Белоснежный лайнер в другую жизнь

Как же, конечно, она помнила этого красивого мужчину с приятным прибалтийским акцентом. Они тогда так хорошо провели время, жаль только, что она спешила…

– Так вот, он передает тебе привет, а еще он сказал, что ты – очень красивая…

Саша ушел, а Маргарита в очередной раз отругала себя за то, что не решилась спросить его, женат он или нет. Женат, решила все-таки она, иначе что помешало бы ему остаться?

17. Москва, ноябрь 2005 г. Катя

День, когда Катя впервые поцеловалась с Питером, отдалил ее роман с Валерием, заставил ее вообще забыть о существовании этого человека. Она восприняла появление в своей жизни этого английского парня как окончательное избавление от всех постигших ее за последнее время кошмаров, несчастий и потерь. Даже мысленно разговаривая с мамой, она уже не так переживала ее уход, как это было прежде. Да и вообще, все в их с отцом жизни как-то неожиданно, словно самой собой, наладилось. В доме поселилась спокойная и незаметная, отзывчивая и добрая Лиля, которая своим пониманием, тактом и любовью к ним двоим постепенно вытеснила псевдоиспанский дух Исабель, заставила их забыть о пережитом кошмаре. Катя радовалась, что и отец успокоился и перестал искать утешения и ласки на стороне. Теперь он все вечера проводил дома, с Лилей. Кати-то самой дома не было – она заново открывала для себя и Москву, и всю ту жизнь, которой прежде не замечала, даже ноябрьский холод воспринимался ею иначе, чем прежде, ей нравилось даже носить теплую одежду и шагать по московским улицам в обнимку с удивительно благодарным и в чем-то наивным, смешным Питером. Он заставлял ее говорить только по-английски, терпеливо поправлял, когда она произносила не так и не то какое-то слово, фразу, и они оба смеялись над ее плохим английским. Катя же, в свою очередь, помогала ему осваивать сложный для иностранцев русский. Но в целом они прекрасно понимали друг друга, особенно в той области, где никакой перевод не требовался. В кафе, где они отогревались, они сидели, крепко взявшись за руки, словно боялись потеряться. Питер был высоким, большим парнем, он легко обнимал Катю одной рукой, словно широким крылом загораживал ее от любопытных или восхищенных взглядов, и, Катя это чувствовала, сильно ревновал ее ко всем, кто задерживал на ней слишком долгий взгляд. Им было так хорошо вместе, что Кате было даже трудно представить себе, что настанет день – и Питер исчезнет из ее существования, что он вернется к своей обычной жизни, улетит в Лондон вместе с отцом, и они, быть может, никогда больше не увидятся. Идея Питера привезти Катю в Лондон поначалу казалась ей нереальной, но она с удовольствием подыгрывала ему, мечтала вместе с ним, в душе понимая, что это невозможно. Во-первых, ее не отпустит отец. После смерти мамы вряд ли он допустит, чтобы из его жизни исчезла и дочка. Пусть даже и на время. Разве что попросить повлиять на него Лилю? Вот Лиля – человек, с ней всегда и обо всем можно договориться. Да им и самим захочется, быть может, пожить какое-то время вдвоем, без Кати. Ну не насовсем же она уезжает, на какой-то месяц… На всякий случай она подала документы на оформление загранпаспорта, причем переплатила, чтобы на этот процесс ушло как можно меньше времени. Оливер, отец Питера, смотрел на идею сына пригласить в Лондон Катю спокойно, даже серьезно, сказал, что как только Катя примет решение и ее отпустит отец, так он свяжется со своим знакомым из посольства Великобритании, где ему помогут с оформлением визы для русской гостьи.

