Медальон льва и солнца

Настя кривится, но подходит и долго копошится, укладывая юбку аккуратными складочками. Я молчу, глядя на нее сверху вниз. Обесцвеченные перекисью волосы уложены все в ту же аккуратную и чуточку искусственную, похожую на парик прическу. На затылке чуть темнее, отливают желтизной.

 – Не вертись, – сквозь зубы цедит Настя, закалывая складки иголками. Замираю и даже не дышу, чтобы не помешать. Нарядное платье из ярко-голубой вискозы жутко неудобно, в нем жарко, а скользкая ткань, прилипая к спине, на поясе норовит перекрутиться.

 – Настя, – говорю шепотом, чтобы не услышали, Федоров-то совсем рядом, глядит так, с насмешкой и презрением будто бы, хотя за что ему меня презирать, мы ведь почти и не знакомы.

 – Чего?

 – Насть, ты извини, пожалуйста, я не знаю, что я сделала, но ты все равно извини… я ведь обидела тебя чем-то, да? Скажи, чем? Или, если хочешь, не говори, но прости… я ведь не нарочно.

 – Ох и дура ты, Калягина. – Настя подымается и, одернув юбку, заставляет повернуться спиной. – За что на тебя обижаться? Ты тут ни при чем… ну да, сразу надо было понять, что ты тут ни при чем…

 – Эй, вы там не языками чешите, а работайте! – прикрикнул Константин. – Время, время, товарищи! И так из графика выбились! Бася, умоляю, сосредоточься! И ты, Федоров, тоже!

Сосредотачиваюсь, старательно внушаю себе, что Сашенька… да, Сашенька. Я – это Сашенька. Красивое имя, сладкое, как карамелька… нет, Сашенька не любит карамельки, она шоколад любит, «Мишку на Севере» и еще «Красную Шапочку», а духи у нее французские – «Шанель № 5» и платье модное, из последнего номера «Бурды». Сашенька сама шила, всю ночь сидела и шила, потому что ей очень-очень хочется быть красивой, может быть, как Брижит Бардо, ну или хотя бы как Любовь Орлова, но Бардо интереснее.

Сестра говорит, что все это – глупости и нужно учиться, и Сашенька учится, у нее в аттестате одни четверки. Ну почти одни, тройка по математике – это потому, что способностей нету, а зато по музыке пятерка. И по физкультуре тоже, и по труду, естественно. И в училище она легко поступила, но ведь не всю жизнь над книгами – скучно. У Толстого вон Наташа Ростова уж на что положительная героиня, а тоже на балах танцевала!

И Сашеньке хочется. Танцевать. Петь. И чтобы ей говорили о том, что ее глаза – как звезды, и домой провожали, и письма писали анонимные, с признаньями в любви, правда, никто пока еще не написал, но верится, что обязательно, всенепременно напишут. И цветы дарить будут, корзинами, как артистке или балерине… разве Сашенька не заслуживает? Конечно, заслуживает.

 – Сашенька, мне нужно с тобой серьезно поговорить, – сказал Дима. И сердце ухнуло вниз, забилось сладко-сладко, неужели он… он цветы дарил. Дважды – один раз гвоздики, а второй – ландыши. А еще стихи читал, и провожал, и в гости приходил, оставался чай пить. Сестре Дима нравится, она говорит, что Дима – серьезный, и намерения у него тоже серьезные, но до чего же он скучен, конечно, когда стихи не читает… а впрочем, чего уж тут, Сашеньке Дима тоже нравился, потому что красивый.

Но если он собрался предложение делать, то… то что делать? Сашенька не знает, ей никогда прежде замуж не предлагали. Согласиться? Или сказать, что подумает? Или ответить гордым отказом, заставить страдать и добиваться?

Нет, нельзя, чтобы Дима страдал, зачем? Сашенька не любит страданий, ей хочется, чтобы все-все вокруг было хорошо… даже когда плохо.

 – Стоп! – орет кто-то над ухом. – Калягина, молодец, ну не совсем чтоб молодец, но пойдет. И ты, Федоров, можешь, когда захочешь!

На глазах слезы. Отчего я плакала? Или не я, а Сашенька? Наверное, от радости: если Дима любит сестру и собирается на ней жениться, то это хорошо. А Сашенька… Сашенька подождет, ей замуж совсем не хочется, а хочется танцевать и чтоб цветы дарили, пусть не корзинами – все же перебор, – так хотя бы букетами.

Странно, а мне вот никто никогда не дарил цветов. Стало вдруг обидно и горько.

