Медальон льва и солнца

Он долго еще говорил, постепенно успокаиваясь сам и успокаивая подругу, которая всхлипывала все реже, все тише. А потом и вовсе стихла. И голос-бормотанье тоже, но из кустов выползать не хотелось, потому как внутри было прохладно и даже уютно, хотя, конечно, заметь кто это убежище – стыда не оберешься.

– Тебе к врачу надо, – первым делом заметила Марта. И нахмурилась. И шляпку свою к груди прижала. А этот, который рядом, который из милиции, тоже нахмурился и спросил:

– Значит, любовница была?

– Наверное. – Мент Никите не нравился, во-первых, потому как слишком уж близко подобрался к Марте. Ну а во-вторых, мент здоровый и спортивный с виду, подкачанный, и на фоне его Жуков с обгоревшим и начавшим облезать носом выглядит жалко, если не сказать хуже.

Антипатия росла.

– С женой в кустах не прячутся, – добавил Никита.

Вот ведь как, а жалко девочку, хорошая была. Смешная. И продавщица из магазина, в котором переучет сегодня таки закончился, долго рассказывала подружке про то, что на берегу второе тело нашли и что теперь пансионат точно закроют, потому как всем понятно – отсюда маньяк.

– А вы уверены? – Здоровяк глядел на Жукова с явным сомнением, точно ни одному слову не верит. Ну и фиг с ним, Никита свой гражданский долг выполнил, а остальное ему, если вдуматься, по барабану.

Вот именно.

– Уверен, – ответил он. – Других Юр тут нету.

Мент, своими вопросами буквально вывернувший Никитину память наизнанку, все-таки убрался, а то Жуков и вправду начал опасаться, что этот допрос никогда не закончится, и клял себя за длинный язык. Верно Бальчевский говорит, меньше знаешь – крепче нервы.

– Странно, – сказала Марта, глядя почему-то под ноги, будто глядеть на Жукова ей было неприятно. Ну да, конечно, он же полным идиотом смотрится, сначала рассказывал про то, как в кустах блевал, потом как разговор подслушивал… какая тут романтика? А еще лист этот дурацкий, к носу приклеенный, – продавщица посоветовала, пожалела, сказала, что так меньше облезать будет.

Бутылка вина – одна, и без водки, хотя очень тянуло купить, не чтоб выпить, а просто назло местным распорядкам и Бальчевскому – так вот, добытая в очередном походе бутылка вина стояла себе под кроватью, дожидаясь вечера. И, похоже, пить ее придется в одиночестве.

Зря водки не купил. С водкой оно как-то привычнее. И не с Мартой надо было знакомиться, а с той рыженькой девчонкой, которая сегодня поутру прямо-таки глаз с него не спускала. Узнала, наверное.

– Странно, – повторила Марта, надевая шляпку.

– Что странного?

– Все. Кому понадобилось Дашку убивать? Мужу ради любовницы? Глупость.

– Почему глупость? – Никита потер саднящую шею, давешний сон на открытом солнце оборачивался спаленной шкурой, которая чесалась до жути – верный признак того, что вот-вот слезать начнет. А Марта, завязав под подбородком аккуратный бант, пояснила:

– Ты ж видел Яшку, ну, Дашку то есть? Она не от мира сего, с такой развестись не проблема, и бумаги она любые подмахнет, не глядя. Ей скажешь – подписывай, она и подпишет, точно так же, как он говорил – ешь, и она ела. Зачем убийство? Убийство – это преступление, статьи же за подлость в кодексе нету.

Серьезный взгляд и легкомысленная шляпка-ведерко, атласный бант, который так и тянет развязать, а шляпку стащить и волосы потрогать, растрепать, нарушить холодное совершенство образа.

– Что? – Марта с некоторой поспешностью поправила складочки сарафана. – Я что-то не то говорю? У тебя взгляд такой…

– Извини, задумался просто, – Никита отодрал увядший лист, потер переносицу – липкая – и, дав себе зарок завтра же познакомиться с рыженькой, спросил: – Так это, вечером как? Не передумала?

– Посидеть и поговорить? – она улыбнулась. – Нет, не передумала. А лист клеить нужно не подорожниковый, а капустный. И в шапку тоже класть, от солнечного удара.

Издевается. Нет, все, хватит с него этой Снежной королевы…

Марта

– На самом деле все не так, как кажется. – Никита сидел на полу, поставив на скрещенные ноги бутылку контрабандного вина. Забавный. Обгоревшая кожа потемнела и начала слезать, отчего казалось, будто лицо и руки Жукова покрыты мелкой чешуей. Периодически он принимался скрестись, потом спохватывался, извинялся и пытался сунуть руки в карманы. А бутылку так и не открыл.

