Помоги проекту - поделись книгой:
Семен
Девушка лежала ничком. Раскинутые крыльями руки, сквозь пальцы пробивается низкая прибрежная травка, на запястьях вычерчивают узоры зеленые плети вьюнка, и бело-розовые цветы звездами выделяются на загоревшей коже. Как и черная спираль татуировки, обнимающей левое плечо, уходящей вниз, на лопатку, и капельками туши обрывающейся на позвоночнике. А лица не видно, лицо под водой, уткнулось в желто-бурый песок, прикрывшись волосами и водорослями.
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – пробормотал Венька. – Ну что, скажешь, ни при чем пансионат? Это ж не деревенская! У какой деревенской такое художество на теле найдешь?
Венька оказался прав. Убитую звали Дарьей Константиновной Омельской. Двадцати трех лет от роду, замужем, детей нет.
– Да не хотела она детей. – Супруга Дарьи Константиновны отыскать удалось без труда, был он высокий, здоровый и виду совершенно бандитского. – Я ей давно говорил, роди и наплюй на все.
Он горестно вздохнул, закрыл ручищами лицо и, пробормотав нечто невнятное, поднялся. Потом, правда, сел на место:
– Извините… мы ж с нею давно… в браке состоим. Она… никогда б не думал, что решится. Говорила же, давай уедем, а я решил, что блажит.
– Юрий Михайлович, – Венька старательно пытался быть участливым, но выходило плохо, потому как он злился. Ну, оно и понятно: с первым трупом не разобрались, нате вам второй. Ну ладно, партнершу по бизнесу, но клиентку-то зачем убивать? Мысли были грустными и тяжелыми, как мокрый песок, и такими же липучими.
– Юрий Михайлович, пожалуйста, расскажите, когда вы приехали?
– Ну так давно уже. Недели с две… Дашка-то, она ж художница, и вся такая, прям сил никаких не хватает, мамка-то моя когда еще сказала, что намучаюсь с нею. А я любил. Вы не думайте, будут говорить, что из-за квартиры, что она – москвичка, а я так, сбоку припека. Любил ее, всегда любил.
Он говорил путано, сбиваясь, перемежая речь вздохами и полузадавленными, совершенно не идущими к мясистой физиономии и переломанному бандитскому носу всхлипами. И горе его казалось до того искренним и глубоким, что Семен испытал приступ нехарактерной для него стыдливости, выходило, будто он подглядывает за человеком.
Венька тоже глаза отвел, уставился на фикус и немытый стакан с коричневым ссохшимся пакетиком заварки на дне.
– Значит, две недели уже в пансионате?
– Две. Завтра уезжать было бы. Она-то раньше хотела, все домой просилась.
– Тогда почему не уехали?
– Ну так это, доктор не велел, – Юрий Михайлович положил на стол скомканную кепку и принялся объяснять: – Я ж говорю, кризис у нее. Творческий. И есть перестала, и спать перестала, видели, небось до чего себя довела? Силком кормить приходилось, а то вообще ноги протянула б. Я к врачу повел, к хорошему, к дорогому. А тот и сказал, что ей отвлечься надо, чтоб от всего, чтоб в такое место, где тихо, и спокойно, и сама с собою. Ну он так объяснял. И адресок подкинул, дороговато, конечно, но мне для Дашки ничего не жалко. Заплатил. Поселил.
– Но вашей жене не понравилось?
– Ну так больная же, все ныла, что домой хочет. А вот оно как вышло… еще когда говорила, что как рисовать не сможет, то повесится. Я не верил, а она… она…
Венька хмыкнул, Венька в самоубийство не верил, да и Семен тоже, потому как смерть Дарьи Константиновны самоубийством не была, пускай пока экспертного заключения нету, но все один к одному с первым утоплением вырисовывается.
Тело на бережку, на отмели, одежды нету, и сто против одного, что в крови снотворное найдут. Эх, не было беды.
– Скажите, – Венька задвинул грязный стакан за горшок с фикусом, – а почему вы не вместе в пансионате остановились? Ну все-таки муж и жена…
– Так ведь доктор запретил. Сказал, будто бы я ее это… ну, давлю, короче.
– Подавляете?
