публику дядька Игнат. Инсульт? Сердце не выдержало? Кто теперь знает...

Буйницкого похоронили на солдатском кладбище возле деревни Полочаны на Молодечненщине. Семья вернула его на родину. «Антон Луцкевіч ва ўспамінах піша, што калі дочкі Ванда і Гэля прывезлі астанкі бацькі ў 1918 годзе ў Палевачы на цягніку, каб пахаваць яго ў трох соснах, як гэтага хацеў сам дзядзька Ігнат, то на станцыю не прыйшоў ні адзін жыхар. Магчыма, час тады быў такі, цьмяны».

Рыгор Семашкевич уже не увидит тех сосен. «Старыя забытыя могілкі за чыгункай. Надмагільны курганок Буйніцкага паглынула зямля. Толькі адна чэзлая асіна шуміць над магілай». После перезахоронения праха Буйницкого на площади в Прозороках установили памятник работы народного скульптора Ивана Миско.

Была идея восстановить усадьбу Буйницкого в Палевачах, устроить там музей. Много раз брались — так и не достроили. Затем пытались продать долгострой. Эх, нет у людей организаторских способностей Буйницкого! Сегодняшний Купаловский театр происходит от труппы Белорусского драматического театра, тот, в свою очередь, основан на базе Первого товарищества белорусской драмы и комедии. А создавал товарищество Буйницкий! Приезжал в Минск уже в военной форме. И артисты его труппы долго блистали на подмостках.

На протяжении многих лет в театре существовал артефакт — свитка Буйницкого, в которой он выступал. Ее передавали актеру, лучше всех исполнявшему роли, которые играл Игнат. Увы, и свитка пропала.

I гарэць той славе, нятленнай, шырокай, Да апошніх, бязведамных нашых вякоў За адну тваю спробу замест валокі Мову людзям вярнуць і зямлю бацькоў.

Учителями и местными жителями в Прозороках был создан школьный музей Игната Буйницкого, где имеются предметы, которыми пользовался белорусский актер и режиссер — его рабочий стол и книги.

«БОМБЫ» ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА.

ТАДЕУШ БОХВИЦ

(1863—1930)

Фонд № 500 Белорусского архива-музея литературы и искусства. Здесь хранятся документы из личного архива Виталия Скалабана, исследователя белорусской истории. Листаю страницы дневника, который велся в ежедневнике с коричневой дерматиновой обложкой (на ней вытеснено «Торгово-промышленная палата СССР»).

Взгляд цепляется за вот такую запись...

1986 год. Скалабан работает в архивах Ленинграда. Смартфонов нет, сканеров нет, и он переписывает в ежедневник любопытнейший документ из архива некоего П. А. Картавова:

Открытое письмо С.-Петербург в редакцию газеты «Бомбы».

Екатерининская, 3

10.02.1906 г.

Многоуважаемый господин редактор! Коллекционируя пробные номера газет и журналов с целью библиографии славянской прессы, прошу Вас не отказать прислать мне номер издаваемой Вами «Бомбы», за что буду премного благодарен.

С истинным почтением, Т. Бохвиц.

Адрес: почт, станция Ляховичи Минской губ, им. Флорияново, Т. О. Бохвицу.

Неудивительно, что письмо заинтересовало Виталия Владимировича: он сам родом из Ляховичей, всегда занимался историей родных мест.

В записи от 14.12.1986 года мы вновь встречаем фамилию Бохвиц:

Виталий Скалабан знакомится с «Приложением к трудам редакционной комиссии о составлении положения о крестьянах, выходящих из крестьянской зависимости», и в «Извлечении из описаний помещицких имений в 100 душ и свыше. Минская губерния, Спб, 1860» за № 19 и значится Бохвиц.

Кто же этот персонаж, имевший прямое отношение к Ляховичам?

Прежде всего обнаруживаем сведения о Флориане Бохвице, философе и просветителе. Он женился на Павлине Маевской, племяннице матери Адама Мицкевича, и выкупил имение Вошкавцы у помещиков Чарноцких. Позже в его честь имение переименуют во Флерьяново (Флорианово).

Философ в духе времени мечтал о реформации педагогики, которая воспитывала бы людей прогрессивных и полезных обществу: «...Шкада смешнай матчынай клапатлівасці і пакут дзяцей, адцадзеных у ахвяру ванітоўнаму патрабаванню педантычнага захоўвання правіл французскага вымаўлення, каб па гаворцы нельга было распазнаць у сыне ліцвіна ці паляка...»

Но в «Извлечении из описаний помещицких имений» фигурирует уже сын философа Ян Оттон. Тоже примечательный человек. Выступал за отмену крепостного права, написал исследования «Некоторые огороднические наблюдения», «Как закладывать и досматривать сады». А еще в качестве гусара участвовал в Крымской войне, а затем пошел в инсургенты. За участие в восстании Кастуся Калиновского был заключен в Динабургскую крепость.

И при Флориане, и при Оттоне в усадьбе собиралась поэтическо-философская богема. Внук философа Тадеуш Бохвиц традицию продолжил. При нем имение вошло в историю тем, что здесь гостила Элиза Ожешко, преданным поклонником которой был Бохвиц. Писательница была уже в возрасте, врачи запрещали ей много ходить, и Тадеуш запрягал в тележку старого коня Белоножку и сам возил знаменитую гостью по своему парку.