– Ты так смотришь, как…

– Как кто? Или что? – Я с ногами забралась на диван. Эх, еще бы камин разжечь, но я не умею, а звать кого-то – значит, выдать наш с Жуковым секрет. Тот снова поскреб плечо, вздохнул и пожаловался:

– Чешется! А смотришь, вот как в зоопарке… ну, прикинь, люди ходят в зоопарк, потому что думают, будто это они смотрят на животных.

– А на самом деле?

– На самом деле все не так. И со мною тоже. Я с детства петь мечтал, вот сколько себя помню, все представлял, как это будет. Огромный-огромный зал, ряды кресел, такие, знаешь, с красной обивкой и деревянными подлокотниками, и на обратной стороне спинки железная табличка с цифирьками. – Жуков нежно погладил бутылку. – И занавес, тяжелый, пыльный и нарядный. Конферансье выходит и объявляет: Никита Жуков! И занавес раздается в стороны, загораются лампы, я выхожу, неторопливо, как подобает знаменитости, а зал встает… я пою, потом опять пою и снова пою. Как Шаляпин и даже лучше. И они молчат, слушая и восхищаясь.

Он закрыл глаза и поскребся спиной о стену, а потом вполголоса продекламировал:

Моей души ценители и судьи,Надежды палачи,Рабы чужих иллюзий.

– Сейчас сочинил?

Никита кивнул и пояснил:

– Здесь легко придумывается, но все не то и не о том. Кто станет это слушать?

Не знаю. Я бы слушала, он и вправду другой, печальный клоун Никита Жуков, потускневшая игрушка, полузабытая звезда.

– Я тебя загрузил? – Снова улыбка, профессиональная, легкая, открытая и насквозь лживая. Лучше бы стихи читал, все-таки приятно, когда тебе кто-то читает стихи, даже почти удается забыть, что время уходит. Мотаю головой и, вытягиваясь на диване, тяну руку.

– Дай вино, пить будем.

– Будем, – соглашается Жуков, но бутылку не отдает. – Потом. Позже.

– Тогда рассказывай.

– О чем?

– Обо всем, что не так, как кажется. – Я снова вдруг вспоминаю то утро, когда сказка о любви закончилась, когда было обидно и горько. И появилась мысль уйти – шаг с крыши, лезвием по венам, горсть таблеток к чаю.

Господи, каким глупым это кажется теперь.

– Поначалу я в клубах подвизался, в ресторанах, короче, везде, лишь бы заработать. А потом с Бальчевским познакомились, он тоже начинал, вот как-то вместе и сошлись. Он, конечно, изрядная скотина, особенно теперь, а раньше – вроде ничего мужик был, не вредный. – Никита, положив бутылку на пол, принялся катать ее по ковру. – Без него я, наверное, так бы и остался никем. А он… поначалу сказал, что я не о том пою, потом рожей моей занялся, ну то есть имиджем… я ж прежде под брюнета косил, и кольцо в носу было, вот тут, – он пощупал левую ноздрю. – И в брови тоже.

Я попыталась представить и не смогла. Жуков – он ведь Жуков, все или почти все знают это лицо. Знают, да не узнают, только я вот сподобилась. Или дело в правилах? В «Колдовских снах» не принято интересоваться соседями, а я вот правила нарушила.

Ничуть не жалею.

– Когда подниматься стали, бабки появились, ну тогда и завертелось: петь о том, о чем хочу, – нельзя, нужно о том, что народу понятно и близко, будешь далеко от народа – будешь в одиночестве и без бабок. Это Жорка так сказал. Он репертуарчик подобрал, и в раскрутку вложился, и… да до хрена чего он сделал, – Никита толкнул бутылку так, что та откатилась к моему дивану. – Извини. Я и сам не знаю, чего психую. Я ж подписался, согласился, короче… и мечта исполнилась. Почти исполнилась. Знаешь, нет ничего отвратнее перевранной мечты.

И я с ним согласилась. Вечная любовь, которую он обещал в каждой своей песне, чистая и понятная, единственная и до гроба, и чтобы случайным взглядом в толпе зацепиться… и выбрать, вытянуть из этой толпы, позвать за собой, почти на небо, но немного ниже. И пообещать – не словами, глазами, руками, губами, что все будет так, как обещано. А потом…

– Поначалу в кайф. Выходишь, а внизу толпа, ты над нею почти бог. – Жуков лег на живот, положил голову на скрещенные руки, закрыл глаза. Светлые волосы на затылке взъерошились, точно дыбом поднялись, дотянуться бы, пригладить.

Нет уж, хватит игр в любовь, слишком мало времени осталось.