– Ну да, точно, подавляю. Что ей нужно одной побыть и к себе прийти. Он мне вообще говорил, чтоб уматывал и не мешал, только как, если за Дашкою глаз да глаз нужен? Вот и пришлось наездами. Я каждый день навещал, отпуск взял даже.
– А остановились где? В деревне?
Свидетель мотнул головой и, забравши со стола кепку, снова принялся крутить и мять ее, то сворачивая трубочкой, то складывая вчетверо.
– Тут и остановился, – наконец выдавил он. – Ну в городе, значит, в этом, значит. Квартирку снял. По объявлению. Тут если на машине, то минут двадцать езды, а я на машине. Так это… вы Дашку когда отдадите? Мне к похоронам готовиться надо.
В пансионат Семен отправился с самого раннего утра, накануне вечером Венька долго наставлял, как и о чем спрашивать, то порываясь ехать вместе, вдвоем, то, наоборот, сожалея, что так не получится, потому что самому Веньке нужно заниматься личностью потерпевшей. Венька был уверен, что именно в этой самой личности разгадка и прячется, и теории строил, и злился, когда сам же находил в теориях слабые места. Закончилось все тем, что уставшая за день Машка шлепнула разошедшегося супруга по спине кухонным полотенцем и велела отправляться спать.
Утром Венька подался-таки в Москву, а Семену достались «Колдовские сны». Поначалу разговоры не ладились, люди на вопросы отвечали неохотно, даже раздраженно, будто бы Семен отрывал их от очень важных, прямо-таки неотложных дел. И к обеду он устал – от вопросов, от жары, от непонятного ему нежелания говорить о Дарье Константиновне Омельской. В то, что девчонку тут никто не запомнил, Семену не верилось, приметная больно, яркая, как не запомнить-то.
Зато потом повезло.
– Дарья? Дашка-Яшка, помню, конечно, – сказала белокурая дама в соломенной шляпке с узкими полями и синей переливчатой лентой, завязанной под подбородком пышным бантом. – Правда, знакомы мы очень… как бы это правильнее сказать. Случайное знакомство, мимолетное. Она забавная была.
– Почему была?
– Ну, – дама улыбнулась и, дернув ленту за хвост, распустила бант, а шляпку сняла, положив на лавочку. – Если из милиции спрашивают о ком-то, то поневоле начинаешь думать нехорошее. А ко всему еще вчера дед Федор кому-то громко говорил, что девка совсем молодая была. Я ошиблась?
– Увы, нет. – Дамочка Семену не то чтобы не нравилась, скорее уж она была чересчур хороша.
– Боюсь, разочарую вас, но ничего конкретного я не скажу, мы встречались-то пару раз. Не принято здесь заводить знакомства.
– Но вы хотя бы вспомнили, что такой человек был, – буркнул Семен.
– А что, остальные… ну да, вполне возможно. Людям неохота связываться.
– С чем?
– А ни с чем, – она поднялась. Высокая, худая, но не болезненно, скорее уж той худобой, в которой что-то сродни хрустальной звонкости. Семен смутился, какие-то не такие мысли в голову полезли, да и не про него эта дамочка, видно же, что иного круга. Вон небось сарафанчик ее больше стоит, чем Семен за полгода зарабатывает, и шляпка эта. Отчего-то шляпка особенно раздражала, может, с того, что никто из Семеновых знакомых шляпок не носил.
– Прогуляемся? – предложила дамочка и, не дожидаясь вопроса, представилась: – Марта.
И ручку протянула, детская ладошка с длинными пальчиками и розовыми ноготками, такие небось целовать принято, а Семен к подобным выкрутасам не приучен, оттого ручку пожал, осторожненько, аккуратненько.
– Она живая была… Необычная. Не такая, как все. Сложно объяснить, но… наверное, в большинстве своем скажут – инфантильная, на самом деле не совсем, чтобы так. Я вас запутала?
– Немного.
– Я сама запуталась, вот говорю, вспоминаю и пытаюсь разобраться. Даша-Яша…
– Почему Яша?
