Рублевская Л.И. - Рыцари и Дамы Беларуси. Книга 3 - 2018

Интересно, сколько садов вырастил Станислав Юндзилл с Лидчины? О тех, в Щучине и Вене, мы уже упомянули. Князь Огинский из Залесья тоже консультировался у именитого ботаника. Но самым известным стал сад в Вильно. Когда Станислав Бонифаций вернулся из Вены, ему предложили устроить его в месте не самом привилегированном, возле Замковой горы, куда свозили грязь и мусор со всего города.

Вот как описывают ситуацию литовские исследователи: «В полуразвалившихся деревянных постройках находили приют бездомные, три глубокие лужи, некогда являвшиеся прекрасными прудами, были полны жаб...

Главное строение, каменный дом, было снаружи и внутри завалено мусором и обломками кирпичей, в нем не было ни дверей, ни окон, ни печей, и даже полов.

30 июля 1798 г. в наскоро отремонтированном доме поселился вернувшийся из Вены профессор ботаники Станислав Бонифаций Юндзилл. Он принял на себя руководство ботаническим садом.

Вначале надо было выровнять и вычистить поверхность участка, заваленную мусором и камнями, засыпать засыхающие пруды и глубокие рвы, снести разрушенные строения, выкопать их фундаменты и погреба. Работы продолжались целый год».

А спустя полтора десятка лет здесь были прекрасные аллеи, оранжереи, теплицы. И 10 ООО видов растений.

Если вы думаете, что был отец Станислав истинным ботаником, смиренным и тихим, ошибаетесь. Зафиксирован не один его конфликт с коллегами по университету. Грянул процесс тайного студенческого общества филоматов и филаретов. Преподаватели, поддерживавшие юношей, были уволены. Другие, вроде профессора Бекю, замарали себя доносительством. Наш герой, похоже, остался в стороне. Есть версия: боялся, что из-за восторженных юнцов пострадает весь университет. Однако именно профессор Юндзилл в 1815 году помог первокурснику Адаму Мицкевичу получить стипендию и бесплатное жилье. Игнатий Домейко, будущий великий геолог, благодаря успешной сдаче экзамена именитому исследователю получил степень магистра философии. Впрочем, самым известным и любимым учеником Юндзилла стал Константин Тизенгауз, основатель белорусской орнитологии, который, кстати, воевал на стороне Наполеона.

Прожил Юндзилл восемьдесят шесть лет. До последнего сохранял ясность ума, хотя зрение потерял совсем. Ушел с должности в шестьдесят три года, передав ее воспитаннику и родственнику Юзефу Юндзиллу. В отставке путешествовал, посещал ботанические сады. Под псевдонимом Вовринец Кострица издавал сатирический журнал «Библиофобия». Последнее его публицистическое выступление в «Курьере Виленском» — фельетон о глупцах, которые увидели в выпавшем дожде из саранчи небесный знак. Умер как-то случайно: несколько дней чувствовал слабость, упал прямо в комнате.

Похоронили Юндзилла на Бернардинском кладбище в Вильно. На надмогилье надпись: «Природоведения в стране распространитель, ботанического сада в Вильно создатель». В Щучинском костеле Святой Терезы есть мемориальная плита памяти ученого.

ГОСПОДИН ОФОРМИТЕЛЬ.

ЯН ДАМЕЛЬ

(1780—1840)

Для меня знакомство с этим художником начиналось с минского Кальварийского кладбища — моей «малой родины», как я иногда шучу: детство прошло рядом, на тихой улице Бирюзова. Кальвария с ее старинными надгробиями и сумрачными аллеями навсегда подарила вкус к романтизму, готике, декадансу, а главное — к нашей истории. Конечно, о тайнах кладбища мы в советском детстве знали мало. Как-то услышала, что на Кальварии похоронен известный художник XIX века Ян Дамель. Мы бросились искать его могилу. Раскапывали из-под прелой листвы серые камни, пытались разобрать поросшие зеленым мхом надписи... Могилы не нашли. Потом узнала, что и не могли найти.

