Рублевская Л.И. - Рыцари и Дамы Беларуси. Книга 3 - 2018

Биспинга арестовали. Было нанято несколько адвокатов, в том числе знаменитый Тадеуш Врублевский, защищавший лейтенанта Шмидта.

Следствие шло год. Эксперты признали, что пули, убившие Друцкого-Любецкого, совпадают с калибром маузера, найденного у Биспинга, и что подписи на найденных векселях — подделка.

А далее вступили в действие очень большие деньги и мастерство адвоката.

Мнения экспертов стали расходиться. Подделка? А может, и нет. Кровь на оружии Биспинга и его шляпе? Но это вовсе не кровь убитого. Врублевский на суде озвучил: барон страдает хроническим воспалением мышц левого предплечья. Он просто не мог ударить князя по голове!

13 июня 1914 года вынесли приговор. Биспинг не травил князя, но виновен в подделке векселей и убийстве в состоянии аффекта. Лишение всех прав и привилегий, конфискация имущества и четыре года арестантских рот... А через неделю после приговора Биспинг — на свободе! Благодаря стараниям жены и фантастическому залогу в 100 000 рублей.

Кстати, в роду Биспингов хватает роковых историй. Александр Биспинг влюбился в дочь гродненского губернатора, та ответила, что за католика не выйдет. Биспинг в отчаянии объявил, что готов принять православие, подготовил бумагу, что согласен костел в своем владении Верейки и часовню в Массалянах сделать церквами... Напрасно. Александр покончил с собой. Другая представительница рода, писательница Наталья Биспинг-Кицкая, сама стала причиной трагедии. В нее, звезду салонов, влюбился профессор Виленского университета Фортунат Юревич. Попросил у родителей Натальи ее руки, те грубо отказали. Профессор тоже покончил с собой.

История Яна Биспинга дополняет перечень несчастий рода.

Конечно, выглядит странно: убийца на свободе. Но вспомним, что началась Первая мировая война, потом революционные события... Не до загадочного преступления в высших сферах. Разумеется, о громком деле знали все. Например, поэт Валерий Брюсов, находившийся по делам в Варшаве, 22 октября 1914 пишет жене: «В субботу 18-го я уехал; был в Ловиче, Лодзи, Радомской губернии и других местах (между прочим, проезжал тем лесом, где было совершено убийство, приписываемое барону Биспингу)». И в статье Брюсова «В тылу боя. Поездка в Лович» упоминается: «Вот лесок, где произошло убийство, в котором был обвинен барон Биспинг: когда-то это казалось важным событием и волновало общественное мнение».

Однако как честолюбивый Ян Биспинг мог смириться с клеймом убийцы? Он живет в имении Массаляны под Гродно и пытается изменить имидж. Говорят, он уже не так надменен. В семье один за другим рождаются 12 детей (второй родился, пока Ян сидел в тюрьме). Биспинг спонсирует в своих владениях школу для сельских детей... Вот только в 1919-м в суде разбирается его дело по расстрелу местных крестьян. Здесь суд встал на сторону барона. А что касается убийства Друцкого-Любецкого, сколько Биспинг ни подавал на пересмотр, и в 1924-м, и в 1926-м его признали виновным.

Между тем распространялись слухи. Якобы Друцкого-Любецкого убили революционные экстремисты, «заказал» великий князь Николай Николаевич, отомстили слуги за поруганную честь родственницы... Вспоминали, что спустя неделю после убийства в доме князя побывали воры. Пропало несколько пистолетов да дешевые бусы, явно взятые для отвода глаз.

Биспинг добился невозможного: материалы его дела были пересланы из Советского Союза в Варшаву. И, наконец, уже в отсутствие главных свидетелей, 5 мая 1928 года, был вынесен оправдательный приговор. Барон дожил до того времени, когда его владения оказались на территории советской страны, и дальнейшая его судьба неизвестна.