Он так благоговел перед талантом Ожешко, что запретил молодым писателям, которые гостили вместе с ней в усадьбе, превращенной в своеобразный пансионат — дом творчества,— что-то сочинять. По мнению Тадеуша, было кощунством делать это параллельно с великой Элизой.

Ожешко, узнав о запрете, тут же его отменила. Она даже подумывала совсем переселиться в гостеприимное Флерьяново. И жена Тадеуша Бронислава была не против, считая, что присутствие кумира благотворно действует на мужа, заставляя его быть спокойнее и лучше обходиться с домочадцами (наводит на мысль, что в обычной жизни он был довольно нервным человеком). Тадеуш и Элиза, которая была на двадцать лет его старше, ежедневно обменивались письмами, причем утром и вечером, в алых и голубых конвертах. Переписку начали, еще находясь в одной усадьбе. Причем Элиза иногда была весьма экзальтированна («Справа ў тым, што мы крэўна звязаны палаючым і святым вузлом пакут і, ведаючы пра гэта, ужо ніколі чужымі не павінны застацца»), за что сама же просит прощения. Наверняка Тадеушу приходилось прилагать все усилия, чтобы отвечать на достаточно высоком литературном уровне, вот только его письма не сохранились. Зато письма от Ожешко были опубликованы как образчик эпистолярного стиля. Известно, что их украшали засушенные лепестки роз, привезенные писательницей в Гродно из Флерьяново.

Правда, с переселением ничего не вышло. Но Элиза Ожешко писала: «Я прагну яшчэ раз у жыцці правесці лета на шчырай, сапраўднай літоўскай вёсцы, карыстаючыся гасціннасцю панства Бохвіцаў, якія тут уладкавалі выгодны і ладны пансіянат дзеля людзей такіх, як я, у вясковым значэнні бяздомных».

В статье о Тадеуше Бохвице есть упоминание о большой коллекции периодических изданий, которую он собрал в своем имении и завещал библиотеке в Несвиже.

Выходит, Тадеуш действительно охотился за новыми периодическими изданиями. Но что же это за «Бомбы»?

Это так называемый всероссийский еженедельный боевой журнал — после событий 1905 года и воцарения относительной свободы в Российской империи возник настоящий бум на сатирические издания. «Бомбы» издавались в Санкт-Петербурге Петром Картавовым, именно в его фонде и работал Виталий Скалабан. Думается, Картавов не мог не отозваться на просьбу собрата-коллекционера — сам был известным библиофилом. А еще членом московского Общества русских драматических писателей и оперных композиторов, переводил либретто опер под псевдонимом Петр Обнорский. Сатирический журнал «Бомбы» он начал выпускать в 1906 году совместно с Н. Пушкаревым, писал туда и сам под псевдонимами Молодые новобранцы и Ненекрасов. Увы, свобода слова была действительно относительной: после двух номеров журнал закрыли. Так что и по сей день «Бомбы» считаются раритетом. Когда во Флерьяново гостила Ожешко, в коллекции хозяина это издание должно было наличествовать. Интересно, показывался ли этот журнал гостье?

Усадьба Бохвицев во Флерьяново, оно же — Вошкавцы, а ныне — Урожайная, находится в плачевном состоянии. Мало кто знает, что здесь творили философы и знаменитые писатели...

Зато сохранился дуб, который посадила Элиза Ожешко. А возле дуба — памятная доска, установленная благодаря и Виталию Скалабану.

ЛЮБОВЬ И КРОВЬ:

ТАЙНЫ ГОДА ДРУЦКИХ-ЛЮБЕЦКИХ.

ВЛАДИСЛАВ ДРУЦКИЙ-ЛЮБЕЦКИЙ

(1864—1913)

Об этой истории я впервые услышала во время Дня белорусской письменности в Щучине, в реконструированном дворце Друцких-Любецких — «маленьком Версале». В одной из витрин экспозиции находился номер журнала «Искры» за 11 мая 1901 года, раскрытый на статье об убийстве владельца дворца князя Владислава Друцкого-Любецкого.

«5-го мая в Варшаве начался слушанием сенсационный процесс об убийстве кн. Друцкого-Любецкого. Убитый кн. Друцкий-Любецкий принадлежит к самым родовитым польским фамилиям. Состояние его исчисляется десятками миллионов. В убийстве обвиняется не менее родовитый польский аристократ барон Ян Биспинг, владелец целого ряда имений в нескольких губерниях. Свидетелей вызвано свыше полутораста. Среди них английский вице-консул в Брюсселе Масль Стикс, кн. К. Святополк-Мирский, гродненский вице-губернатор В. В. Столяров, кн. Е. Сапега, графы Замойские и др.».

Это преступление стало одним из самых громких и загадочных... Писали о нем многие историки, была снята передача в цикле «Обратный отсчет»...