Поэт Владислав Сырокомля в середине позапрошлого века записал, как осматривал минское «аристократическое кладбище». Заполучил ключи от часовни. «Сама капліца, пабудаваная ў першых гадах бягучага стагоддзя панам Паўлікоўскім, мае з вялікім алтаром велічную фрэску — выяву гары Іерусалімскай кальварыі, жалобнай крыжовай Галгофы. У цэнтры гэтай фрэскі вялікі, у пазалочанай раме, абраз Хрыста, які лічыцца адным з найлепшых твораў Дамэля. Пад гэтымі сімваламі пакуты і смерці, пад заслонаю тварэння ўласнага пэндзля, пад вялікім алтаром спачываюць астанкі самога Дамэля. Ані ў капліцы, ані ў надворнай яе сцяне грабніцы мастака няма — маўзалеем яму служыць уласны твор».

В книге есть любопытный комментарий Сырокомли: «Пасля ад'езду з Мінска атрымалі мы паведамленне, што мінулым летам 1855 г. у кальварыйскую капліцу ўдарыў пярун, крыху пашкодзіўшы згаданае палатно Дамэля».

Часто пишут, что Дамель похоронен под алтарем костела Воздвижения Святого Креста на Кальварийском кладбище или в крипте этого костела.

Факты таковы. Художник умер 30 августа 1840 года, костел строился в 1839—1841 годах. Сырокомля же говорит о часовне, возведенной в начале XIX века.

На известном портрете Ян Дамель напоминает Рембрандта, того, который держит Саскию на коленях. Полноватое добродушное лицо... По отзывам, характер у него был действительно жизнерадостный, легкий. Как-то Дамель, бедный адъюнкт Виленской академии, обратился к доктору в страхе: не развивается ли от скудных условий жизни чахотка? Доктор взглянул на коренастого пациента и «успокоил»: тот скорее умрет не от чахотки, а от водянки или апоплексии. Так в свое время и случилось.

В Виленском университете изобразительное искусство преподавали такие зубры, как Ян Рустем, бывший королевский скульптор Лебрен, английский гравер Джозеф Сандерс, Франциск Смуглевич. И все бы хорошо, но к живописцам отношение еще сохранялось как к ремесленникам. И зарплаты профессоров кафедры живописи и рисунка были ниже, чем у других. Дамель, сын курляндского купца-саксонца, вынужденный учиться своим коштом, подзарабатывал как мог. Хорошо хоть, скромное жилище бесплатное — его студентам предоставляли пиары. Зато вольнодумие в тусовке творческой молодежи процветало: «Их разговоры были столь же свободны, как и их нравы, а философия такая, что вспомнить сейчас страшно». Ну и, как признавался Ян Дамель в письме к другу: «Нягледзячы на тое што жыву у айцоў-піяраў, гэта не перашкаджае мне іншым разам выпіць і закахацца».

Вот там, в «общаге», Ян Дамель и познакомился с человеком, который стал его самым близким другом и разрушил его жизнь — Игнатом Цейзиком.

Итак, Дамель получает должность вице-профессора, которая еле позволяет сводить концы с концами. Много рисует, особенно портреты. При этом пишет Цейзику, который женился и поселился в имении, что иногда получает заказы от таких людей, что лучше бы их физиономии дерьмом замазал. Но что ж делать?..

Берет заказы и на иконы. Но и здесь сталкиваются стремление художника к художественной правде и стереотипы. Сырокомля упоминает в описании Несвижского храма: «Направа бачым алтар тонкай работы — першых гадоў нашага стагоддзя, у ім карціна Дамэля з выявай Св. Канстанцыі ці Гэлены з крыжам, у даўнейшых строях... Касцёльнае кіраўніцтва, ці то знайшоўшы ўборы Св. Гэлены занадта сучаснымі, ці то таму, што, як кажа паданне, рысы святой на ёй узяты з твару княжны, не дазволіла яго асвяціць».

И тут пришел Бонапарт. Нужно сказать, что многие на землях поглощенной Российской империей Речи Посполитой верили, что он поможет государству вернуть самостоятельность. Когда французские войска вошли в Вильно, университетские преподаватели разделились. Одни приветствовали корсиканца, другие — напротив.

Ян Дамель Наполеону искренне симпатизировал. 15 августа 1812 года, в день рождения французского императора, в Вильно устраивали большие торжества, и Дамель стал их художником-оформителем.