ПОЭТ, ГЕОЛОГ, ИЗГНАННИК.

МИХАЙЛА ГРОМЫКО

1885—1969)

В 1920-х годах этому поэту завидовала литературная молодежь. Михась Чарот на собрании «Маладняка» возмущался: «У чым справа? Калі са сваімі вершамі выступае Міхайла Грамыка, яму больш апладзіруюць, чым нам».

Что ж, слава у него была. На три года младше Купалы и Коласа, он стал лидером белорусского литературного движения, экспериментатором, автором первой пьесы о Франциске Скорине. А параллельно — видным ученым, геологом, автором первого белорусского учебника по географии. Если бы его не арестовали, нефть в Беларуси начали бы добывать еще в 1930-х годах. Ну а гранит для Мавзолея Ленина он искал вместе с еще одним академиком, Вацлавом Ластовским. И оказался среди немногих, выживших в сталинских лагерях. Вот такие причуды судьбы.

Михайла Громыко, родившийся 130 лет назад в деревне Черное, рано осиротел, но утверждают, что отношения с мачехой были хорошие. Отец устроился управляющим имения вдовы учителя могилевской семинарии. Как пишет могилевский историк Олег Дьячков: «Гэты перыяд жыцця будучы пісьменнік узгадваў заўсёды з замілаваннем: "3 сямі да трынаццаці гадоў я пражыў багатым на ўражанні жыццём. У гэты час сям'я наша не адчувала матэрыяльнай нястачы. Блізкае знаёмства з нашай прыродай, сялянамі, мовай, рознабаковымі праявамі гаспадаркі, непасрэднае назіранне за дзейнасцю бацькі заклалі ў маю душу пэўныя асновы светапогляду"».

Затем отец получил в Могилеве адвокатскую практику, а Михайла поступил в гимназию. Впоследствии он уверял, что именно в пятом классе приобщился к революционному движению — «неоформленному» кружку гимназистов.

В 1905-м Михайла поступает в Московский университет на медицинское отделение, оттуда переводится на специальность «Геология». Время и среда самые революционные. Громыко входит в РСДРП — неудивительно, что власти ему отказывают в месте учителя на родине, и молодой революционер-учитель поселяется в Одессе.

Из того периода стоит упомянуть поездку по Европе, уже предвоенной, с товарищами-учителями. С началом войны Громыко работает в организации белорусских беженцев «Беларускі гай». В 1917-м начинает пробовать себя как белорусский писатель (до этого были попытки на русском языке). В Беларусь возвращается в 1921 году.

Время знаковое. Создается система национального образования, открываются научные учреждения. Для этого отовсюду приглашают старых «спецов». Патриотично настроенные люди — профессора, академики, доценты — едут, чтобы самоотверженно трудиться, создавая молодое государство, а затем... быть убитыми и забытыми.

«3 тых часоў я ўжо не аддзяляўся ад нашага народнага жыцця... Якое то было акружэнне! Я ўглядаўся ў постаці Янкі Купалы, Якуба Коласа, Змітрака Бядулі, Цішкі Гартнага, Максіма Гарэцкага і многіх хоць і меней выдатных, але патрэбных для паўнаты і магутнасці "хору" і "аркестра"»,— вспоминал Громыко.

Он преподает в Белпедтехникуме и университете. Вместе с Николаем Азбукиным разрабатывает белорусскую научную терминологию, пишет учебник «Пачатковая геаграфія». В разделе «Чалавек» есть строки: «Вясёла ў школе, у класе, дзеці! Колькі тут прыяцеляў ды прыяцелек, колькі сяброў, таварышаў. Кожны з іх цікавы па-свойму, па-асобнаму... Яшчэ болей розных народаў і пляменняў жыве на свеце. I лепей было б, каб усе людзі на Зямлі, усё чалавецтва было як вялікая, вялікая школа, каб не біліся, не ваявалі, а жылі б у "злучнасці брацкай"».