Знаете, как Друцкие-Любецкие стали владельцами Щучина? В XVIII веке он принадлежал роду Сципио Дель-Кампо. Но около 1802 года умер последний представитель «щучинской линии», лидский староста Юзеф. Он был женат на Терезе из рода Друцких-Любецких. Брат Терезы князь Франтишек во всем помогал сестре... В том числе и воспитывать племянницу Марию. И так это педагогическое занятие пришлось ему по душе, что, когда Марии Сципио Дель-Кампо исполнилось четырнадцать лет, дядя... на ней женился. Разрешение на родственный брак дал Папа Римский. Слышала две версии: одна про большую любовь, конечно. Разница в возрасте не критическая, жениху двадцать семь. Другая версия — брат и сестра просто позаботились, чтобы владения Сципионов перешли к Друцким-Любецким.

В браке родились семеро детей. Франтишек Друцкий-Любецкий, талантливый экономист, стал министром финансов Королевства Польского... С 1834 по 1837 год он жил в Париже, ведя переговоры о финансовых расчетах между Россией и Францией. Там и облюбовал один из дворцов Версаля — Малый Трианон... Вот бы себе такой отстроить! Внук Владислав, для которого дед был большим авторитетом, и построил в Щучине дворец по французскому образцу.

Как характеризовал Владислава Друцкого-Любецкого один из слуг во время допроса, князь был «очень добрым, горячим и способным вспылить, но долго зла он не мог помнить. Образ жизни князь вел самый умеренный, водки и вина не пил, как и не играл, и... за женщинами не ухаживал...». Женился на Марии Замойской, имел четверых детей. В 1907 году стал президентом Гродно. Прославился и своим необычным увлечением — автомобилями. Был у князя Владислава любимый красный автомобиль, которым он сам с удовольствием управлял. Вот только очень уж плохо видел. Однажды вез несколько барышень и, переезжая через железнодорожный переезд, так неудачно остановился, что шлагбаум опустился прямо на салон с пассажирками. Представляете, сколько визгу было! Одна из барышень, по имени Цецилия, до конца жизни вспоминала происшествие, которое увековечила в мемуарах. Во избежание таких ситуаций Друцкий-Любецкий нанял шофера, полешука, которого велел именовать Полем. Когда князь управлял авто, Поль сидел рядом и вовремя хватался за руль, чтобы машина никуда не врезалась.

Итак, 8 апреля 1913 года в парке имения Тересин неподалеку от Варшавы было найдено тело князя Владислава Друцкого-Любецкого. Причина смерти — огнестрельные ранения. Подозреваемый — родственник, барон Ян Камил Биспинг фон Гален, женатый на двоюродной сестре жены убитого.

Все газеты, в том числе The New York Times, запестрели сенсационными заголовками.

Следствие выяснило: барон Биспинг гостил у князя Владислава, и хозяин решил лично подвезти гостя в экипаже до станции. Со слов барона, неподалеку от железной дороги они встретили двух человек, по виду — крестьян, с которыми Друцкий-Любецкий захотел о чем-то поговорить. Барон спешил на поезд и решил остаток дороги пройти пешком, оставив князя с подозрительными собеседниками. Так и вернулся домой. Даже криков и выстрелов за спиной не слышал, хотя другие свидетели, находившиеся в это же время неподалеку, о них упоминали.

На голове князя обнаружили следы ударов, как будто перед гибелью дрался, кровь на деревьях... Протоколы сохранили детали. Жертва была одета в охотничий костюм: желтые гетры, зеленую куртку, бронзового цвета туфли. Под головой шапка, рядом — трость и очки, открытые часы с оборванной цепочкой и ключ к ним. Часы остановились на четверти пятого, что и посчитали временем убийства.

Биспинга арестовали. Его, в отличие от князя, считали человеком неприятным, надменным, вспыльчивым и жадным. И если для Друцкого-Любецкого женитьба на Замойской была союзом равных, то для Биспинга — пропуском в высший свет. Замойские находились в родстве даже с сицилийскими Бурбонами! Брак оказался вторым и для барона, и для его жены, до него бывшей замужем за князем Радзивиллом. И по финансовому положению честолюбивый барон был бедноват для элиты, в среду которой попал. При обыске у него в доме были найдены шесть векселей, подписанных Владиславом Друцким-Любецким. Подпись посчитали поддельной. Появилась версия, что векселя на несколько сот тысяч рублей понадобились Биспингу для дачи взятки чиновникам, чтобы выгодно заменить гродненские владения, идущие под строительство фортов. Вот и мотив!

А тут еще вдова вспомнила, что князя Владислава уже пытались убить. Отхлебнул любимого холодного чая за завтраком и почувствовал странный привкус... Оказалось — стрихнинчику кто-то подсыпал. И надо же, совпадение — в гостях и тогда был барон Биспинг! Самое интересное, что стрихнин появился в княжеском питье еще раз — и тоже когда гостил барон.

Нашли, впрочем, еще подозреваемого — егеря Гралля, уволенного князем за пьянство. Однако у того на момент убийства оказалось алиби. Правда, когда в кружке обнаружился стрихнин, сын Гралля Анатоль, тоже служивший Друцкому, присутствовал на кухне, но это не сочли достаточным доказательством.