 – Ну а теперь-то чего реветь? – Настя платком вытирает слезы, не боясь попортить грим. – Чисто сыграла, молодец… одно хорошо, что ты, в отличие от Дашки, и вправду талантливая. Ох, Баська, ты только осторожней, ладно? А то ж талантливым, им вечно черти подножки ставят. Или люди.

Смешно говорит, и слезы высыхают.

 – Люди, – добавляет Настя, – они куда хуже чертей будут.

Семен

– Вы не подумайте, что наговариваю, я к Маринке со всей душей, хорошая баба, только… – Юрий поглядел снизу вверх, как-то тоскливо, обиженно, будто Семен лично был виноват в его, Юриных, неприятностях. Свидетель Семену не нравился, скользковатый, и в глазах нет-нет да мелькнет нечто этакое, хитрющее. – Дашка-то хоть и взрослая, а дитя дитем. Вот мазня ейная не выходит, она и в истерику или придумает сама себе чего-то и дуется, день, другой, третий, и не подойдешь к ней. А я ж нормальный мужик, у меня потребности имеются. – Он замолчал, погладил бритую башку, дернул себя за ухо. – Я с Маринкой сугубо для постели встречаться начал. Еще по первости радовался. Нормальная баба. Себе на уме, никаких амуров ей не надо, ни цветов, ни стихов, ни ресторанов. Созвонились, встретились, перепихнулись и разъехались по делам. Не, не часто встречались, когда раз в неделю, когда и реже.

Теперь взгляд стал задумчивым, рассеянным, вспоминающим. Редковатые брови сошлись над переносицей, а плоский, кирпичный подбородок обвис, отчего рот вдовца приоткрылся.

– А потом Маринка про свадьбу поговаривать начала, сначала шуточками, намеками… я отшучивался. А она все серьезнее и серьезнее, типа, что раз я так долго с нею, то, значит, жену не люблю. А я люблю, просто у меня потребности. Я ей так и заявил.

– А она? – Венька постукивал карандашом по столу, это раздражало, звук по жаре выходил вязким, дробным, оседающим в ушах и заставляющим веко нервно подергиваться.

– А она в истерику, да с угрозами, типа, Дашке про все похожденья расскажет, домой названивать начала. А если б заявилась? Дашка-то у меня нежненькая, слабенькая… она б не поняла, что Маринка – только для потребностей.

– И вы решили увезти жену?

– Ну типа того. Я подумал, что Маринка поостынет, успокоится или найдет себе кого, а она сюда приперлась. Пришлось поговорить, объяснить, что жену бросать я не собираюсь. Куда ж ее бросишь-то? Пропала б… – Он вдруг всхлипнул, скукожился и, обхватив голову руками, запричитал: – А и так пропала! Из-за меня ведь, из-за дури моей… это Маринка ее… я-то сразу не допер, что Маринка, а кому еще? Стерва! Да я за Дашку ее… замочу!

Семен не поверил ни слову. Неприятен был ему этот бритоголовый мужик в ярко-красной, выгоревшей на спине и мокрой под мышками майке, непонятно отчего, но от одного его вида кулаки чесались.

– Интересно, – заметил Венька, хотя по морде ни фига ему не интересно было, наоборот, даже скучно, и жарко, и обыденно. Вон, позевывает тишком да на часы поглядывает. – А как эту Маринку по имени-отчеству величать? И где с ней встретиться можно? Для предварительной, так сказать, беседы?

– Так в этом, в «Дельтаплане» мы договаривались, на вечер, на шесть, – Юра мигом перестал всхлипывать. – Я с ней по-мужски хотел, чтоб отлипла наконец. Прибежит как миленькая, а по фамилии Прутина она, Марина Сергеевна.

– Спорим, это он женушку на тот свет отправил? – поинтересовался Венька, напяливая на голову белую кепку, которую Машка из Крыма привезла. Кепка сидела на Веньке как на корове седло, но скажи – обидится.

– Ну что актер из него хреновый, так ты сам понял. И опять же, если его эта дамочка так достала, то он бы раньше с нею поговорил по-мужски. Вон сколько времени прошло, а он только сейчас додумался, кого в жениной смерти подозревать! Встречу назначил, в кафе… будто нарочно под нас подгадывал.

Семен кивнул. Кафе это он знал довольно неплохо, не сказать, чтоб завсегдатаем являлся, но бывать доводилось. Небольшое, аккуратное, недорогое. Да и пиво там если и разбавляли, то по-божески.

– Ты только напролом не лезь, – Венька придержал за рукав. Остановившись в нескольких шагах от декоративного заборчика, украшенного пластиковым вьюнком, он принялся разглядывать посетителей, которых было не так и много. – Постоим, понаблюдаем…

Семен спорить не стал. Постоять так постоять, хотя, конечно, стоять в тени зонтов, установленных над столиками, было бы удобнее.