И все равно, Катя не верила в то, что ее предполагаемая поездка состоится. Слишком уж стремительно разворачивались события, слишком уж хорошо им было с Питером, чтобы желать большего. Но как же приятно было мечтать им двоим о том, как они будут путешествовать по Англии, как Питер отвезет ее на своей машине к своим двоюродным братьям, как познакомит ее с сестрами, с бабушкой…

В воздухе вдруг запахло Англией. Катя просыпалась и ложилась с мыслями о предстоящем путешествии, и это при том, что отец еще ничего не знал, она даже и не знала, как затеять этот сложный и бесперспективный, как ей казалось, разговор с ним… С чего она начнет? С Питера? Или с английского? Или, может, взять и поставить его перед фактом: вот, папа, это мои новые знакомые, мы уезжаем в Лондон, документы уже все оформлены, осталось только спросить у тебя разрешения… Но Оливер не мог заняться оформлением ее документов без ее окончательного решения. Оставалось одно: познакомить отца с Оливером и Питером, пусть он сам, лично, убедится в том, что это вполне приличные и благонадежные люди и что с ними она благополучно доберется до Лондона и с их же помощью вернется обратно. Но шли дни, а она так и не решалась привести своих новых друзей домой… К тому же произошло одно событие, из-за которого отец сильно понервничал.

Однажды, вернувшись домой поздно вечером, Катя еще в передней услышала голоса, раздававшиеся из кухни. Говорил отец. Судя по всему, кроме него и Лили, в доме никого не было. По обрывкам фраз она поняла, что отцу позвонила одна знакомая мамы, которая долгое время находилась в отъезде и не знала о смерти подруги. Узнав же, связалась с отцом и потребовала десять тысяч долларов, которые якобы задолжала ей мама. Отец пригласил ее на работу, поскольку ему не хотелось беседовать с ней дома, и, когда та явилась, потребовал объяснить – что это за деньги, на что мама собиралась их потратить? И снова ничего определенного ему не ответили, мамина знакомая сказала, что речь шла вроде бы о какой-то поездке…

Катя стояла под дверями кухни и, сгорая от стыда, подслушивала разговор отца с Лилей.

– Может, она хотела поехать и отдохнуть, привести в порядок свою нервную систему? Ты же сам говорил, Сережа, что она выглядела больной, да и все это заметили… Или, может, у вас за границей есть родственники, которых она хотела навестить?

– Откуда у тебя такие мысли? – вспылил отец. – У нас за границей никого нет. А если бы и были, то я бы знал… Хотя и я уже начинаю подумывать о том, что Ирина была больна и что она собирала деньги на лечение… Но почему же она тогда не обратилась ко мне?

– Подумай сам… – тихо произнесла Лиля, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Исабель, ну, конечно, Исабель, что же еще! Неужели ты и все остальные думают, что я – такое чудовище и не дал бы своей жене деньги на лечение?

– Или же она хотела купить что-то и не могла сказать тебе, что именно?

– Лиля, ты вот, женщина, скажи мне, что такого секретного могла пожелать купить Ирина? У нее все было! К тому же, согласись, деньги для нашего бюджета не такие уж и большие… Пять тысяч долларов, три тысячи, две, теперь вот – десять…

– Ты требовал у нее отчета о расходах?

– Да никогда! Но все равно, я знал, на что тратятся деньги… Если Ирине нужно было купить что-то дорогое, драгоценности, к примеру, или шубу… я не знаю, что… я спокойно давал ей деньги. Понятное дело, она обращалась ко мне. Это же нормально.

– Сережа, да успокойся ты… Забудь, ничего другого не остается…

– Нет, я понимаю, если бы речь шла о каких-то крупных расходах или долгах, а то ведь так, все по мелочи… Ну почему она мне ничего не говорила? В сущности, она могла бы обмануть меня и вместо того, чтобы занимать у подруг по две или три тысячи, попросила бы меня сразу о пятидесяти или больше, придумала бы, что ей, к примеру, хочется купить какой-нибудь браслет… Или что-то из мебели. Она бы и купила, но не за пятьдесят тысяч, а за десять, я бы все равно не стал проверять, а сорок взяла бы себе…

– Не думаю, что Ира была способна на такую ложь.