Конечно, потом — крах иллюзий: Бонапарт думал о собственной власти, а не о чьих-то свободах. Дамель успел нарисовать картину, как французские войска входят в Вильно, и начал, так и не закончив, как те же войска отступают...

Спустя несколько лет ряды профессуры начали «чистить» от тех, кто сотрудничал с французами. Сняли ректора Яна Снядецкого. Дамель в это время жалуется Цейзику на гнетущую атмосферу, далекую от творчества. Нет денег нанять натурщиков, нечем платить за квартиру — иногда приходится рассчитываться рисунками. Дамель мечтает уехать в Санкт-Петербург. Но вместо этого попадает в минскую тюрьму. Причем благодаря Игнату Цейзику.

Денег тому тоже вечно не хватало. Игнат делал много прекрасных вещиц — от ваз до табакерок, был прекрасным гравером, то есть заработать умел. Но при этом без счета раздавал деньги нищим, вкладывался в удивительный сад возле дома.

Беда началась с того, что Цейзик стал подделывать театральные билеты — в то время они были дороги, а Виленский театр популярен. Афера прошла удачно. И логичным образом переросла в подделку купюр.

Кстати, фальшивые деньги — это было оружие. Наполеон вез в Россию 34 воза поддельных банкнот, которые от настоящих отличались... более высоким качеством. И когда Цейзика изобличили, тот заявил, что подделывал купюры, дабы ослабить Российскую империю. Насколько это было правдой, неизвестно. Во время обыска нашли переписку с Дамелем. Поскольку следствие упорно искало крамолу, то в письмах ее и обнаружило. В феврале 1815 года Дамеля арестовали по обвинению в сообщничестве.

Участвовал ли действительно Дамель в подделке денег? Мнения расходятся. Скорее всего, с художником расправились по политическим мотивам — мало того что за ним тянулся шлейф сторонника Наполеона, громили масонов. Ян Дамель не только входил в тайное общество, но и расписывал его штаб-квартиры. Приговор гласил: «Виленской академии рисовального учителя Дамеля, жившего с Цейзиком в тесной дружбе и имевшего с ним переписку в весьма темных выражениях, дававшего Игнатию Цейзику свой паспорт на выезд за границу и доставлявшего ему в разное время веленевую бумагу, из которой сделаны были ассигнации, оставя в сильном подозрении к предупреждению на будущее время могущих произойти от него вредных последствий, сослать в Сибирь на поселение».

Дамель оказывается в Тобольске. И здесь выручает искусство: делает портреты, расписывает сибирские костелы. Даже отправляется в ознакомительное путешествие по куда более глухим углам: Иркутск, Томск, Енисейск... Кроме рисунков, оставляет «Дневник из путешествий в Сибирь». Вернувшись из мрачного тура, Дамель находит Тобольск вполне уютным. Относительно вольная жизнь возможна благодаря дружбе с генерал-губернатором графом Михаилом Сперанским, образованным «начальником Сибири». Тот и ходатайствовал о досрочном освобождении художника.

А Игнат Цейзик из-под стражи сбежал. Поехал в Вену, затем — на Подол. Будучи изловлен во второй раз, получил «путевку» на Нерчинские рудники. Но его талант по изготовлению редкой красоты вещей так покорил начальство, что Игнат тоже получил относительную свободу. Дивное блюдо его работы даже было подарено наследнику престола. Женился второй раз, родились сыновья... Но вновь, уже в шестьдесят лет, занялся подделкой денег! Сменив, правда, материал — чеканил серебряные монеты. Результат — попал на Акатуйский рудник. Отработав десять лет под землей, вновь вернулся к творчеству. Брал среди прочего заказы на изготовление статуй Будды для бурятов. Причем ходят слухи, что опять попытался подделывать деньги!

Проведя два года в Сибири, Ян Дамель возвращается. Однако не в Санкт-Петербург и даже не в Вильно, а в Минск, насчитывавший в то время 30 000 жителей. Здесь у художника хорошие друзья, в том числе Юрий Кобылинский, секретарь Минского дворянского депутатского собрания. Знаменитая Кальварийская брама возведена им в память умершей жены, а спроектировал ее Дамель. Кобылинский предоставляет другу жилье — в доме, где нынче находится галерея Михаила Савицкого. Ян живет на третьем мансардном этаже. Когда несколько лет назад в доме проводилась реставрация, нашлись старые фрески. Тут же предположили, что это — работа Яна Дамеля! Жаль, что эта находка так слабо прозвучала.