А вот в литературе Громыко, несмотря на то что был человеком солидным — тридцать шесть лет, — примыкает к течению «бури и пены» вместе с М. Чаротом, А. Дударом, А. Александровичем, А. Вольным. «Бурапенцы» противопоставляли себя «цішкізму», возглавляемому Тишкой Гартным, он же — Змитер Жилунович, видный большевистский деятель. «Цішкізм» отличался пафосом и традиционными формами. «Бурапенцы» хотели экспериментировать, жаждали революционной романтики. В этом Михайла Громыко мог многих переплюнуть хотя бы в силу своей эрудиции. Кто еще из поэтов, вчерашних деревенских пареньков, мог рифмовать «каініты — трагладзіты»? А в 1922 году в журнале «Полымя» появляется «нібы-паэма» «Гвалт над формай» Михайлы Громыко. Он далеко уходит от своих ранних возрожденческих стихов и явно подражает «Двенадцати» Блока и футуристам.

Завострым вострыя мячы. Сячы ўсе формы I крычы! Мы толькі рытмам, маршам цвёрдым З наглядам жудасным і гордым Без формы вопраткі У свет! Усе сцягі — пад ногі; Мы - богі! Убогія богі!

Авангардистское произведение сопровождалось и декларацией «Паэзія аб рэвалюцыі і рэвалюцыя ў паэзіі».

Поколения литературоведов поэму традиционно ругали. Кондрат Крапива написал ехидную эпиграмму:

І без ліку, і без нормы Лье Грамыка свае формы... Скінуў порткі й апранаху, Кій схапіў ды - бух! З размаху: «Завастрыў» свой востры «меч» І пачаў ім «формы» сеч.

Впрочем, на сегодняшний взгляд поиски Громыко с игрой звуками и смыслами напоминают современных постмодернистов: «Палі, палі! Хто не з намі — валі, валі! Плі!», «Калі трэба, аблай! Лоўкай лаянкай лай. Асабліва ў горадзе,— хто падлезе ў горадзе — Па мордзе, па мордзе!».

Правда, в одном Михайла Громыко все же «отстает» от младших коллег: он уважает «старых возрожденцев», посвящает стихи Купале и Коласу, которых молодые ожесточенно обличают в отсталости.

И чем же кончилось это, как определял Есенин, «задрав штаны, бежать за комсомолом»? Критик Антон Адамович пишет: «М. Грамыка, што выступіў у «Полымі» з падтрымкай «бурапенства», не быў дапушчаны ні да часопісу, ні да арганізацыі «Маладняку» Чаротам, які пабойваўся канкурэнцыі. Пад уздзеяннем гэтага расчараваны паэт закінуў нават прагалошаную ім «рэвалюцыю ў паэзіі» й вярнуўся да мірнага наследвання класікам».

Зато одна за другой ставились пьесы Михайлы Громыко. Но началась «чистка» театрального репертуара, убирали все, где было что-то национальное, самобытное. В Первом белорусском театре запретили феерию «На Купалле», постановки «Кастусь Калиновский» и «Машека». Пьесу Купалы «Тутэйшыя» разбирали на расширенной коллегии отдела печати ЦК КПБ(б). Напали и на пьесу Михайлы Громыко «Каля тэрасы». Она была поставлена зимой 1927 года Вторым белорусским государственным театром. Нападки были столь тенденциозны, что литераторы из окружения «Полымя» поняли: надо реагировать. И в «Звяздзе» появился «ліст сямёх», спровоцировавший «первую театральную дискуссию». Его подписали А. Александрович, М. Зарецкий, А. Вольный, А. Дудар, а также видные ученые В. Ластовский и А. Цвикевич, недавно вернувшиеся в БССР. Подписанты утверждали, что проводимая репертуарная политика имеет целью уничтожить белорусский национальный театр, потому что заменяет самобытные пьесы на переводные русские, пафосно-агитационные.