– Но все равно же она меня обманывала, назанимала денег… В каком свете она меня выставила? Скажи, может, и ты тоже будешь скрывать от меня что-то? Очень тебя прошу, Лилечка, если тебе что-то понадобится, не проси у чужих, спроси у меня, у своего мужа… Я не беден и не жаден… А тут – такой позор…

Катя метнулась к двери, открыла ее, потом громко хлопнула, вроде как только пришла. И голоса в кухне сразу стихли. Отец вышел ее встречать, увидел ее, улыбнулся, поцеловал.

– И где это мы все ходим, гуляем? – Лицо его лучилось любовью. – Ты не замерзла? Мне кажется, ты легко одета?

За его спиной появилась Лиля, вся оранжевая (огненные волосы светятся при электрическом свете, рыжий джемпер, оранжевые петухи на белом фартучке), она приветливо кивнула Кате головой:

– Привет, ужинать будешь?

– Буду, ужасно голодная, – солгала Катя, чтобы не обижать ее. – А что у нас на ужин?

– Ничего особенного. Картошка с селедкой. Но есть и суп, и котлеты… Я могу разогреть.

– Нет, я тоже с вами селедочки поем… Что это у вас такие растерянные лица? Что-нибудь случилось?

– Нет, все хорошо, проходи… Дай-ка твои руки, совсем холодные, – отец взял Катины ладони и подышал на них. – Так ты не скажешь нам, где ты была?

– В кино с подружкой ходила…

– С подружкой? И как зовут эту подружку?

Но вместо ответа Катя вывернулась из отцовских рук, мазнула губами по его щеке и шепнула ему на ухо:

– Пап, у меня все нормально.

За ужином отец не выдержал, вернулся к волнующей его теме, но привлек к ней (за что Катя мысленно была ему благодарна) и дочь.

– Представляешь, еще один долг нарисовался… В десять тысяч долларов. Я понимаю, не может такое количество людей, сговорившись, выкачивать у меня несуществующие долги Ирины, но все равно возникает такое чувство, будто бы меня хотят надуть. Что это за долги, Катя? Может, ты что-то вспомнишь? Что такого могло случиться с твоей мамой, на что ей могли понадобиться эти деньги? Подумай хорошенько, может, вспомнятся какие-то детали?

Ей было стыдно, но именно о том времени, о котором отец расспрашивал ее, она не могла рассказать ничего – ни о маме, ни о ком бы то ни было, кроме Валеры. Все ее мысли кружились тогда только вокруг этого человека, и только о нем она была в состоянии думать. Ей казалось, что мама ведет обычный для нее образ жизни, ездит на работу, занимается хозяйством, все как всегда… Но при всем при том она продолжала следить за собой, хорошо одевалась, ездила на дорогой машине, словом, внешне вела прежний образ обеспеченной и, в сущности, всем довольной молодой женщины. Хотя нет, она действительно выглядела чем-то расстроенной, озабоченной, но разве отец не понимает, что с ней тогда происходило? Ведь он тогда редко бывал дома, и все они – и мама в первую очередь, и дядя Боря, и сама Катя – знали, что у папы роман с Исабель. Что же это, маме радоваться, смеяться, петь песни? Давно уже прошло то время, когда мама пела, точнее, напевала, что-то делая на кухне или прибираясь, теперь эта привычка перешла к Кате, но, когда Кате бывало плохо, разве могла она петь? Вот и мама давно уже не пела, чаще всего молчала, а нередко можно было услышать, как она тяжело и как-то надрывно стонет. Сейчас, когда за плечами Кати был пусть недолгий, но полный драматизма и трагизма роман с Валерой, она могла себе представить, каково это – быть обманутой любимым человеком. Она никогда не спрашивала себя, почему же мама не разводится с отцом, почему не выходит замуж за своего вечного поклонника и воздыхателя Желтухина. Должно быть, чтобы совершить этот поступок, недостаточно любви одного человека, Желтухина, а мама, по всей видимости, продолжала любить отца.