Была и еще одна: в Вишневском костеле обратили внимание на потемневшую икону Святого Иосифа с маленьким Иисусом на руках. Документы позволили предположить, что это картина Дамеля. Специалисты взволновались: несмотря на то что картины Дамеля известны во всем мире, в Беларуси их раз, два... Собственно, и все. Икона Святой Констанции в Национальном художественном музее, незаконченная картина об освобождении Павлом I Костюшко в Музее Ваньковичей. Под вопросом еще полотно «Моление о чаше» также Национальном музее.

Обидно, что еще один художник, который мог бы стать брендом Беларуси, малоизвестен даже нам самим.

ТАЙНА

КОЛЛЕЖСКОГО СОВЕТНИКА.

ВИКЕНТИЙ РАВИНСКИЙ

(1786—1855)

Не всегда человеку нужна известность. Иначе не было бы в истории столько анонимных талантов. Иногда автор популярного произведения еще и шифровался. Например, если текст был несовместим с его общественным статусом — как в гипотезе, что под именем простого актера Шекспира прятался аристократ. Или же если произведение могло навлечь преследования.

Жыў-быў Эней, дзяцюк хупавы, Хлапец няўвошта украсіў; Хоць пан, але удаўсь ласкавы, Даступен, вецел, неграбіў. Ды грэкі нуйму нарабілі: Як ляда, Трою ўсю спалілі. Кашэль ён згробшы - наўцёк, І, швыдка зробіўшы чаўнок, Траянцамі яго набіў Ды ў мора з імі ён паплыў.

Эти строки знакомы еще из школьной программы. Поэма «Энеіда навыварат», пускай и неоконченная, веселила не одно поколение белорусов. И во время своего появления действительно была крамолой — на языке, которому отказывали в праве на существование, от имени крепостных крестьян...

Истории известно много травестийных «Энеид» — то бишь пародийных пересказов культовой поэмы Вергилия «Энеида». Французский писатель Поль Скаррон создал «Перелицованного Вергилия» еще в XVII веке, в XVIII австриец Блумауэр заставил Энея обличать корыстолюбивых церковников, в XIX веке в России перелицевал «Энеиду» Николай Осипов, в Польше — Фердинанд Хотомский. Популярной стала «Энеида» украинского поэта Котляревского, где Эней превратился в казацкого атамана. Пример Котляревского вдохновил создателей белорусских анонимных поэм «Энеіда навыварат» и «Тарас на Парнасе». Впрочем, почему анонимных? «Тарас на Парнасе» уже издается под именем автора — Константин Вереницын. Да и «Энеіда навыварат» имеет практически утвержденного автора — Викентия Равинского. Оба имени открыл известный белорусский литературовед Геннадий Киселев.

Впрочем, имя Викентия Равинского (или Ровинского в другом написании) в связи с поэмой упоминалось еще в XIX веке... Главный вопрос — поэма чисто белорусская, а Равинский со Смоленщины, то есть как бы из России. Но это нестыковка только для тех, кто не знает, что в XIX веке в западных областях Смоленщины крестьяне, как и их предки, разговаривали на белорусском языке. По мнению исследователей, «северо-восточный (полоцко-витебский) диалект белорусского языка и смоленский диалект составляли единое целое белорусского северо-восточного типа». И само имение Равинских в прежние века находилось на территории Великого Княжества Литовского. Когда Киселев начал свои расследования, обнаружил грамоты польских королей Владислава IV и Яна Казимира, которыми Равинским жаловались поместья в Дорогобужском уезде «за рыцарские заслуги, отвагу и постоянную верность во всех невзгодах».

Итак, кто же такой был Викентий Равинский?

Его родители, дворяне из сельца Манино, были небогаты. Матери Равинского Феодосье Семеновне принадлежало четыре двора. Отец был секунд-майором, и Викентию была предназначена военная служба. Уже 31 октября 1800 года, в четырнадцать лет, он поступил унтер-офицером в Брянский мушкетерский полк.