Конечно, пострадали в первую очередь подписанты. Белорусизация сворачивалась. Отдельный разговор — о пьесе Михайлы Громыко «Скарынін сын з Полацка». Автор считал ее своим лучшим произведением. Его поставил в БДТ-1 в 1926 году режиссер В. Базылевский к 400-летию изданий Скорины. Причем на титульном листе пьесы была отметка: «Дазваляецца да пастаноўкі на адзін раз». Но мало того, что спектакль действительно прошел всего раз, рукопись потерялась, когда ее передали в Академию наук. Автор спустя годы мог припомнить только начало: «На вежы выбіла чатыры, а доктара ўсё няма з друкарні... I ўчора так, і сёння — кожны дзень!»

К тому времени Михайла Громыко пробует себя и как детский писатель: ведь уже в зрелом возрасте стал отцом, «у кастрычніку 1923 года нарадзілася наша «пярвушка» Расціслава. «А-а-а, Росценька! Ляжы, лялька, просценька!» — піша 37-гадовы бацька, для якога яна першая жывая радасць».

Громыко — автор нескольких статей о Максиме Богдановиче, причем пишет: «Гэта старажытны грэк у беларускай вопратцы... Толькі грэкі ўмелі так разумець і любіць жыццё».

А еще Громыко действительно обнаружил в Беларуси нефть — причем помогла ему в этом этимология. Сделал правильную догадку о происхождении названия деревни Гарывада. «У раёне Рэчыцы пачалі доследы — Азбукін і я. Ён — геаграфічныя, я — геалагічныя. Калі б не спынілі нашу работу ў той час, то, можа быць, нафта была б вядома ў гэтым раёне з 1930 г.». И гранит для Мавзолея Ленина действительно искал на пару с Вацлавом Ластовским. Кроме учебника для школ по геологии, написал для институтов «Уводзіны ў навуку аб неарганічнай прыродзе». Вот в протоколе общего собрания членов Института белорусской культуры от 31 января 1925 года видим фамилию «Грамыка М.». Когда Инбелкульт был преобразован в Академию наук, работал там.

А затем настало время репрессий. По вымышленному делу «Саюза вызвалення Беларусі» арестованы виднейшие представители белорусской научной и творческой интеллигенции. Всеволод Игнатовский, возглавлявший академию, застрелился в ожидании ареста. Янка Купала, друг Игнатовского, сделал попытку харакири, зная, что его прочат на роль лидера контрреволюционной организации.

Арестовали и Громыко.

Пытки, допросы, шантаж ломали многих. Есть свидетельства, что Громыко давал показания на других литераторов параллельно с привезенным из Смоленска Алесем Дударом и находившимся еще на свободе Алесем Александровичем. Но кто как держался в тех нечеловеческих обстоятельствах и можно ли его судить — сегодня точно ответить нельзя. Тем более оставшиеся на воле дружно принимали резолюции вроде «Патрабуем жорсткай кары агентам міжнароднай буржуазіі ў Савецкай Беларусі — беларускім контррэвалюцыйным нацыянал-дэмакратам».

Громыко оказался в Иваново-Вознесенске, затем — в Кировске, Ижевске... После реабилитации жил в Химках под Москвой — в Беларусь таких не особо пускали.

Когда драматург уже был в ссылке в Иваново-Вознесенске, в Минске еще висели афиши о новой постановке по его пьесе «Воўк». Спектакля этого никто не увидел.

Ему удалось выжить, быть оправданным. В 1965-м Громыко вступил в Союз писателей. Спустя четыре года он умер. Еще при жизни, в 1967-м, успел увидеть свою новую книгу «Выбранае».

ЛИЦА

ПЕРВОЙ МИНСКОЙ ГАЗЕТЫ.

«МИНСКИЙ ЛИСТОК»

(1886—1905)

Год 1886. Минск. Люди на улицах обнимаются и плачут от радости, передавая друг другу какие-то странички: вышла первая независимая газета города — «Минский листок».