– Потом… потом постепенно начинаешь понимать, что ты им не очень-то и нужен, им самим в кайф побыть в толпе, потолкаться, поорать, дотянуться до бога, урвать кусок славы. Им насрать на то, что ты поешь, они и слов-то за криками не слышат, и тебя не видят, а только образ, который слепили… вот Бальчевского им бы любить, он по образам дока. Вот где настоящий бог… не сотвори кумира. Он их по десятку в год творит.

Мне нечего ответить, лежу, молчу, разглядываю Жукова и думаю, что все-таки я дурой была. Нету ведь в нем ничего такого, чтоб голову терять. Разве что глаза. Разве что улыбка. И песни его… хорошие были песни.

– А давай вино пить? – предложил Никита, подымаясь. – Лучше, если не здесь, лучше, если на берегу… тут недалеко. Пойдем погуляем?

Ночь прохладная и влажная от росы, от белесого тумана, который, подымаясь над водой, ползет, катится ватными клубочками по берегу. Песок тоже влажный, постанывает, поскрипывает под ногами, точно живой. И река живая, и луна тоже, причем как та, которая по небу катится кривым колесом, так и сестра ее, в воде отраженная.

– Не замерзла? – Не дождавшись ответа, Никита накинул на плечи рубашку.

– Хорошо, правда?

Хорошо.

– Нужно было плед захватить, – пробурчал Жуков, – тогда сесть можно было бы, а так нельзя, мокрое все… кажется, все…

Он подошел к самой воде, потом к кустам, которые в темноте выглядели сплошным черным валом-стеной, и, вернувшись, развел руками.

– Извини, сесть некуда. Придется стоя.

Пускай. Вино приторно-сладкое, похожее на перебродивший виноградный сок, но вот удивительно – пью и удовольствие получаю.

– О чем думаешь? – шепчет на ухо Никита. От теплого дыхания по коже бегут мурашки.

– Ни о чем.

Отодвинуться бы, отстраниться, ни к чему начинать все сначала, да и некогда. И не буду. Хватит. Вот постою еще немного… ивы шелестят, сплетничают, тени летят по воде, и белый дым тумана тает.

Наверное, я стояла бы тут до рассвета, но… Жуков попытался меня обнять. Жуков нарушил равновесие, Жуков получил локтем под ребра и отступил.

– Ты чего? – Он был обижен и зол. И я тоже. Какого черта, на что он рассчитывал? Романтический вечер с романтическим же продолжением и совсем неромантическим утром.

– Ничего. Домой пошли.

И пошли. В молчании, в стороне друг от друга, стараясь не встречаться взглядами, не прикасаться. Правильно. Безопасно. Обидно отчего-то. Наверное, оттого, что он даже спокойной ночи не пожелал.

Разобранная кровать, белье измятое, дурнопахнущее, стыдное. Вот только стыд приглушенный, нарочитый оттого, что на самом деле голова болит и тошнит, и совсем уж не до стыда. Поспать бы еще немного. Свет, пробиваясь сквозь неплотно сомкнутые шторы, щиплет глаза, до слез, до желания, чтобы он исчез вместе с солнцем и утром.

Плохое желание. Я прогоняю его прочь, вместе с раздражением и головной болью. Вдохнуть-выдохнуть, спустить ноги на пол, как раз на желто-солнечную полосу. Горячая и немного липкая.

 – Бась… – Константин закрыл глаза рукой. – Встала уже? Ну сходи, водички принеси. А лучше рассольчику, там, в холодильнике, есть.

Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Взъерошенные волосы, темной «волчьей» дорожкой продолжающиеся по хребту до самой поясницы, синяк на одном плече и царапины на другом, полукружья ребер, резкие, некрасивые.

 – Давай, Баська, скоренько, на кухоньку, топ-топ… – Он попытался спихнуть меня с кровати, но застонал и опять в подушку уткнулся. Ладно, встану.

Между комнатой и кухней – коридор, а в нем зеркало, запыленное, но большое. Останавливаюсь, смотрю, пытаясь понять, что же во мне изменилось. Ничего. Те же волосы, только всклокоченные, те же глаза, то же лицо… и остальное все, как прежде. Наверное, это хорошо. Почему-то мне так кажется.

А на кухне беспорядок: пустая бутылка под столом и еще одна, водочная, у раковины, розовое пятно на скатерти, большое, влажное, пахнущее виноградом и перебродившим вареньем, стакан, бокалы потускневшего хрусталя, кусок хлеба и рыбий хвостик сверху.

В моей стране никогда не будет беспорядка.

Рассол нашелся в холодильнике.

 – Умничка. – Константин пил жадно, прихлебывая и причмокивая, придерживая стакан обеими руками. – Ты, Баська, умничка… я сразу это понял. В тебе потенциал, держись меня, и тогда…

Он икнул и, поставив стакан на пол, повалился обратно в кровать.