– Странно, что вы спросили. Точнее, удачно, что спросили. – Марта остановилась, поддела носком босоножки камушек и перевернула его. Другая сторона тоже оказалась крашеной, но влажновато-грязной. – Она сказала, что люди иногда именам не соответствуют, и тогда она другие придумывает, чтобы соответствовали. Вот мужа она Гансом называла, точнее, Гансиком… а и вправду есть в нем что-то такое… он ее есть заставлял. И учил, что за столом себя прилично ведут, а больше мы и не встречались.
– С мужем или с Дарьей?
– Ни с ним, ни с ней. Так что, наверное, ничем я вам и не помогла.
– Ну, это как сказать. Ну а вообще, вы в пансионате этом давно? Как вам тут?
Она тряхнула гривой светлых волос, прищурилась, точно желая попристальнее рассмотреть Степана и, слабо улыбнувшись, ответила:
– Подозрительно.
– То есть как это «подозрительно»?
– Странное место, не курорт, не санаторий… пансионат. Добровольное заточение, уединение от мира, скучно, а уезжать не хочется.
По бокам дорожки нестриженые газоны с пятнами одуванчиков, частью желтыми, частью белыми, пушистыми, готовыми облететь паутинками-вертолетиками.
– Здесь и поговорить не с кем. За редким исключением. – Она улыбнулась, заправила выбившуюся прядь за ухо. – Представляете, ужин, столовая и тишина, все едят, уткнувшись носами в тарелки, на соседей не смотрят, как в тюрьме. Хотя… если люди сами захотели, то отчего бы и нет?
На этот вопрос Степан не нашелся с ответом. Ему вот в «Колдовских снах» не нравилось, такое вот препоганое ощущение, как будто бы наблюдает кто, сверлит спину взглядом, вот аккурат между лопаток. И взгляд этот совсем не дружелюбный.
Марта приподнялась на цыпочки и, прикрыв ладонью глаза, поглядела куда-то за спину, Семен обернулся: по дорожке, сунув руки в карманы широких полотняных штанов, бодро шагал парень. Правда, когда он подошел совсем уж близко, стало видно, что лет ему около тридцати.
– Хай! – поздоровался он и, широко улыбнувшись, отвесил Марте изящный полупоклон. – День добрый, как дела? Жарко сегодня, не правда ли? А я, кажется, снова обгорел. Гуляешь? Твой знакомый? Я – Жуков, можно Никита.
– Степан, – Степан пожал протянутую руку, ладонь была сухой и горячей, а физиономия Никиты – смутно знакомой. Взъерошенные волосы, светлые, почти белые, лист подорожника, приклеенный к носу узкой полосой скотча, треснувшая губа и крупная черная родинка, выглядывавшая из-под ворота футболки.
– Вы, Степан, претендуете на общество единственного вменяемого человека в этом богом забытом месте? Марточка, солнце мое, скажи, что ты не уезжаешь с этим громилой, сердце мое будет разбито навеки…
Трепло. Однозначно трепло, но бабам такие нравятся, да и взгляд хитрый, насмешливый, поговорить бы с ним. Степан представился.
– О… вот, значит, как. Дайте догадаюсь, вы по поводу того забавного воробышка? Девочка-девушка-женщина в одном флаконе. Заигравшаяся в детство… до чего знакомый диагноз, – Никита пнул круглый камушек. – Вообще-то если спросите мое мнение, то ее убили.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Или шутит? Но нет, серьезный вроде, даже ухмыляться перестал. Жуков, потерши нос, поправил отклеившийся было лист и, сунув руки обратно в карманы, ответил:
– Я серьезно. Убили ее. Вот на чем хотите поклясться могу, вот… вот чтоб мне сквозь землю провалиться, если вру.
Марта фыркнула.
– Ну да, глупо. Только я и вправду серьезно. Сами посмотрите, ехать сюда она не хотела, это раз, – он загнул палец. – Просилась домой, я слышал, а муженек сопротивлялся, но сам при этом в пансионате не жил, то бишь на местных красотах повернут не был. Это два. Единственным наследничком остался – это три… ну и четыре, видел я, как он одну дамочку обхаживал, тоже, кстати, не из местных.
– Он? Обхаживал? – Марта не стала скрывать удивления. – И ты видел?