– Спорим, она? – Венька ткнул локтем и указал на брюнетистую даму, сидевшую в гордом одиночестве.

По внешнему виду Марина Сергеевна Прутина была полной противоположностью покойной супруги Омельского. Высокая, широкая в кости, она радовала глаз гармонией форм и округлостей, пышною гривой черных волос, смуглостью кожи и крупными, яркими чертами лица.

В настоящий момент девица явно нервничала – вроде и журнал листает, а на страницы и не глядит, наоборот, головою крутит, озирается, будто ждет кого.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Венька, присаживаясь за столик. – Позвольте узнать, не вы ли будете Мариной Сергеевной Прутиной?

Девица кивнула и, нахмурившись, поинтересовалась:

– А вы кто?

Венька представился, Семена представил. И задал вопрос, ради которого они и волоклись через весь город к этой богом забытой кафешке.

– Не знаю такого! – поспешно ответила Марина Сергеевна, одергивая короткую кофточку и расправляя плечи.

– А вот он говорит, что знаете, что замуж за него собирались, прямо-таки довели его до необходимости прятаться, чтоб оградить жену от ваших истерик. – Венька закинул ногу за ногу. Актер. А брюнетка прямо побелела, и губы крашеные задрожали, потом сложились аккуратным обиженным колечком, из которого вырвалось краткое емкое слово. Нецензурное, правда.

– Вот урод! – Она потянулась за сумочкой – огромная вязаная торба с круглыми пластиковыми ручками и лохматыми цветами-тряпочками, – плюхнула на колени и, сунув обе руки внутрь, принялась остервенело копаться. – Ну почему вы, мужики, такие уроды, а? Что он, что вы… замуж собиралась… да, и собиралась! А что, думаете, мне замуж не хочется? Я что, кривая? Косая? Некрасивая? А?

– Да нет, что вы, наоборот, вы очень даже… не ожидал прямо увидеть, – Венька чуток смутился, или сделал вид, что смутился, кто его, беса хитрого, разберет-то. Марина Сергеевна хмыкнула и, положив на стол пачку сигарет и золоченую зажигалку, пробурчала:

– Не ожидал он, не вешай мне лапшу на уши, давай выкладывай! Эй, ты, – она махнула рукой, подзывая официанта. – Принеси… а пива принеси, только холодного. Вам, мальчики, чего заказать?

– На службе… – попытался было отказаться Венька.

– Говорю же, не вешай лапшу на уши, а то разговору не будет. Короче, три пива нам, ну и к пиву чего-нибудь. И пошустрей!

Голос у нее был зычный, официант исчез моментально. Марина Сергеевна тем временем откинулась на спинку стула, который чуть скрипнул, подался назад так, что Семен даже испугался – не за стул, за свидетельницу, жалко будет, если такая женщина и наземь грохнется. Хороша. Темная, знойная, цыганистая. Брови дугами, ресницы крыльями, кофточка на груди натянулась, прилипла, обрисовывая кружевной узор лифчика, а на плоском животике блестят капельки пота. Жарко… да, на такую и глядеть жарко.

– А ты чего стоишь? Садись давай, – она указала на стул. Семен присел, потому как стоять, глядя на нее сверху вниз, и думать о том, чтоб не только поглядеть, но… в общем, сидеть было как-то удобнее, хотя стул и прогнулся, пополз пластиковыми ножками по бетону, грозясь развалиться.

– Семен, значит? А ты – Вениамин? – Марина Сергеевна улыбнулась, но не Веньке, Семену. И улыбка у нее красивая, а зубы крупные, ровные, как с рекламного ролика. – Ну что, сдал меня Юраша с потрохами, да? Чего он там еще наплел? Давайте выкладывайте, а потом уже и я… так честнее будет, верно?

Она достала из пачки сигарету, и Венька, галантно подхватив зажигалку, помог прикурить. Вот ведь… хлыщ, и куда только Машка смотрит?

– Марина Сергеевна….

– Марина. Не люблю, когда по отчеству кличут. Забудь.

– Марина, – послушно поправился Венька. – Не стану скрывать, что положение ваше серьезно, даже очень серьезно…

– А ты не пугай, ты по делу говори, пуганая уже… вот же скотина.

– Речь идет об убийстве.

– Ну до этого я уже доперла, небось если б она сама, как Юрка говорил, от болезни, тогда б не стали ко мне лезть.