Начинались наполеоновские войны. Как замечает Киселев, писари не успевали заполнять формулярный список молодого офицера. Участвовал в битвах против французов в 1805 году в передовом корпусе под командованием Кутузова, воевал в Галиции, Силезии, Моравии, Австрии. Под началом Багратиона участвовал в битвах под Аустерлицем и Прейсиш-Эйлау. А после битвы при Шенграбене, где «храбро открывал сам себе путь сквозь неприятельские колонны», получил «в воздаяние отличной храбрости» орден Святой Анны.

В перерывах между походами, с апреля 1808 по май 1809 года, Викентий Равинский жил в Петербурге, куда был направлен «для узнания порядка службы». Как раз в это время там находился Котляревский. Встречались ли поэты, неизвестно, но в северной столице тогда зачитывались украинской «Энеидой».

Самое большое испытание молодому офицеру принесла, конечно, война 1812 года. В составе 6-го пехотного корпуса 1-й армии под командованием Дмитрия Дохтурова Равинский участвовал в боях на территории Беларуси. Лида, Гольшаны, Сморгонь, Михалишки... Храброго офицера заметил командующий и сделал своим старшим адъютантом. Это место отнюдь не было синекурой — Дохтуров отличался храбростью, всегда лез в пекло и сам говорил, что при нем находиться опасно.

Бои за Смоленск шли два дня. Город бомбардировали 150 французских пушек. Дохтуров послал за помощью к Барклаю де Толли, тот вместе со свежей дивизией прислал сообщение: «От вашего мужества зависит сохранение всей армии». И французы были отбиты.

Равинский прошел главные сражения той войны, не однажды был награжден. С победным войском вступил в Париж...

Казалось бы, все должно быть хорошо. Отгремели пушки, дождь размыл угли пожарищ. Равинский — тридцатилетний полковник в отставке, герой. А поскольку еще и красавец, весельчак с пышной шевелюрой, покорил сердце местной богатой невесты — Прасковьи Яковлевны Римской-Корсаковой.

Михаил Глинка, писатель со Смоленщины, упоминает: «Зимой с 1827 по 1828 год приехал к нам зять Корсака — Равинский; он в молодости был человек веселый, остроумный и любил смешить разными затейливыми выходками, причем сохранял всегда серьезный вид».

Дети рождались один за другим — всего их было десять: четверо сыновей и шесть дочерей. Викентий Павлович поступил на гражданскую службу. Работал инспектором питейных сборов Оренбургской области. Возможно, в канцелярии оренбургского губернатора он встречался с сосланным за дело филоматов поэтом Яном Чечотом, другом Мицкевича. Затем Равинский управлял удельной конторой в Пензе, потом — в Костроме. Активного чиновника направляли в те конторы навести порядок, ибо служащие проворовались. Боевой офицер лучше других мог прищучить воров.

Мирно жить не получалось. Не зря именно после войны вспыхнуло восстание декабристов. Молодые люди, пройдя сражения, наблюдая мужество простых людей, низведенных до состояния рабов, пожив в Европе, не могли остаться прежними. Свобода, равенство, братство... «Бациллы» революции проникали в умы и сердца. Нет доказательств, что Равинский был связан с декабристами. Но, по свидетельству внука, занимался самообразованием, будучи в Европе, в совершенстве овладел французским и немецким языками.

В 1833 году пришла очередь Равинского получить от своего департамента знак отличия беспорочной службы. Таковой давали всем чиновникам. Но Равинскому в награде отказали. Герою войны, прослужившему 16 лет в армии, объяснили это тем, что дела полков, где он служил, отбиты французами. И «сия служба ваша осталась необъясненною, почему оная на основании параграфа 21 дополнительных постановлений о знаке отличия беспорочной службы из выслуги лет исключается, и за сим всей службы вашей по 1 марта 1833 года считается только 6 лет 10 месяцев и 6 дней, то вы и не включены в число чиновников удельного ведомства».

Викентий Равинский почувствовал себя оскорбленным и уволился. Хотел вернуть воинское звание полковника, но его оставили при гражданском чине коллежского советника.

Именно после окончательной отставки, в деревне, и занялся Равинский литературой. Есть свидетельства, что, кроме «Энеіды навыварат», сочинил стихотворную комедию «Брак поневоле», сатиру на аракчеевщину «Великий муж субординации», стихи, «рассуждения на исторические темы».