 – Что тогда? – Я трогала пальцами горячий пол. Коричневая краска, чуть растопленная солнцем, прилипала к коже. И отлипала, сохраняя следы.

 – Тогда все у тебя будет. – Константин погладил меня по спине.

 – Все?

 – Все, что захочешь. Во Францию хочешь? Или нет, туда не выйдет… ну в Польшу? Или ГДР? В Латвию еще можно. А хочешь в Крым, на море? Ты ж никогда на море не была, верно? А хочешь, в ГУМ поедем? Или нет, я тебе лучше в «Березке» платье достану… только, Бась, ты смотри, не больно-то трепись, я – человек известный, уважаемый. Понимаешь?

Известный и уважаемый. И во Франции был. И на море тоже. Только все равно таким в моей стране места не будет, потому что в моей стране – все настоящие, а Константин фальшивый. И я теперь тоже фальшивая.

К полудню Константин окончательно приходит в себя, выбирается из кровати, надолго запирается в ванной – шум воды и голос, завывающий знакомую мелодию, а я ухожу на балкон, чтоб не слышать ни Костика, ни мелодию. Сажусь на пол – нагретый солнцем, он не неприятен – и, глядя вниз, пытаюсь понять, что произошло. И кто я теперь. Только мысли утомляют, и скоро я просто начинаю смотреть. Машина по-прежнему стоит у подъезда, отливает ярко-красным лаком, а на крыше дремлет черный кот, растянулся мягкою игрушкой, будто неживой. На лавочке сидит женщина с коляской, читает книгу, какую – не видно, а вот из подъезда мальчик с собакой вышел и старуха с авоськой пустых молочных бутылок.

Сколько людей. И никто из них не знает меня. Наверное, это хорошо: если не знают, то и не осудят. Мне бы не хотелось, чтобы меня осуждали. Или Константина – он ведь гений, а гении, они все немножко другие, так Елена Павловна говорила.

А вечером в квартире появилась Настя.

 – Ты сдурел! Ты понимаешь, что она – несовершеннолетняя? – Настин шепот, громкий, раздраженный, проникал сквозь стену. Я не собиралась подслушивать, я просто сидела на кухне и гадала, когда мне позволят отсюда уйти. Я не хочу оставаться на ночь и пить вино. Я хочу вернуться на съемочную площадку…

 – Ну и что? Да осталось-то пару месяцев… зато…

 – Зато ты – урод, не понимаешь, что если Дашка про это пронюхает, то партсобранием дело не ограничится? Да будь ты хоть трижды гений! Четырежды! Но это – уголовщина!

 – Да, я гений! – Константин перешел на крик. – Да, Настя, я – гений! И мне это нужно! Огонь, страсть, чувства! Пламя эмоций, которое…

 – Которое отправит тебя на скамью подсудимых, – жестко оборвала Настя. Почему она разговаривает с ним в таком тоне? И почему она вообще пришла сюда? Хотя нет, наверное, я даже рада, что она пришла. Она сердитая, но заберет меня отсюда, мне не хочется оставаться, а как уйти, не обидев, не знаю.

 – Насть, ну ты ж знаешь, что ничего не будет!

 – Ничего я не знаю и знать не хочу. Ты, Костик, меня в свои дела не впутывай, хватит уже…

Я подошла к окну. Сумерки. Серо-лиловые, из той ранней осени, когда еще почти что лето. В моей стране всегда будет лето и иногда весна. А осень… разве что ненадолго. Пять минут или десять. Я подумаю.

Сашенька, Сашенька, Сашенька… имя перекатывалось на языке тающей карамелькой, сладкое. Не «Взлетные», скорее уж «Дюшес»…

 – Калягина, соберись! Мы же говорили, как нужно, или ты забыла? – Константин хмурится, но тут же расплывается счастливой улыбкой, он не умеет сердиться на меня, даже здесь, на площадке, хотя я снова ошибаюсь.

Настя вздыхает и обмахивается планшетом, на ее лице равнодушно-отстраненное выражение. Настя больше не приходит в гости. И со мной не разговаривает, и с Галиной тоже, когда я сижу на гриме. Наверное, я чем-то ее обидела, не Галину, Настю, но чем именно? Спросить? Но как? Я немного побаиваюсь этой внезапной холодности.

 – Ну же, Басенька, давай еще разок! И ты, Федоров, постарайся, а то стоишь дуб дубом! Чувства покажи, эмоции, огонь, надрыв! Ты же себя ломаешь, переступаешь через заблуждения, которым был подвержен, чтобы идти вперед! Насть, поправь ей платье, а то мятое какое-то!