Официант принес пиво. При виде высоких бокалов с ледяною испариною на стеклянных стенках, с белой медленно тающей шапкой пены, проснулась жажда.

– У вас ведь был мотив желать смерти Омельской?

– У меня? Мотив?! Вот урод! – Марина стряхнула пепел в пепельницу и, взяв бокал, пригубила. – Да пейте же, в жару ничего лучше нету, чем пиво. Ну так, значит, этот урод заявил, что я его ненаглядную…

– Что вы имели повод, – уточнил Венька, пробуя пиво. Семен к бокалу не притронулся, хотя очень хотелось, за стеклянной стенкой всеми оттенками янтаря переливался ледяной хмель, манил свежим хлебным запахом, отзываясь знакомой легкой горечью во рту.

Ну нет, не будет он за бабский счет пиво распивать, как-нибудь сам себе купит, потом, после работы.

– Я? – Марина глядела с удивлением и подозрением. – А про себя он, значит, умолчал?

– Говорит, что вы, уж простите, ревнивы и вспыльчивы, и по этой причине он не решался просто взять и порвать с вами отношения, для того и уехал сюда, надеясь, что найдете другой объект для любви.

– Объект, дерьмо, а не объект… а я за него замуж выйти планировала. Нет, всерьез планировала. Серьезные отношения, любовь… ребеночка родить думала. И ревновала, тут да, что есть, то есть. Порода наша такая… мой батяня никогда с мамкой управиться не мог, боялся, как огня. А я, как выросла, решила – найду себе нормального мужика, такого, чтоб и любить любил, и укороту дать мог, а не найду, так другие – на хрен надо. Вот и выходило всю жизнь, что на хрен. Уже и не надеялась, а тут Юрка… по бизнесу пересеклись, у него неприятности были, я помогла чуток. А заодно и пригляделась. Нормальным вроде показался, иные передо мною стелются, гнутся, чтоб, значит, выслужиться, а он себя держал хорошо…

Значит, у нее бизнес? Семен отчего-то не удивился, конечно, такая женщина за себя постоит, но оттого вдруг страшно стало – а не решит ли Венька после таких откровений, что это она художницу утопила? Силы-то в Марине хватит, и той, чтоб решиться, и той, чтоб исполнить решенное.

– Семен, а ты чего пиво-то не пьешь? Брезгуешь? – поинтересовалась Марина да глянула так, будто на просвет все мысли видела. Глаза черные блестят то ли обидой, то ли любопытством – не разобрать.

– Не хочется. Спасибо.

– Не обращайте внимания, Семен у нас – личность неконтактная.

– Вот и Юрка поначалу тоже неконтактным был, а потом ничего, сконтактился. Как-то само собой вышло, я ж говорю, горячая я, – Марина дернула плечиком, и кофточка натянулась еще сильнее, хоть бы пуговицы выдержали, а то неприлично получится. – И вот впервые подумала – неужто свезло на нормального мужика? Не гуляка, не пьянь, не дурак, не слабак… сам себя на ноги поставил. Уважаю таких.

– А что женатый, так ничего? – Семен сказал и расстроился: вот зачем надо было, зло вышло, нехорошо. Как будто обвиняет в чем.

– А и ничего! – Она выпятила круглый подбородок, снизу, слева под губою, блестело черное пятнышко родинки, как будто нарисованное или приклеенное. – Я ж поначалу серьезных планов не строила, а что пару раз тишком встретились, так кому от этого хуже? А потом он сам рассказывать начал, как ему с женою тяжело живется.

Марина вздохнула и, допив пиво, потянулась ко второму бокалу, тому, к которому Семен так и не прикоснулся.

– Художница она у него, знаменитая вроде, не знаю, я в этом ни бельмеса, Юрок-то притащил как-то картинку, тоже додумался, женину мазню любовнице в подарок. Только вы, мужики, такими дуболомами быть можете. Ну спасибо-то я сказала, вы ж обидчивые, а картинка… ну пятна какие-то, желтенькие и красненькие, синих немного, чтоб чего нарисовано было, с толком, так и не понять. Абстракцизм сплошной. И Дашка его такая ж, это по Юркиным словам выходило. То целыми днями малюет, то истерики устраивать начинает, что не малюется, то вдохновенья ей надо и сексу для вдохновенья, то, наоборот, ничего не надо. Домом она не занималась, домработницу видеть не хотела, потому как чужой человек ее утомлял, все хозяйство на Юрикову мать повесила, а та старенькая уже. Какой мужик выдержит?

– Никакой, – поддакнул Венька. – Так разводился бы.