Равинский прожил более шестидесяти лет, провел последние годы в основном в имении жены неподалеку от Смоленска. С уважением и вниманием относился к нуждам простых людей. Как замечал внук Константин: «Чтобы написать это произведение, нужно было не только обладать способностью к стихосложению, но следовало изучить язык, образ жизни и привычки нашего крестьянина-белоруса... Говорят, крестьяне, которым он читал свою «Энеиду», помирали со смеху и удивлялись, как это барин знает так хорошо их язык и жизнь». Равинский не собирался публиковать крамольное творение и не желал славы. Тем не менее поэма расходилась в списках и попала на страницы журнала «Маяк», где ее отметил известный языковед Шафарик. Но автор и не думал выскакивать с заявлением: это, мол, я написал! Напротив, хранил молчание.

Ходила поэма и по Беларуси. Например, ею зачитывались в витебском кружке любителей белорусского слова. В результате многочисленных переписываний имя настоящего автора затерялось.

Все дети Викентия Равинского были талантливы. Сын Константин в деревенской лаборатории получил алюминий — металл будущего; Владимир был учителем у путешественника Пржевальского... Потомки автора «Энеіды навыварат» здравствуют по сей день. Впрочем, некоторые литературоведы до сих пор его авторство подвергают сомнению.

ГЕРОЙ И ЕГО МУЗЫ.

ТОМАШ ЗАН

(1796—1851)

Задумчивый человек в распахнутом сюртуке глядит с портрета светлыми глазами вдаль, рука с тонкими аристократическими пальцами покоится на раскрытом томике... Это первая картина Валентия Ваньковича, которая вернулась в Беларусь, и первый известный живописный портрет Томаша Зана. Поэта-романтика, ученого-натуралиста, основателя первых у нас революционных организаций.

А родился Томаш Зан в древнем роду Заней. Фамилия Зань по вине канцеляристов, когда Томаш учился в Виленском университете, утратила мягкий знак. Дед Томаша был бургомистром Радошковичей. А Кароль Зань, отец, стал повстанцем Костюшко. Когда восстание разгромили, уехал в Польшу, отправив беременную жену и сына Винцента к брату. Оттуда Катерина Зань должна была перебраться в купленное Каролем для них имение. Но уже по дороге узнает: документы о продаже потерялись. И Томаш Карлович Зань родился в 1796 году, накануне Рождества, в придорожной корчме в Мясоте. Кто-то усмотрит в этом знак: появился «вечны выгнаннік і пілігрым».

Когда вернулся амнистированный Кароль, семейство оказалось неимущим. Повстанец нанялся управляющим. Томаш учился где придется. А в 1807 году вместе с братом Игнасем отправился в Минскую гимназию. Ее здание до сих пор находится на площади Свободы. Как вспоминал о тех годах Зан: «Яўрэйка з абаранкам, немец з грэчаскімі піражкамі, званар-езуіт, вар'ят Янка, смаргонскія мядзведзі, гукі царкоўнага звона, сад Карнеева, Залатая Горка, Кальварыя, архіерэй Пацёмкін — вакол усяго гэтага і круціліся думкі мінскіх дзяцей да 1812 года. Нянавісці і розніцы між нацыямі не ведалі..» В гимназии Томаш подружился с братьями Верещаками — Михалом и Юзефом. Ездил к ним в гости. И познакомился с их сестрой, красавицей Марылей Верещако. Нет, любви не случилось. Но Марыля стала близким другом Томаша на всю жизнь. И он познакомил ее с Адамом Мицкевичем, для которого она стала любовью, мучением и музой.

Доучивался Томаш с братом уже после наполеоновского нашествия в Молодечненском шляхетском училище.

За странную форму лба друзья прозвали Томаша Треугольным. А в Виленском университете у него появилось еще одно прозвище — Архилучистый. Томаш учился, причем за свой счет, одновременно на двух факультетах — физико-математическом и литературном, подрабатывая гувернером. Он — лидер студенческого движения. Создал общество «Лучистых». Якобы от хорошего человека исходят животворящие лучи, влияющие на окружение. Чего хотели «Лучистые»? Знать свой народ и приносить ему пользу.