– Я понятия не имею, на что могли понадобиться ей эти деньги, – пожала плечами Катя. – У нее же все было! Она была женщиной небедной, это же понятно, и могла позволить себе все, что угодно… Даже машину могла купить дорогую, думаю, ты бы ей не отказал… Но она мне ни о чем таком не говорила…

– Катя, да какая машина, когда речь идет о небольших суммах в две-три тысячи… Хотя последний долг, о котором я тебе сказал, составляет уже десять тысяч…

– А что говорит та женщина, которой мама осталась должна?

– Ничего. Она говорит, что ничего не знает. Никто ничего не знает, а моя жена занимала и продолжала занимать деньги!.. Может, это была болезнь, которую мы пропустили? Может, это что-то нервное? Вот, существует же клептомания! Люди, как правило, состоятельные, ради острых ощущений или, я уж не знаю, по какой такой страсти, совершают кражи в супермаркетах, да и вообще – везде, где что-то плохо лежит… А мама вот занимала деньги. Может, ей казалось, что мы до сих пор бедны, и ей необходимы какие-то деньги на холодильник или телевизор? Можно, конечно, навести справки у психиатров, но как это будет выглядеть? Я приду к врачу и спрошу его: вы не знаете, зачем моя жена, богатая женщина, занимала деньги у своих подруг, а потом она умерла, и вот теперь все, словно сговорившись, требуют у меня долги… Думаю, он поставит диагноз прежде всего мне. Скажет – а вы не придумали этих самых подруг? Может, они вам снятся? Глупейшая ситуация! Не пойду я ни к каким врачам и не стану ничего выяснять. Поймите, и ты, Катюша, и ты, Лилечка, мне не жалко этих денег, бог с ними, как говорится, но уж слишком нелепая ситуация, вы не находите?

– Я все-таки думаю, что Ирина была чем-то больна и не решалась тебе в этом признаться… Может, что-то по-женски? – Лицо Лили порозовело. – Другой причины я не вижу. И суммы как раз такие, какие могли бы понадобиться для обследования, лечения… Хотя, с другой стороны, я вот сейчас сказала это и тоже подумала: у нее что, не было этих денег? Думаю, она могла позволить себе любое лечение даже за границей, да и ты бы ей не отказал… Действительно, что-то здесь не так, непонятно… Но ты постарайся не задумываться над этим, возвращай долги, рано или поздно они закончатся, и это время позабудется, как кошмар… И не переживай ты так, не изводи себя чувством вины, вот этого нельзя делать, а то сам заболеешь…

Катя была с ней полностью согласна. К тому же она почему-то считала, что тайна мамы когда-нибудь все равно раскроется, что рано или поздно обязательно найдется человек, который объяснит причину такого количества долгов и, главное, причину, мотив этих поступков. А может, у мамы было какое-нибудь увлечение, вроде самодеятельного театра, к примеру, о котором знало небольшое количество людей из ее окружения?.. А театр всегда требует денег… Почему театр, Катя и сама не могла бы объяснить. Просто возникла в голове мысль и так же исчезла. Театр – да об этом знали бы все, мама всех бы привлекла к своему увлечению, всех бы задействовала… Но мама была не театральным человеком, она была обыкновенной женщиной, даже простой. Единственное, что она умела делать, – это любить. Она сильно любила отца и Катю, и так и умерла с этой любовью… А вот ее по-настоящему любил, оказывается, только Желтухин. Даже Катя, живя рядом с мамой, ничего не замечала или не хотела замечать… Ни разу не утешила ее, даже когда находила ее всю в слезах… Считала, что все эти слезы, эта ее бледность и угрюмость – следствие разлада с отцом, а что она, Катя, может с этим поделать? У нее и самой – полная неразбериха с Валерой. Она вся пылала рядом с ним от страсти, а он вел себя на редкость сдержанно, мало говорил, мало целовал ее, редко обнимал и словно не желал близости. Сейчас, когда она знала со слов Маргариты, его любовницы, что такое поведение было не свойственно ее темпераментному возлюбленному, вопросов становилось еще больше: почему он не любил ее так, как любил взрослую и опытную Маргариту? Почему не сделал ей ребенка, как Маргарите? Что сдерживало его? Неужели она так непривлекательна?