Давайте дадим слово свидетелю событий, возрожденцу Александру Власову, оставившему любопытные мемуары: «Гэта была навіна як першыя майскія перуны. Менчукі са слязамі прасвятлення і радасці чыталі «наш» лісток. У Менску ў нас, як у сталіцах, свая газета... Каля газеты гуртаваліся ўсе лепшыя інтэлігенты горада з рэдактарам Фоцінскім на чале. Свабоднай палітычнай думцы ў тыя гады газета адводзіла маленечкі прастор, але жыццё горада і злыдні адбівала вельмі добра. Можна было лаяць гарадскую думу сколькі ўлезе, была паліцэйская хроніка, аб начальсцвенных мерапрыемствах. Светлую думку ўсё ж такі гэтыя інтэлігенты праводзілі ў заціснутыя мазгі жыхароў».

Радость горожан понятна: предыдущие образчики прессы уездного города М. трудно назвать популярными. В 1812 году, во время оккупации наполеоновскими войсками, в Минске четыре месяца издавали «Временную минскую газету» на польском языке. Разумеется, Наполеон там представал освободителем. С 1838 года дважды в неделю выходили «Минские губернские ведомости». И хотя там иногда печатались статьи археолога Генрика Татура и историка Митрофана Довнар-Запольского, все же это была газета официальная, с имперской идеологией. А либеральный «Минский листок» не раз вызывал гнев властей. Его штрафовали, в 1897 году даже приостановили выход на восемь месяцев. Одна из претензий — материалы на белорусском языке. Зато при советской власти газету, уже ставшую историческим прошлым, оценили высоко, поскольку в том же 1900 году там сподобились опубликовать положительную рецензию на произведение Ленина.

В 1902-м Фотинский продал «Листок» М. Мысавскому за 5000 рублей. Газета стала ежедневной и сменила название на «Северо-Западный край». Но крамольную линию продолжала. Симпатизировала революции 1905 года, напечатала стихотворение Янки Купалы «Мужык». Издание закрыли.

Давайте вспомним некоторых литераторов, судьбы которых пересеклись с «Минским листком».

Янка Лучина

Первый номер газеты открывался программным стихотворением:

Не ради славы иль расчета Предпринимаем мы «Листок», Святая истина — забота И цель его печатных строк: Служить стране, глухой, забитой, Где мрак невежества царит, В лачуге, где, соломой крытой, Мужик печально дни влачит...

Автором был потомственный минчанин, служащий технического бюро Либаво-Роменской железной дороги в Минске Иван Неслуховский, представитель шляхетского рода Лучивко-Неслуховских. Отсюда и известный нам псевдоним Янка Лучина. В газете Неслуховский выступал часто и как поэт, и как театрал. Именно ему поручалось приветствовать со сцены городского театра приезжающие на гастроли труппы. Огромное впечатление произвела украинская труппа М. Старицкого. Неслуховский даже перешел на белорусский, начав с приветствия, зачитанного гастролерам:

Дзякую вам, брацікі, сястрыцы родныя! За вашы хвацкія песні народныя, За тую гутарку вашу вясковую, За праўду светлую, за праўду новую!

Неудивительно, что отзывы в «Минском листке» на украинскую труппу были хвалебными: «К числу высоких качеств малорусского театра нужно отнести его несомненную народность»; «Широко известный и весьма любимый не только театралами, но и простыми зрителями М. Старицкий».

Карусь Каганец

Еще один постоянный автор «Минского листка» известен нам как Карусь Каганец, но в действительности он был Казимиром Костровицким из шляхетского рода, к которому принадлежал и французский поэт Гийом Аполлинер. Каганец — персонаж чрезвычайно колоритный. Ходил всегда в подпоясанном кожухе, в вышитой рубахе. Со всеми говорил исключительно на белорусском, повторяя в разговоре: «Беларусь трэба падымаць». Был горбат. Младенцем в Тобольске, где отец-повстанец отбывал ссылку, упал с высокого подоконника. Первое стихотворение Каруся появилось в «Минском листке» в 1902 году. Но уже с 1890-го публиковались его переложения народных преданий и статьи: «Прылукі», «Чым болей хто мае...», «Бывалы Юр у Менску», «Навасадзкае замчышча», «Вітаўка», «Засульскае турэ», «Халера 40-га року», «Ахота віцгубернатара на вядзьмедзя», «Такая доля».