– Ну… не совсем чтоб видел, слышал скорее. Преинтересный разговор, надо сказать… вообще привычки подслушивать у меня нету, просто так уж получилось, что я вроде как…
Никита
Вроде это на второй день случилось или на третий? А фиг его разберет-то, он тут не по календарю жил, но, кажется, все-таки на третий, как раз перед тем, как его из номера в дом переселили. Точно, накануне он к фельдшерице ходил, а потом в столовке с той смешной девчонкой и муженьком ее познакомился.
Здоровяк в мятой светлой клетчатой рубахе, которая сидела на нем, как на корове седло, глядел выжидающе, ждал, значит, рассказа. И Марта ждала… и, похоже, надо рассказывать, но для начала толком все вспомнить, а то в голове такая каша, мысль за мысль цепляется, и хрен их разберет, чего на самом деле было, а чего – приснилось. Или хуже того – придумалось.
Лечиться пора, однозначно.
Вот! Точно! Сказал про лечение и вспомнил все, буквально до словечка. Он тогда в очередной раз отравился, да так, что прямо наизнанку всего выворачивало, вот прямо за углом домика, крайнего, что у самого забора стоит, и выворачивало, в душистые, нарядные кусты сирени, в которых стояла лавочка. На лавочку Никита с ногами забрался, перевесился через перила и дышал… точнее, отдыхивался между приступами.
Из-за запеканки это, творожной, с изюмом. Вот с детского сада Никита такую терпеть не мог, а тут чего-то захотелось.
Нет, не то что-то с ним, явно не то. Провериться? Бальчевскому сказать? Говорил уже, без толку, этот урод еще и радуется, что Никита на своей шкуре все последствия алкоголизма прочувствовал.
Шкуре было жарко, а внутри трясло ознобом. И еще было невыносимо жаль себя, потому как… просто жаль. Никита сплюнул на траву и попытался сесть нормально. Не-а, до домика не дойдет… вот же гадство.
– Вот говорю – подожди, тебе чего, сложно? – сердитый мужской голос разрушил только-только обретенное спокойствие. Знакомый какой-то голос, хотя наплевать, только вот нехорошо выйдет, этот тип – знакомый он или нет – подойдет к лавочке и увидит, что Никита наблевал.
Стыдно.
– И не ходи за мной, ты чего, не врубаешься, что это опасно? – Голос ближе, точно к лавочке идет. Никита поднялся и нырнул в кусты, благо сирень разрослась – настоящие джунгли, правда, вонючие изрядно и плотные, едва-едва протиснуться. Ветка уцепилась за шиворот майки, другая полоснула по лицу, едва-едва успел глаза прикрыть.
– Ты вообще слушаешь, чего тебе говорю? – Голос был совсем рядом, и Никита, отыскав в зарослях небольшую залысинку, с наслаждением сел. Ноги дрожали, руки тоже.
– Юрочка, – женское сопрано, приправленное пряно-обиженными нотами. – Прости, пожалуйста… пожааалуйста! Я тебя очень люблю, а ты не звонишь. Почему не звонишь?
Земля была мокрой и воняла чем-то навозно-перегнойным, длинные ветви сирени смыкались над головой темно-зеленой, сумеречной сетью, в которой редкими бело-розоватыми пятнами виднелись цветочные кисти.
– Солнце мое, ну договорились же делать так, – мужчина злился и старательно эту злость скрывал, Никита ему даже посочувствовал, что так тяжело приходится: бабы – они прилипчивые, сначала любовь, потом необходимость от этой любови избавиться и как-нибудь так, чтоб не услышать в очередной раз про то, какой ты козел.
Козлом, правда, Жукова обзывали редко, куда чаще – скотиной.
Особенно Бальчевский.
– Ты… ты совсем меня не любишь! Ни капельки… я… я расскажу все!
– Зайка, успокойся!
Никита мысленно присоединился к просьбе, очень уж едкий голосок был у неизвестной зайки. По ту сторону кустов раздался сдавленный всхлип, правда, тоже довольно-таки громкий.
– Да люблю я тебя, люблю, вот ведь глупая… не любил бы, неужели стал бы так рисковать? Ради тебя все, котик, солнышко мое… а она, она чокнутая, психованная… и страшная. Ты же красавица.
Поделиться книгой: