Крест мертвых богов

– Достопримечательности посмотреть, – огрызнулся парень. Смотрит прямо в глаза, с вызовом, в котором Руслану чудилась изрядная доля страха. Интересно, с чего бы, об убийстве ему пока не говорили, выходит, либо знает из иных источников, либо дело в чем-то другом.

Если знает, тогда зачем торчал у дома? Долго торчал, настолько долго, что давешняя свидетельница дозвонилась до Гаврика, тот – до местного патруля, который успел приехать и задержать мальчишку. Патрульный вообще утверждает, будто пацан спал.

– Я на адвоката право имею. И на телефонный звонок.

– Имеешь, – Руслан подвинул к парню мобильный телефон. – Звони.

– А… а мою трубу можно? Я на память номера не знаю, – сказано это было совершенно другим тоном, в котором не осталось и следа агрессии. – Пожалуйста. А то тетка волноваться станет.

Руслан не сомневался, что тетка и без того разволнуется, но телефон дал. Задержать мальчишку не выйдет, во-первых, несовершеннолетний, во-вторых, предъявить, кроме сидения на чужом пороге, ему нечего, а выпусти – и черта с два потом найдешь. А родственница – хоть какая-то возможность зацепить то ли свидетеля, то ли подозреваемого.

Правда, вот чего Руслан на дух не переносил, так это общения с престарелыми родственницами.

Она не была престарелой, родственницей – да, но даже не пожилой. Ухоженная стерва. Наглая.

Никаких скандалов, никаких угроз, никакого разговора, на который Руслан рассчитывал – вдруг удалось бы узнать, когда парень объявился в Москве – вежливое приветствие и короткая, но более чем внятная – в плане допущенных прокуратурой нарушений – речь профессионального адвоката.

Чертовски хорошего адвоката.

Но у подобных стерв все по высшему разряду, что духи, что сумочки, что адвокаты. Правда, адрес Руслан все-таки выбил. И имя с фамилией, так что адвокат – адвокатом, но от беседы ей ускользнуть не удастся. Он даже решил, когда явится для этой самой беседы. Завтра. В шесть утра, чтобы поднять с постели, заспанную, растрепанную, обыкновенную.

– Пойдем, Данила, – парню она руки не подала, тот как-то сник, осунулся, послушно поднялся и… начал оседать на пол.

Твою мать!

Да что с ним такое?

Широкая лестница двумя дугами подымалась вверх. Дубовые перила, низкие ступеньки, почти чистый ковер.

Тепло. После мороза так даже жарко.

 – Шинельку сымай, и наверх, Никита Александрыч заждались небось.

Озерцов, значит… признаюсь, мелькнула мысль о несправедливости происходящего, однако отступать либо доказывать что-то в данном случае было бесполезно, да и недостойно как-то. Подымался я по ступенькам медленно и, хотелось бы думать, с достоинством. На втором этаже было сумрачно, свет, проникая сквозь окно в дальнем конце коридора, растекался по выбеленным стенам узкими полосами. Красная ковровая дорожка, темное дерево уцелевших во всех пертурбациях панелей.

Дверей было много, и я замер, не зная, куда направиться, однако же вскорости затруднение разрешилось само собой – Озерцов вышел навстречу. Не думаю, чтобы он специально подгадал момент, однако же вышло как нельзя более кстати.

 – Сергей Аполлоныч? Неужто наконец-то прибыли? – он усмехнулся. – А я уж, признаться, и не чаял… что ж долго так? Гришка!

На крик явился один из конвоиров, тот, который показался мне старшим.

 – Самовар поставь, – велел Никита. – Мне чаю и товарищу Сергею тоже. А мы пока в кабинету пройдем, погутарим маленько.

Никитина «кабинета» разительно отличалась от ставших уже привычными госпитальных интерьеров. Нельзя сказать, чтобы комната поражала роскошью, однако и бедной она не казалась. Скорее тут царило золотое равновесие, свидетельствовавшее о хорошем вкусе прежних хозяев. Помнится, я был представлен господину Анничкову, но и только….

 – Тута я работаю, – Озерцов, сдвинув кипу бумаг в сторону, сел на угол стола. – И квартирую недалече… чего мрачный такой? Гришка с Мишкой обидели?

 – Да нет, не обидели, – я счел возможным, не дожидаясь приглашения, присесть на стул. Никита хмыкнул, он провел руками по волосам, разгребая пальцами спутанные пряди. Он не спешил начинать беседу.

Никита смотрел, вернее, рассматривал меня, я – его. Не сказать, чтобы Озерцов так уж сильно изменился с нашей последней встречи, единственно худобы поубавилось да цвет лица потерял тот восковой оттенок, что свойственен нездоровым людям.