Александр Слупский

Послушаем опять Александра Власова:

«У гуртку гэтай інтэлігенцыі знайшоўся і патрыёт свайго народу Антон Слупскі. Дзякуючы лібералізму начальства, пры газеце выйшаў «Минский календарь», дзе А. Слупскі змясціў у беларускай мове літаратурны дадатак. Гэта было адкрыццём Амерыкі, як кажуць, адкрылі цэлы народ, які займаў гэту зямлю. Большасць людзей лічыла тады, што гэта было зроблена дзеля жарту. Гэта першая беларуская ластаўка ў Менску сведчыла аб смелым і ганаровым розуме святой памяці А. Слупскага».

Не знаю, почему Власов назвал Слупского Антоном, поскольку везде он проходит как Александр, и календарь правильно назывался «Северо-Западный». Зато Власов сообщает интересные подробности: в доме Слупских на Захарьевской действовал домашний белорусский театр. Летом 1884 года там ставили пьесу, написанную Слупским. Роли исполняли он, его сестры, местные студенты. В «Минском листке» Слупский как историк и археолог публиковал свои исторические и этнографические очерки, такие как «Ізяслаўль і Тураў...», «Гісторыя Мінска», «Легенда пра Магілёў». С 1893 года уехал на Урал, там его следы теряются.

Константин Вереницын

Загадка: знал ли почтенный статский советник, чиновник Министерства путей сообщения в канцелярии министра Константин Вереницын, проживающий в Петербурге по адресу: Поварской переулок, 12, о том, что в газете уездного Минска появилась его сатирическая поэма? Написана была в далеком студенчестве, в Горы-Горецком земледельческом институте, на белорусском языке, явно под влиянием Тараса Шевченко и Котляревского. Поэма называлась «Тарас на Парнасе» и рассказывала о приключениях простодушного лесного обходчика, попавшего в обиталище античных богов. Произведение было весьма вольнодумным. Поэму переписывали от руки, читали, хохоча, в компаниях... 16 мая 1889 года в «Минском листке» она была опубликована впервые. После этого было несколько переизданий и прописка в истории, все так же в качестве анонимного произведения. Константин Вереницын до конца жизни свое авторство никак не обозначал.

Дорофей Бохан

Еще один незаслуженно забытый персонаж — постоянный сотрудник газеты Дорофей Бохан, «минский король репортажа». Сын генерала мог сделать прекрасную военную карьеру, но избрал своим поприщем журналистику. В «Минском листке» можно найти и его статьи об Эмиле Золя, Мережковском, и обработку минских легенд, и весьма острые материалы. Бохан отсидел в минской тюрьме — Пищаловском замке — в одно время с Константином Мицкевичем, он же Якуб Колас. Мицкевич, кстати, пытался напечататься в «Минском листке», но безуспешно. Зато Дорофей Бохан впоследствии похвалил стихи Коласа, чем тот очень дорожил.

К слову, Карусь Каганец тоже побывал в Пищаловском замке — можно сказать, корпоративная традиция авторов газеты. А также вместе с Боханом собирался издавать газету «Полесье» на белорусском языке, но им было отказано.

Умер Бохан в Тегеране в 1943 году, будучи в составе армии Андерса. До этого были работа в Советском правительстве, разочарование в большевиках, ссылка на восток Советского Союза, откуда получил возможность пойти на фронт. Но ему было уже за шестьдесят, и, когда армию перебросили в Иран, «король репортажа» умер.