Катя разминала вилкой горячую, со слитком плавящегося на глазах масла, картошку и чувствовала, как в ней просыпается аппетит. А ведь они с Питером не так давно ужинали в пиццерии… Но дома было так хорошо, так уютно, да и серебряная с розовым селедочка в масле так вкусно пахла, что Катя даже пожалела, что рядом нет Питера: вот бы он угостился, а заодно познакомился бы с отцом, с Лилей… Но, видимо, всему свое время, они еще успеют и познакомиться, и поговорить по душам. Отец никогда не был тираном, он должен, должен отпустить ее в Лондон! О том же, что он ее не отпустит, не хотелось и думать. Быть может, все-таки встретиться с Борисом Желтухиным и попросить его о содействии? Он имеет влияние на отца, да, так и следует сделать…

Перед сном Катя позвонила Борису. Сказала, что у нее есть к нему разговор, поручение, важное дело. Они договорились о встрече, и на следующий день Борис по просьбе Кати появился в доме Ольги Михайловны.

За накрытым столом собралась приятная компания: хозяйка, Оливер с Питером, Катя и Борис Желтухин. Все, за исключением дяди Бори, чувствовали себя вполне комфортно, уверенно.

– Вот, дядя Боря, знакомься: это мои друзья – Оливер Пирс, это его сын, Питер, а это – Ольга Михайловна, у которой они живут…

Желтухин привстал, и мужчины обменялись рукопожатиями, Ольге Михайловне же Борис поцеловал руку.

– Я даже не знаю, с чего начать… Понимаешь, это мои друзья. Они живут в Лондоне. С Питером я… встречаюсь… – она даже вспотела от волнения и пожалела, что надела теплый свитер. – Они приглашают меня к себе в гости, в Лондон. Вот, собственно, и все, что я хотела тебе сказать.

– Хорошо… Я рад за тебя… – на лице Желтухина появилась некоторая растерянность. – Катюша, мне кажется, я начинаю понимать, зачем ты пригласила меня сюда… Думаешь, отец тебя не отпустит, так?

– Боюсь даже думать об этом… Понимаешь, я же в этом году никуда не поступала, сам знаешь почему… У меня есть время, а у Питера тоже есть время, чтобы он подучил меня английскому… И вообще, ты же понимаешь, что это такое – поехать в Лондон! Уговори его отпустить меня с ними. Стоит ему только согласиться, как Оливер расстарается, и я получу в самом ближайшем будущем визу… И уеду с ними! Как ты думаешь, когда и как мне стоит их познакомить с папой?

Катя сильно нервничала, много говорила, пока вдруг не поняла, что устала и что готова от волнения разрыдаться.

– Да ты успокойся, – вдруг проговорил Борис спокойным тоном. – Не в космос же ты собралась… Думаю, что мне удастся его убедить в необходимости и безопасности этой поездки… Больше того, тебе это путешествие будет только на пользу. Сменишь обстановку, многое забудется…

Они посмотрели друг на друга, и между ними появилось прозрачное видение, светящийся и видимый только им двоим призрак Ирины Бантышевой… Конечно, о том, что она забудет о смерти мамы, не могло быть и речи, но она хотя бы немного придет в себя, успокоится, поправит свою нервную систему. Другой мир, новое окружение, яркие впечатления…

– Конечно, лучше было бы, если бы ты поехала туда хотя бы весной… Сейчас в Лондоне холодно…

– Я не замерзну, – и Катя бросила быстрый взгляд на сидящего напротив нее за столом Питера. Тот взглядом подбодрил ее. И ей вдруг стало так хорошо, так тепло рядом со всеми этими людьми, что снова захотелось плакать.

– Со своей стороны, – вдруг подал голос молчавший до этого важный и серьезный Оливер Пирс, – я хочу заверить, что Кате у нас будет хорошо, у нас большая квартира, у нее будет отдельная комната… Она быстро и легко найдет общий язык с нашей мамой, она, кстати, русская… Ее зовут Рита.

18. Москва. Ноябрь 2005 г. Желтухин

Желтухин так нервничал, ожидая приезда Соловьева, что несколько раз приложился к коньяку. Поэтому, когда наконец в дверях раздался звонок, ему было уже все равно, с кем говорить о смерти Ирины Бантышевой. Коньяк был темный, но мысли, пропитанные им, оказались ясными и светлыми, как полуденное солнце. В сущности, он давно ждал подобного визита и был готов к нему. Тем более что Соловьев предупредил его, что беседа будет носить неофициальный характер.

Но Соловьев пришел не один, рядом с ним Желтухин увидел высокого худощавого господина очень приятной наружности и без труда понял, что это именно он и есть главное заинтересованное лицо в расследовании. Ну и пусть, ему, Желтухину, нечего бояться…

– Добрый вечер, Борис…

– Можно просто Борис, проходите, господа, раздевайтесь…

– Меня зовут Александр, а моего друга – Оливер. Он неплохо говорит по-русски, поэтому нам будет, я думаю, легко общаться…

На столе гостей ожидала легкая закуска: колбаска, лосось, масло, маринованные грибки… В центре стоял хрустальный графинчик с водкой, плоская темная бутыль с коньяком.

– Вы извините, но я перед вашим приходом все же позволил себе немного выпить… Видите ли, я разнервничался, вы же предупредили меня, что речь пойдет об Ирине… Знаете, я даже ожидал подобного визита, хотя более официального… Но я не к тому, что неофициальная беседа меня не устраивает, нет, напротив… Если хотите, у меня есть и виски, и ром, и вообще, полный бар всяких разных напитков, я живу один и могу позволить себе некоторые излишества…

– Почему вы сказали, что ждали подобного визита? Смерть Ирины и вам показалась подозрительной? – спросил Соловьев.

Гости, как это ни странно, произвели на Желтухина самое приятное впечатление. Они показались ему милыми и порядочными людьми. Вот только почему Соловьев?..

– Понимаете, молодая женщина, жена состоятельного человека… Умирает от перитонита… Почему? Разве нельзя было вызвать «Скорую помощь»? Я не думаю, что приступ начался с невыносимых болей, вызвавших болевой шок… Ирина была очень аккуратным человеком, я имею в виду, она относилась к своему здоровью, а также к здоровью своих близких весьма серьезно… Знаю, что все в семье принимали витамины, время от времени ездили на курорты, в санатории, чтобы подправить здоровье… И Ирина не была исключением.

– Расскажите, как все-таки это случилось? С чего все началось? Как вы попали в квартиру? Если можно, по порядку…

– Пожалуйста. Нет ничего проще. Вам, вероятно, известно, что мы с Сергеем Бантышевым были друзьями… Вернее, были и продолжаем оставаться друзьями. Я часто бывал и бываю у них, мне эта семья очень дорога, все члены этой семьи очень близки мне… И вот однажды, точнее, восьмого июня, я, как обычно, решил зайти к ним. Перед этим зашел в магазин, купил бисквит, вино… Поднялся к ним на лифте, позвонил, но мне, понятное дело, никто не ответил. Сами знаете, как это бывает, когда пришел уже, а тебе никто не открывает: не сразу уходишь, а продолжаешь еще надеяться, что вот сейчас раздадутся шаги в передней… Я понимаю, вы хотите меня спросить: был ли я в курсе того, что Сергей и Катя находятся в отъезде… Так вот, я слышал, что они собираются в Крым, но точную дату не знал. В любом случае в квартире могла находиться Ирина. Она – прелестная женщина, готов даже признаться в том, что был безнадежно, повторяю, безнадежно влюблен в нее… Увидеть ее – это для меня означало праздник.

– Значит, вино и бисквит предназначались ей?

– Говорю же, я не был уверен, что она дома одна. В конечном счете, даже если бы никого дома не оказалось, я бы поехал к себе: такое случалось много раз… Я же не мог всякий раз звонить и предупреждать о своем приходе. Я на машине, а потому перемещение в пространстве не является для меня проблемой. Понимаю, моя сентиментальность, пожалуй, сейчас никого не тронет, если я признаюсь в том, что мне доставляло удовольствие даже стоять под дверью квартиры, в которой живет женщина, которая была для меня всем на свете… Желая предупредить иронию, которая может просквозить в ваших вопросах, скажу сразу: я простоял перед дверью не слишком долго, всему есть мера. Но и уходить мне не хотелось. Бывало и такое, что я некоторое время поджидал под дверью в надежде, что вот-вот появится кто-то из домочадцев… Но в этот раз я просто нажал на ручку двери, желая проверить: а может, она открыта?.. Думаю, каждому из вас приходилось проделывать подобное: так, на всякий случай, а вдруг дома кто-то есть, в ванной, к примеру, кто-то плещется или стирает, и не слышит моего звонка… или просто забыли запереть дверь, хотя – это вряд ли… Во всяком случае, еще ни разу такого не было, чтобы дверь была открытой… А на этот раз дверь действительно оказалась открытой! Не хочу показаться излишне чувствительным, но, видимо, это действительно так… Я сразу почувствовал что-то неладное. У человека много чувств, помимо известных, существуют и другие, малоизученные. К примеру, передача мыслей на расстоянии. Или мы чувствуем что-то кожей, наша кожа, возможно, передает или принимает какую-то информацию. Возможно, и я принял информацию от Ирины, когда ей было совсем плохо, поэтому внезапно принял решение поехать к Бантышевым. Говорю же, шансов застать в квартире кого-то из них было ничтожно мало. Я же приехал к ним днем, а не вечером. Словом, квартира была открыта, я вошел и сразу понял (не знаю, повторюсь, каким чувством), что произошло что-то непоправимое. И еще этот запах… Я никогда прежде не чувствовал этот тяжелый, страшный запах! Не бывал, знаете ли, в моргах… А тут, не чувствуя своих ног, я двинулся прямо к его источнику… Вы извините, что я так подробно обо всем этом рассказываю… Но вы же сами хотели подробности.

Дальше рассказывать так же гладко он не смог. Замолчал. Рука его повисла в воздухе с рюмкой, в которой янтарно блеснул подсвеченный солнцем коньяк. Набрал в легкие воздуха и вдруг неожиданно икнул. Извинился.

– Я нашел ее в спальне, на кровати… Она, бедняжка… Словом, на нее невозможно было смотреть. И мухи, знаете ли… Я бросился открывать балконную дверь, словно это могло ей помочь… А потом было все как-то странно, словно я не двигался, а плавал, и все, что окружало меня, казалось мне стайкой раздутых, цветных рыбок. Мне было очень плохо. Я никак не мог понять, где я, что я и почему мне так грустно и невыразимо одиноко… Мысли возвращались к Ирине, и я откуда-то знал, что ей уже не больно, что она не страдает, бедняжка, что ей теперь все равно, изменяет ли ей Сергей с этой «испанкой» или нет… Я не знал, что с ней, думал – сердце. Вызвал «Скорую помощь»… Или нет, не «Скорую помощь», видимо, я понял, что врачам здесь делать нечего. Я позвонил ее участковому врачу, телефон нашел в телефонной книжке, на столике, в передней… Можете взглянуть, вы тоже без труда найдете этот номер… Это была женщина, довольно-таки молодая, и по тому, как она вела себя, я понял, что она хорошо знала эту семью, была знакома с Ириной, поэтому вопрос опознания отпадал сам собой…

– Вы не догадались вызвать милицию?

– Нет, а зачем?

– А если бы ее отравили?

– К счастью, нет.

– Вы не запомнили фамилию врача?

– Запомнил. Чеснокова Клара… А вот отчество запамятовал. Но она до сих пор в поликлинике работает.

– Она приехала, и что же дальше?