 – Знаешь, я долго думал, чего с тобой делать… – Никита по-прежнему улыбался, вроде бы дружелюбно, но вместе с тем я неким шестым чувством ощущал приближение очередной вспышки ярости. – Проще всего было бы забыть, про тебя, про Харыгина… про все ваше госпитальное болото. Выжил, и ладно.

Пауза. Внимательный взгляд, зрачки расползаются, и от всей исходной синевы остается узенькое кольцо, едва различимое на фоне диковатой тьмы.

 – Я так и собирался. Поначалу. Только вот, понимаешь, Сергей Аполлоныч, привык я долги отдавать, кому бы то ни было.

 – Вы мне ничего не должны.

Сумасшествие, нельзя возражать и перебивать нельзя, Никита не любит, когда его перебивают. Никита не способен контролировать приступы ярости. И себя во время этих приступов.

С тихим скрипом приотворилась дверь, пропуская Гришку с подносом.

 – Поставь и сгинь, – буркнул Никита, мрачнея еще больше. – Скажи Мишке, чтоб к выезду готовился, дело будет. И к тебе, Сергей Аполлоныч, дело… не должен, говоришь? Так не тебе судить! Слышишь ты, контра? Думаешь, что раз я из простых, то и чести не имею? Что не ровня, чтоб должником считать? – Он аж побелел, только на скулах проступили резкие пятна румянца. – Это ты мне не ровня! Я – Озерцов Никита, три дня тому назначен полномочным представителем ОГПУ… Я теперь первый после Господа… я теперь вместо Господа, слышишь? И я решаю, кому должен, а кому нет… и кому по каким долгам платить! Я и никто другой!

Он замолчал, будто захлебнулся собственным криком, и спустя недолгое время уже улыбался, словно и не было этой вспышки.

 – Извини, работа вот… нервная, – Никита указал на бумаги. – Город хоть и небольшой, а врагов советской власти хватает… помощников же, наоборот, нету. Что молчишь? Ну почему ты все время молчишь, а, Сергей Аполлоныч? Точно бирюк какой.

Я пожал плечами, хотелось бы, чтоб жест этот вышел небрежным, но в то же время изящным, однако мышцы вдруг свело судорогой.

 – Плохо? – поинтересовался Никита, не делая, однако, попыток помочь. – Перетрудился? Все с больными да несчастными? Или дрова сгружал? Печи растапливал? Вот скажи, Сергей Аполлоныч, ты ж из благородных, не противно ли на черной-то работе?

 – Не противно, – плечи отпускало, уже и шеей пошевелить можно.

 – И хорошо. Работа – она ведь разною бывает… грамотный? Пишешь разборчиво?

Уже понимая, к чему клонит Озерцов, и постановив себе отказаться от предложения, столь заманчивого на первый взгляд, я все же ответил утвердительно. Не люблю обманывать по пустякам, тем паче с Никиты станется не поверить.

 – Вот и ладно. Секретарем будешь, – Озерцов поднялся. – С сегодняшнего дня… на обеспечение уже поставил, вечером паек доставят, а теперь поехали, Мишка уже небось заждался.

Он не стал спрашивать моего согласия, как не стал бы, верно, выслушивать отказ. Он уже все решил, и сопротивляться не имело смысла.

Во всяком случае, если думать так, становилось немного легче.

Дом стоял на самой окраине города, дорогу занесло, и Мишка, который числился в штате водителем, матерился да каждые десять минут говорил, что лошадей закладывать нужно было при такой-то погоде, а машина – она больше для города, и мотор того и гляди заглохнет.

Однако же, несмотря на опасения, доехали. Правда, не знаю, зачем мы здесь, а Никита говорить не спешит, и остальные помалкивают. Рядом со мною Григорий, сопит, кутаясь в тулуп, накинутый поверх куртки, и, признаться, я ему завидую, потому как примораживать стало изрядно, и удивляюсь, как Никита в одной щегольской кожанке поверх рубахи не замерз.

А дом ничего, добротный. Из трубы к темнеющему небу тянется узкая нить дыма, дорожка расчищена, по обе стороны из толстого снежного одеяла торчат черные ветки-плети, видать, сад тут, летом красиво, теперь же отчего-то страшно.

 – Ну, Гришка, тебе первым, следом я и Мишка, – сказал Никита. – А ты, Сергей Аполлоныч, в машине пока посиди… до приказу.

Я и сидел, долго сидел, стараясь не думать о том, что происходит в доме. Правда, оттуда не доносилось ни звука, и вполне могло статься, что ничего такого страшного и не случилось, что Озерцов наведался в гости и хозяева рады принимать его, а все прочее – суть мои выдумки, слухами порожденные.

Время текло, сумерки сгустились, вечер перевалил в полноценную ночь, машина выстыла, стекло затянуло морозными узорами, да и шинель моя больше не грела. Но выйти означало нарушить приказ.

Кажется, я придремал, засунув онемевшие с холода руки в подмышки, кажется, даже снилось что-то доброе и светлое, вроде Рождественской службы… кажется, я пребывал в том редком состоянии полного душевного покоя, которое прежде почитал за счастье.

Я почти достиг неба и почти встретил Бога…

 – Эй, офицер, просыпайся давай… – кто-то тряс меня за плечо, не позволяя подняться выше. – Давай, давай, благородие, Никита Александрович кличут… и что ж ты на морозе-то спать вздумал? Этак и помереть недолго.

Гришка или Мишка? В темноте не различить, да и с глазами что-то, раскрываю с трудом, лица не ощущаю вовсе и рук тоже.

 – Давай двигай в хату, там тепло. – Он буквально выволок меня из машины и потянул к дому. – Эх и приморозило ж тебя… слабый… сразу видно, что из аристократов.

Я ждал, что Гришка или Мишка – даже любопытно стало, кто все-таки, – добавит про контру, но тот сдержался.

 – Ступеньки тута, осторожней.

Дверь открылась бесшумно, изнутри дохнуло теплом, которое, вместо того чтоб отогнать холод, отчего-то заставило почувствовать, как я замерз. Правда, почти до смерти.

Узкий коридор, если не ошибаюсь, он называется «сени», и еще одна дверь. И ноги поперек порога, босые, белые, мертвые.

То ли Гришка, то ли Мишка переступил через них, а я замер перед этой неожиданной преградой. Значит, не в гости приехали, значит, не к родственникам, значит, не ждали хозяева. Отступить, вернуться назад, в машину, но не участвовать.

Я склонился над телом, пытаясь нащупать пульс, но пальцы онемели. Наверное, это тоже сон, мерещится все, женщина эта в ночной рубашке, задранной по самые колени, круглые, сдобные, с черными крапинками синяков… и растрепанные ее волосы тоже мерещатся, и топор в ее голове, и крестик на шее.

 – Ну, Гриш, я ж велел прибраться… Сергей Аполлоныч у нас натура благородная, а значится, чувствительная без меры, – в моем сне нашлось место и для Никиты. – Все уже. Закончилось. Видишь, сами управились. А теперь твоя работа. Чего бледный-то весь?

 – Заснул, – откуда-то из темноты донесся голос. Все-таки Мишка. Раз это мой сон, то пускай будет Мишка. – Вымерз, как бы не прихворал, выпить бы ему.

Выпить налили, поднесли целую кружку, и я залпом опрокинул, какая разница, если сон… самогон опалил внутренности, выжег, вытеснил холод и вернул сознание.

 – Ну, полегчало? – Никита почти заботлив. – Ты не переживай, по первому разу оно у всех так… А потом ничего, привыкаешь.

 – К этому? – я пьянел, стремительно и счастливо, потому как опьянение приглушало ощущения и возвращало в недавнее состояние полусна.

 – И к этому тоже. – Никита подал руку, точнее, вцепился в рукав и дернул так, что я едва не упал на убитую. – Давай, работать надо. Протокол писать, ты ж у нас теперь секретарь. Мишка, деньги на место положь… и икону тоже… и пить не смей, кому сказано, еще назад добираться!

В комнате горели свечи, пять или шесть, и неровный нервный свет их непостижимым образом подчеркивал невозможность происходящего. Нет, разгрома учинено не было, наоборот, комната удивляла чистотой и порядком, дорожки на полу, скатерти, вышитые занавески, отгораживающие угол, белый бок свечи, широкий стол и стул. А на стуле тело… вернее, поначалу мне показалось, что это именно тело, потому как представить, что в этом окровавленном месиве может теплиться хоть капля жизни, было невозможно. Однако же человек замычал и мотнул головой, будто желал избавиться от полотенца, которым ему заткнули рот.

 – Давай, садись, – Никита подвинул стул, и вышло так, что я оказался возле допрашиваемого. Воняло кровью и блевотиной, еще паленой шкурой. Передо мной положили пару чистых листов бумаги, походную чернильницу и стальное перо.

 – Пиши. Я, Митрофанкин Валерьян Сигизмундович, пятидесяти семи лет от роду… свету хватает? Да не смотри ты на него, все уже, закончилось… признался, верно? – Никита похлопал жертву по плечу и тут же, нахмурившись, вытер руки рушником. На светлой ткани остались темные разводы… не смотреть на Озерцова, не смотреть на Валерьяна Сигизмундовича, писать… выводить буквы как можно тщательнее, а вернувшись домой, зарядить все семь патронов – и пулю в лоб.

 – На чем мы остановились, – склонившись над моим плечом, Никита скользнул взглядом по бумаге. – Ага, значит, дальше… чистосердечно и безо всякого внешнего принуждения сознаюсь… он и вправду сознался, верно, Гришка?

Гришка прогудел что-то невнятное. Не оборачиваться, писать… было бы оружие, всех троих положил бы.

 – Не дури, Сергей Аполлонович, – прошептал Озерцов на ухо. – Ты хоть и образованный, но многого не понимаешь, потому прислушайся к совету… не дури.

Холодное дуло уперлось в затылок.

 – Я тебе шанс даю, слышишь?

Я использовал этот шанс, я ненавидел себя за трусость, но умирать вот так, в крови и блевотине, под Гришкин смех да Мишкино бормотание? Лучше самому.

Седоватый рассвет вползал на улицы, грязный снег чуть подтаял, поплыл редкими лужами, видать, оттепель, а я не чувствую, ничего не чувствую. Остатки самогона гуляют в крови, приглушая эмоции. Не знаю, кого я больше ненавидел: Никиту, который окунул меня в это дерьмо, или себя – за то, что не хватило силы воли отказаться.

Жить, жить, жить… ради чего?

Ради Оксаны. Нет, не любовь – наваждение, болезнь, но если так, пусть буду же больным… безумным трусом, но еще немного жизни, еще немного ее глаз.

Оксана ждала, Оксана поняла все без слов, Оксана спасла меня этой ночью… спасибо.

Яна

– На первый взгляд ничего смертельного, – врач был мрачен, не Костик – другой, я забыла его имя и фамилию, и теперь было как-то очень стыдно. Стыд мешал сосредоточиться и задать нужный вопрос.

– А причина? – человек из милиции. Я забыла и его имя. И тоже стыдно. – Что с ним вообще?

– Сотрясение мозга, – врач почему-то смотрел на меня. – С которым в больнице лежать надо. Под надзором.

– Прокурорским, – тихо сказал тот, который из милиции, но врач все равно услышал.

– Медицинским. Значит, вы родственница? Страховка медицинская у него есть?

Я не знала. Ни про страховку, ни про детские болезни, ни про то, случались ли подобные обмороки раньше. Я ничего не знала, я вдруг оказалась совершенно чужим человеком, никчемным, ненужным, неспособным даже на то, чтобы запомнить имя врача.

– Я заплачу. Сколько надо, сколько скажете.

– Заплатите… приглядывали бы лучше. А то… да успокойтесь вы, честное слово, поздно уже слезы лить. И нечего.

Кто льет слезы? Я? Я плачу? Коснуться щеки – мокрая, а я и не заметила, что снова. Слезы катятся, поэтому и плывет все вокруг. Они думают, что у меня истерика, а я просто… просто плачу.

– Нервная вы, однако. Обследуем мы вашего… племянника, – врач с чего-то хмыкнул. – Вы заплатите, а мы обследуем. И вылечим. Всех вылечим. А вы пока на лавочке посидите, воздухом подышите.

Дышать пришлось в компании типа из милиции. Он молча протянул платок, я так же молча достала свой. В последнее время я постоянно ношу в сумочке бумажные платки. На пачке написано «аромат розы», а я не ощущаю.

– Вы не против, если я закурю? – Он садится рядом, в опасной близости, но одергивать или уходить нет сил. Пусть курит. Присоединюсь.

Безвкусный дым синей лентой тянулся в небо, почему-то остался только один цвет – синий, яркий на фоне ставшего вдруг черно-белым мира.

Что скажет Костик? Велит успокоиться, как этот, сегодняшний доктор? Соврет, что рано или поздно все наладится?

Не налаживается. Мир, лишенный запахов, безвкусный, стал к тому же и бесцветным. Почти бесцветным. Синий дым, синее небо, синие джинсы на черно-белом человеке.

– Яна Антоновна, – сказал человек, выдергивая из ступора. – Простите за назойливость, но все-таки мне нужно поговорить.

– Со мной?

– С вами.

– О чем? – Я не хочу с ним разговаривать, я не помню его имени, и мне опять стыдно, уже меньше, но все-таки. А еще он, наверное, думает, что я виновата. И правильно. Данила – ребенок, мне следовало думать, следовало оставить его в больнице, или вчера, когда он соврал про отравление пирожком – ведь не поверила же ни на секунду, – вызвать врача.

А вместо этого я была занята собой.