Давайте вместе пролистаем подшивку «Минского листка»:

1887, № 45

Женят здесь быстро

Из сквера публика неторопливо движется вниз по Подгорной (ныне улица Карла Маркса,— Прим. авт.) в Губернаторский сад, и это напоминает движение муравьев из одного муравейника в другой. Тут можно приметить самые невероятные костюмы и украшения. Руки у женщин, почти всегда в перчатках, часто сложены впереди крест-накрест, у мужчин — за спиной... Если вы интересуетесь городскими красавицами, вам их немедля перечислят. Если же в поле вашего зрения попадет девица, то обязательно сообщат, кто у нее жених; а «женят» здесь быстро: хотя бы дважды прошла барышня под руку с одним кавалером, этого достаточно, чтобы о них говорили.

1900, № 31

Наши шутники

Недавно днем по 2-му Госпитальному переулку прогуливались два каких-то юноши в сопровождении большой собаки. Собака, по всей вероятности, была дрессированная для всевозможных шуточек. Эти господа, завидев какого-нибудь пешехода, приказывали собаке бросаться на него, что последняя и исполняла весьма охотно и добросовестно. Так что одному из прохожих пришлось поплатиться шубой, которая была изорвана собакой. Могут случиться и более печальные последствия от таких неуместных шуток. Эти господа довольно часто прогуливаются по названному переулку, и обыкновенно их прогулки сопровождаются подобными милыми шуточками. Постовым городовым не мешало бы обратить на этих господ внимание.

1890, № 43

Советы замужней женщине

Остерегайся первого спора с мужем, но если он начался, борись до конца: твоя победа — дело большой важности.

Не забывай, что ты вышла замуж за человека, а не за бога — пусть не страшат тебя его недостатки.

Если твой муж оказался бессердечным, помни, что он несомненно имеет желудок; поступайте разумно, добиваясь его любви с помощью вкусно приготовленной пищи.

Забавно и грустно, правда?

БАРД, ЛЕСОРУБ,

РЫЦАРЬ ПЕСНИ.

РЫГОР ШИРМА

(1892—1978)

«Час бардаў мінуў. Даўно. I ўсё ж яны трапляюцца і цяпер. I тым большая іхняя роля».

Так начинал статью к восьмидесятилетию Рыгора Ширмы Владимир Короткевич.

С того времени прошло сорок пять лет.

Ширме повезло. Он смог дожить до того времени, когда его стали воспринимать патриархом, живой легендой... Владимир Короткевич писал: «Я памятаю, як першы раз убачыў яго. На нарадзе маладых пісьменнікаў у 1955-м, здаецца, годзе. Выйшаў невысокі, сівы, як адуванчык, чалавек з абліччам ці то настаўніка, ці то гэткага беларускага Дон Кіхота і загаварыў прыемным глухаватым голасам, з гэткім мяккім пружанскім акцэнтам «гэ-то-го», «за-мно-го». Загаварыў у віслыя вусы і сівую эспаньёлку рэчы, якія адразу зачаравалі нас. І адразу выяснілася, якая велічная рэч наша песня, колькіх кампазітараў, ад Манюшкі да Рымскага-Корсакава, яна натхняла. I загучала арыя з «Галькі», заснаваная на мелодыі нашай песні, і «Песня Леля», якой на самай справе з'яўляецца наша «Ой, ляцеў арлішча». I цяпер з усведамлення яе велічы нас не саб'е ніхто».

А всего этого могло и не быть.

Если бы крестьянский сын Рыгор в 1904 году с 15 копейками в кармане не отправился тайно от отца в Пружаны и не поступил в городское училище. Тайно — потому что образовывать сына не было ни денег, ни практической пользы. С шести лет Рыгор подрабатывал пастушком. А в семье все были талантливы, все пели. И дед-бондарь, по прозвищу Майстрович, и мать Теодора Демьяновна, и отец Роман Васильевич. И особенно тетка Захвея Хворост, от которой Рыгор записал полторы сотни песен.