– Знаете, ее визит я помню смутно… Она только сказала мне, что Ирина была у нее на приеме за пару дней до этого, жаловалась на боли в боку, и докторша эта, Клара… вспомнил, Клара Александровна, осмотрела ее и предположила, что у нее увеличен этот… аппендицит… и предложила ей обследоваться и даже выписала направление на ультразвук… Но Ирина, по всей видимости, ничего не предприняла… Сказанное мною вы сможете без труда проверить в поликлинике или же взглянув на медицинскую карты Ирины… Думаю, она где-то у нее дома. Да вы у Сергея спросите. Во всяком случае, смерть ее была нелепой, нелепой и такой несвоевременной… Хотя… разве смерть когда-либо бывает своевременной?

Соловьев что-то писал в своем блокноте. Желтухин подумал, что через первую часть своего рассказа он уже перемахнул («Они все проверят, убедятся в том, что я не солгал, равно и как эта Чеснокова, здесь все чисто»), теперь же оставалось самое, пожалуй, сложное.

– Что было потом?

– Ее увезли. Чеснокова куда-то позвонила, приехали какие-то люди и отвезли мою Ирочку в морг.

Тут Желтухин вдруг почувствовал, как Пирс, этот англичанин, буквально пожирает его взглядом. Почему Соловьев не объяснил, кто это такой и почему он присутствует при беседе? Какое отношение он имеет к вопросу о смерти Бантышевой? И почему он, Желтухин, не задал этого вопроса с самого начала? Как-то не совсем естественно он себя ведет, словно в чем-то виноват. Но ведь он совершенно ни в чем не виноват!

– Потом? Что было потом? – Он услышал голос Пирса и очень удивился. Эк его проняло!

– Я понимаю, ваш визит ко мне чем-то обусловлен, ведь не просто же так вы приехали ко мне и задаете эти вопросы… И этот господин…

– Оливер Пирс, – напомнил Соловьев несколько нервно. – Я скажу вам, почему этот господин так заинтересовался смертью Бантышевой. Существует определенная вероятность того, что у Ирины Бантышевой за границей есть родственники, которым не безразлична судьба Кати, дочери Ирины… В частности, жена Оливера, по происхождению русская, утверждает, что она является сестрой Ирины Бантышевой…

– Родной? – Желтухин был потрясен.

– К сожалению, нам пока неизвестно, родная она сестра или двоюродная, потому что Рита, так зовут жену Оливера, каждый раз говорит все по-разному… То утверждает, что Ирина – ее родная сестра, то одной знакомой сказала, что двоюродная. Но она очень переживает за свою племянницу…

– Но Ирочка никогда не говорила мне, что у нее за границей есть родственники…

– Родственница. Одна, – произнес Пирс. – Моя жена говорит, что она как-то связана с семьей Бантышевых, но не может объявиться, потому что когда-то давно произошло нечто, что сделало их чужими… Мы, собственно, хотели бы от вас услышать, почему вы, узнав о смерти Ирины, сообщили об этом лишь Сергею, ее мужу, но не позвонили и не послали телеграмму ее матери? Ведь она жива, не так ли?

– Да, она жива, но адреса я ее не знал до тех пор, пока не заглянул в записную книжку Ирины… Ее мать проживает в Волгоградской области, в деревне… Она не старая еще женщина, Ирина мне рассказывала, что у нее большое хозяйство… Но они редко виделись. И кто вам сказал, что я не посылал ей телеграмму? Я послал, но она почему-то не приехала. Возможно, она не получила это известие или была больна… Знаете, я тогда находился в таком состоянии… Меня меньше всего интересовала ее мать.

– Вы не могли бы сообщить ее адрес?

– Конечно, я переписал его в свою записную книжку. На всякий случай. Видимо, как раз на такой вот случай… Но если вы не верите, то можете проверить на почте, там же сохраняются данные…

– Как вы думаете, если бы у Ирины была сестра, ее мать могла бы рассказать нам об этом?

– Конечно! Как же иначе?! Но мне все-таки думается, что здесь произошла какая-то ошибка… Если бы у Ирины была сестра, пусть даже и двоюродная, она бы хотя бы словом об этом обмолвилась.