Ректорат поначалу поддержал полезное просветительское объединение. Но когда в него вступил каждый третий студент, заволновался. «Органы» подсылали провокаторов. Духовные власти заподозрили, нет ли ереси, что если «Лучистые» — тайный культ солнца?

Общество запретили. Тогда Томаш Зан создал уже секретное общество филоматов, затем еще более тайное — филаретов.

Зося Малевская

Дочь ректора Зося Малевская, брат которой Франтишек тоже был филоматом, не один раз бросала заинтересованные взгляды на мужественного красавца Зана. И Томаш влюбился... Вот только считал себя не в праве давать волю чувствам. И так получилось, что перешел дорогу другу, поэту Яну Чечоту. Тот всю жизнь писал для Зоси стихи и песни, в ссылку поехал с прядью ее волос... Но любовь осталась безответной. Увы, соперничество раскололо дружбу. Неизвестно, как сложились бы отношения Зоси и Томаша, если бы не последующие трагические события.

Евгения, генеральская дочь

Когда филоматов и филаретов арестовали, Томаш Зан взял на себя всю вину. В его уста Адам Мицкевич в поэме «Дзяды» вкладывает слова: «Один лишь путь у нас к спасенью остается: кому-то на себя принять вину придется и, выручая всех, погибнуть одному. Я в нашем обществе главою был, а значит, я должен пострадать за вас, мои друзья...» Благодаря мужеству Зана остальных просто выслали в российскую глубинку, а его одного приговорили к заключению в цитадели.

Зан просидел год в Оренбургской крепости. Писал стихи. Конечно, упивался ролью мученика, впадая даже в мистицизм — не без того.

Если кто-то думал, что Архилучистого можно угомонить, ошибался. Зан подружился с легендарным Александром фон Гумбольдтом. Немецкий естествоиспытатель приехал на Урал ради исследований. И вскоре при содействии нового друга Зан увлекается биологией и ботаникой и получает заказ на геологическую разведку.

Под Самарой находит нефть. В зауральской степи — золото, у Троицкой фортеции — медную руду. В Оренбурге создает богатый минералогический музей. Получает премию и звание чиновника 14-го класса.

А что же с сердечными делами? Первое время тоскует по Зосе, пишет ей стихи. Но когда приглашают давать уроки сыну генерала оренбургской дивизии Жемчужникова, знакомится со старшей сестрой своего ученика Женей. Вспыхивает любовь. Томаш даже осмеливается попросить руки красавицы. И, как ни странно, родители не против. Но брак не состоялся — то ли невеста не решилась, то ли родители дрогнули...

Зану за заслуги (все же нашел с десяток залежей золота) дают разрешение уехать. Правда, не на родину. Живет в Санкт-Петербурге. Работает в Горном институте.

И тут всплывает участие в Оренбургском заговоре. Архилучистый и в ссылке связался с революционерами. Спасли влиятельные друзья, в том числе брат Зоси Малевской Франтишек и оренбургский генерал-губернатор Василий Петровский. Но на родину по-прежнему не пускали. Мучительные переживания привели к приступам психической болезни.

Романтичная Бригида

Ссылка Зана длилась семнадцать лет. За время отсутствия он стал героем. В первый же день возвращения в Вильно Томаш пришел к Зосе Малевской. Та сидела с маленьким сыном Константином на руках. «Дружба нашая сапраўдная, прыгожая, бо захавалася аж адсюль. Костусь — гожы анёлачак... У тваім доме засталося ўсё па-старому, толькі фартэпіяна іншае і на іншым месцы...» — писал Зан.

Томаш гостит то у одних друзей-филоматов, то у других. Для всех это честь. Поначалу работает в Виленском корпусе горных инженеров, но пережитое сказывается. Вновь проявляется болезнь. Героя забрала в свое имение Марыля Верещако, ставшая за это время Путкамер.

Зану под пятьдесят. Молодость прошла. Но в доме друзей Зан встретился с юной Бригидой Свентаржецкой. Она была моложе его на тридцать лет, но восхищалась героем, о котором читала в поэме Мицкевича.

Зан не остался равнодушным: «Я ўбачыў у ёй самую Літву, якая вітае свайго сына з выгнання, убачыў у ёй анёла, які нагадвае мне маю маладосць, боства, якое прадракае мне шчаслівую будучыню».