Рыгор становится лучшим учеником. Осваивает музыкальные инструменты. Поет в хоре... И возмущается тем, что там не слышно прекрасных белорусских песен.

Всю жизнь Рыгор Ширма будет бороться с этим пренебрежением. А пока что он отправляется в свое первое странствие за песнями — по Беловежской пуще. В 1910 году приезжает в Вильно к дяде — почтовому чиновнику. Тот уговаривает поступить в юнкерское училище. Но Рыгор выбирает учительские курсы в Свентянах, где обучается нотной грамоте, затем поступает в Седлецкий учительский институт.

Началась война. Записанные песни сгорели вместе с домом в Шакунах. С учительским институтом Рыгор Ширма попадает в Ярославль, затем в Воронеж. Именно в Ярославле Ширма создает первый хор. Кстати, тогда в Ярославле оказалось три учительских института — местный и два эвакуированных: Минский и Седлецкий. Один из бывших студентов Василь Горбацевич вспоминал: «Не забыць і тых вечароў мастацкай самадзейнасці, якія наладжваліся студэнтамі трох інстытутаў... I дзе Максім Багдановіч быў цэнтрам увагі». Максим, студент ненавистного ему юридического лицея, не мог не присутствовать на выступлениях хора Ширмы... В котором, между прочим, пел Всеволод Игнатовский, будущий первый президент Белорусской академии наук.

После революции по направлению Белорусского национального комиссариата Ширма организовал школу в селе Новогольском Воронежской губернии. Один из его учеников, в будущем автор романа «Белый Бим Черное ухо» Гавриил Троепольский, называл учителя «светом моей юности» и признавался, что если бы не встретил Григория Романовича, не стал бы писателем. «Он научил нас думать над прочитанным».

Когда Ширму забрали в Красную Армию, ученики написали письмо Надежде Крупской, чтобы вернули учителя... Именно в Новогольском Рыгор Ширма познакомился со своей будущей женой, Клавдией Ивановной Раевской. Заразил любовью к белорусской песне, и Клавдия Ивановна тридцать лет пела в капелле.

Вернулся на родину в 1922 году. Друзья: Всеволод Игнатовский и Степан Некрашевич — звали в советский Минск, но Рыгор уступил просьбам матери и приехал в родные Шакуны, то есть в Западную Белоруссию.

Белорусские школы закрываются. Работы у молодого учителя нет, у жены Клавдии, учительницы математики, тоже. Звали поехать на курсы польского языка в Краков, чтобы впоследствии преподавать на польском. Но для Ширмы это неприемлемо. В том же году рождается дочь Елена...

В газете — объявление, что требуются лесорубы. Что ж, пусть так. 12 километров в Пружанскую пущу, столько же назад, но хоть какие-то деньги. Однако даже на такой тяжелой работе Ширма подпадает под подозрение: не взбунтует ли лесной пролетариат? Лучше уволить.

Выход нашелся. Должность регента в пружанской церкви Свято-Александро-Невского собора. Церковные власти высоко ценили талант Ширмы, но подозрительность не отпускала: его прозвали «красный псаломщик». Настоятель собора отец Алексей Русецкий писал: «Р. Шырма шмат пакутаваў ад даносаў і пераследаў, але, нягледзячы на ўсё гэта, не пакідаў сваёй любімай справы і ўвесь час падтрымліваў хор, працаваў бязвыплатна з любові да мастацтва і з дазволу ўлад даў два канцэрты, якія мелі вялікі і заслужаны поспех».

Как-то на концерт приехал крамольный гость из Вильно — Бронислав Тарашкевич, автор первой белорусской грамматики, депутат сейма и глава белорусского движения. Тарашкевич планировал митинг, но дефензива его сорвала. Бронислав долго беседовал с Ширмой, звал приобщиться к белорусскому культурному движению.