– Вот он и хотел развестись. Поначалу. И мне даже замуж предложил, вот чтоб сразу, как оформит, заявленье подать. А я чего, не девочка уже, обрадовалась, как дура. Согласие дала… Юрка колечко подарил.

Она вытянула руку, не левую, на которой переливалось штук пять перстней, а правую, где на мизинчике скромно поблескивало синим камнем узенькое колечко.

Не синие ей нужны камни, а красные, огненные, чтоб к черным волосам и смуглой коже, чтоб горячие, как сама. За такие мысли снова стало стыдно. А Марина, не без труда стащив подарок с пальца – на коже осталась полоска светлой кожи, – положила кольцо на стол перед Венькою.

– Вы ему верните-ка. Скажите, что Маринка уж лучше подохнет, чем с таким слизняком хитрозадым, который и от жены, и от невесты одним махом придумал избавиться, в загс идти. И чтоб близко ко мне не подходил, а то прибью.

– Простите, мы не можем.

– Можем, – Семен сгреб кольцо и сунул в нагрудный карман. Жалко, что ни плюнуть, ни рожу поправить Омельскому не выйдет, потому как мигом полетит на произвол жаловаться. Нет, на жалобу-то плевать, а вот что расследование испоганить может, так тут и гадать нечего. Но кольцо вернет, с превеликим удовольствием даже.

– Благодарствую, – Марина улыбнулась. – Так вот, где-то месяца с полтора, когда я поторапливать с разводом стала… Надоело профурсеткой по отелям прятаться, а репутацию ронять, с женатиком связавшись, кому оно надо? Так вот, Юрок по-иному заговорил, вроде как жена его больная сильно и бросить ее нельзя, потому что бесчеловечно. И что немного ей осталось, пусть доживет спокойненько… бумаги показал, по которым выходило, что ей и вправду недолго жить. Я еще порадовалась, что мужик такой крепкий, если уж ее не бросил, когда припекло, то и со мною так же будет. А оно вот… и в пансионат он ее повез, чтоб вроде как обследоваться, а я еще подумала: как обследоваться, когда тут врачей нету?

– А вы следом поехали? – Венька глядел недовольно, злится, что Семен кольцо прибрал, ну так ничего, перетерпит, а то привык командовать, тоже, пуп земли.

– И поехала. А что? Нельзя? Да я ж говорю, горячая я, ревнивая. Как представила, что они тут, вдвоем, на природе отдыхают, так прям всю перевернуло! Вот и сорвалась! И не жалею теперь, а то б вышло, что он чистеньким вернулся, без жены, я за него замуж без задней мысли, а он потом и со мною так же, в пруд…

– Так думаете, это он ее убил?

– А то кто? – удивилась Марина. – Кому ж она, блаженная, еще мешала?

«Я беременна. Вот откуда приступы тошноты, и предательская слабость в руках, и головокружение. И вот теперь естественно-дамский признак, подтверждение, игнорировать которое невозможно. Теперь я уверена.

Что я почувствовала? Радость? Немного и недолго, всего мгновенье, дрогнувшая стрелка на луковице часов, а следом растерянность. Что мне делать теперь? С ужасом думаю о том, что скажут родители. А моя сестра, на репутацию которой всенепременно падет тень? Мой позор не будет лишь моим, и это, пожалуй, самое страшное.

Ах, как хотелось бы мне найти такое место, где нет предубеждений и люди добры друг к другу только потому, что они люди. Н.Б.».

«Написала подробное письмо Л… если он человек чести, то… мне боязно, вот-вот заметят и остальные, но открыться самой сил нет, пусть все идет так, как суждено.

А писем нет…Н.Б.».

«Писем не будет. Никогда. Сегодня сообщили. Лучше бы мне самой умереть. Н.Б.»

Никита

По столу медленно полз солнечный зайчик, круглый, яркий, радостный. Только вот на душе было совсем нерадостно, да что там говорить – тошно и противно, а отчего – не понять. Ну, обломалось с Мартой, ну так не конец же света, и с самого начала понятно было, что ничего с ней не выйдет, чего переживать-то?

А он и не переживает, точнее, переживает, но не из-за белобрысой – из-за Бальчевского, который не отвечает на звонки, из-за того, что торчать в этом, мать его, пансионате надоело, что домой охота или хотя бы выпить, а нету. И завтрак в глотку не лезет.

Солнечный зайчик исчез, заслоненный чьей-то тенью, и звонкий тонкий голосок пропел:

– Здрасте. Можно?

Рыжая. Та самая, с которой он думал познакомиться. Думал и передумал, забыл как-то, а сейчас, когда сама подошла, всякое желание отпало.