На этот раз предложение руки и сердца было принято с восторгом. Правда, жениху надлежало еще получить отставку из Горного института, а также приобрести хоть небольшую усадьбу.

Отставка была получена. С усадьбой помогли опять же друзья — Путкамеры, Верещаки, семья невесты. Продавший имение Адольф Добровольский уступил в цене с условием, что Зан напишет его биографию. Об этой «отработке» история сведений не сохранила.

Свадьба героя длилась долго. Из усадьбы в усадьбу гости ехали на пятидесяти возах. Бригида родила любимому мужу троих сыновей: Абдона, Викторина и Клемента. Четвертый, Станислав, умер младенцем.

Погубил Томаша Зана менингит. В 1855 году поэт-романтик был похоронен на кладбище в Смолянах. Бригида пережила мужа на сорок пять лет.

СТАТИСТИК,

БРАТ ДЕКАБРИСТА.

МИХАИЛ БЕЗ-КОРНИЛОВИЧ

1796—1862)

Император внимательно читает список офицеров, представленных к повышению. Глаз цепляется за знакомую фамилию — Корнилович. После декабрьского бунта молодой писатель Александр Корнилович отправлен в читинский острог... Чего, спрашивается, не хватало? Выходец из небогатой семьи Могилевского таможенника получил за казенный кошт блестящее образование, должность в генеральном штабе. Прославился как автор романов на исторические темы. «Корнилович славной малой и много обещает»,— отзывался о нем Пушкин. И вот — сдружился с Рылеевым, Бестужевыми, Муравьевыми, вышел на Сенатскую площадь... А в списке, значит, его брат, Михаил Корнилович. Представлен к званию подполковника за тригонометрическую съемку в Новгородской губернии.

Император решительно подписывает: «Утверждаю без Корниловича».

Далее история развивается в жанре анекдота. Штабные чиновники старательно исполняют монаршую волю и присваивают подполковничий чин господину... Без-Корниловичу.

Воля императора не оспаривается. Михаил Корнилович внезапно узнает, что отныне он Без-Корнилович. И таковым оставаться ему впредь.

То есть вся родня — Корниловичи, а он с приставкой «Без». Ошеломленный подполковник пытался подавать прошения, дабы дозволили называться как прежде... Напрасно.

Но начнем все же историю Корниловичей с Могилевщины. Герб рода — «Корвиц», или «Корниц», из списка не утвержденных в Российской империи: «В лазуревом щите одна под другой плиты, напоминающие лестничные ступеньки, на них Т-образная фигура. Нашлемник: пять страусовых перьев».

У Осипа Яковлевича и Розалии Ивановны Корниловичей пятеро детей: Михаил, Мария, Александр, Жозефина, Устина. Отец семейства, контролер Могилевской таможни, умер в 1814-м. Мать поселилась в своем имении на Подолье, имела дом в Могилеве. Все три сестры стали женами полковников: Устина вышла за Антона Янковского, Мария — за Антона Радзиевского, Жозефина — за двоюродного дядю по отцу, он же — родной дядя по матери Августин Корнилович. Михаил окончил 1-й кадетский корпус. Занимался топографией, статистикой, историческими изысканиями. Но главный любимец семьи — младший Александр. Самородок, вундеркинд. А еще — мечтатель, романтик, завсегдатай литературных салонов...

Восстание стало тяжелым испытанием для семьи. Александр, главная надежда,— в тюрьме.

Как же Михаил относится к опальному брату? Ведь декабрист — компрометирующая связь.

«Мы можем сказать, не краснея, что наша семья всегда была примером любви и согласия, что мы все друг другу были душевно преданы: с тобою мы жили душа в душу...» — свидетельствует узник Петропавловской крепости Александр. И Михаил помогает, чем может. Шлет деньги, книги, вещи, даже волчью шкуру как-то прислал. Александр же отнекивается: «Спасибо тебе, мой добрый Михайла, за твое письмо и за чай... Но, друг мой, это роскошь, непривычная в моем положении, а тебе убыточная. Родового у тебя немного, живешь почти одним жалованьем и отказываешь себе, чтоб удовлетворять моим прихотям».