Крест мертвых богов

– Яна Антоновна, вы меня слушаете?

Он что-то говорил? Я снова отключилась от реальности. Бывает. Нужно взять себя в руки, для начала выяснить, что это за тип и чего он хотел от Данилы. И чего хочет от меня.

– Как вас зовут?

– Руслан. Руслан Андреевич Каретников.

Руслан. Имя ему не идет совершенно. Русланам полагается романтичность и Людмила, чтоб как в сказке Александра Сергеевича, а этот какой-то… обыденный, что ли? Бело-серо-черный, под стать миру. Мятый и неуклюжий, в некрасивой одежде и с некрасивым выражением лица. Чуть оттопыренные уши и сросшиеся над переносицей брови.

Определенно, имя он украл. Крадут же запонки, галстуки, часы и машины, так отчего бы и имя не украсть? Впрочем, разговору это обстоятельство не помешало, скорее наоборот, я сочувствовала человеку, которому настолько не подходит его имя. Полагаю, сочувствие это являлось результатом перенесенного стресса и моей вдруг обострившейся болезни, но на вопросы его я отвечала даже охотно.

Говорить легко. Когда говоришь, не думаешь о том, что происходит. А потом появился Костик, взбудораженный, обеспокоенный и еще почему-то раздраженный.

– Яна, с тобой все в порядке? – Руслана он словно и не увидел. – Снова плакала? Тебе нельзя волноваться, понимаешь?

Понимаю. И не волнуюсь, я снова спокойна, настолько спокойна, что самой страшно.

– Ну и что этот мальчишка опять натворил?

– Извините, я, наверное, пойду. Спасибо за помощь, Яна Антоновна, надеюсь, с вашим племянником все будет в порядке. – Руслан поднялся.

Рубашка у него серая. С желтыми пуговицами. А джинсы не синие, а светло-голубые.

В мой мир вернулись цвета, и я как-то сразу поверила, что теперь все будет действительно в порядке, и с Данилой, и со мной.

– Если вдруг вспомните что-то еще, ну, относительно того, о чем мы с вами говорили, наберите. – Руслан протянул белый прямоугольник, надо же, и у милиционеров есть визитки. Из дешевых, простая бумага, простой шрифт, имя-фамилия и телефон. Что ж, пусть будет.

Визитку я положила в сумочку. Надеюсь, она мне не пригодится.

– И чего этот тип от тебя хотел? – Костик нахмурился еще больше. – Яночка, солнце мое, давай рассказывай, что произошло.

Рассказывать? Я не знала, о чем рассказывать. Данила позвонил, сказал, что его задержали, я помчалась выручать, злая на себя, и на него, и на адвоката, который не желал оставлять иные дела, утверждая, будто без серьезных оснований несовершеннолетнего держать не станут. А я не знала, какие там основания, серьезные или нет. Я понятия не имею, что считать «серьезным основанием». Данилу отпустили, сразу и без споров, а потом он взял и отключился.

Обморок, – это сказал Руслан. Адвокат же поспешил откланяться, обмороки не входили в его компетенцию… потом мы ехали в больницу, ближайшую, муниципальную, с болотно-зелеными стенами и врачом, который вместо того, чтобы помочь, сердился на меня.

И цвета исчезли, правда, вернулись, но ведь это может повториться.

– Бедная моя, – Костик обнял меня. – Вот увидишь, все наладится. А мальчишку этого ты лучше домой отправь, от греха подальше. Нет, я понимаю, что родственный долг и все такое, но нервы у тебя не железные…

Не железные. Отправлю. Немедленно, как только выпишут. В тот же день на поезд и к Наташке. Пусть только поправится. Пожалуйста, Господи, пусть он только поправится.

– Отправь, Ян, – повторил Костик. – Поверь, так лучше будет.

Данила

Потолок кружился, медленно и по часовой стрелке, тонкая трещина, похожая на прилипший к краске волос, ползла вправо, потом останавливалась и по дуге возвращалась на прежнее место. Наблюдать за ее путешествием было прикольно, хотя, конечно, если подумать, то полная жесть – валяться на кровати и пялиться в потолок.

Данила начал вспоминать, что было. Получалось не очень, вот то, как в «уазик» ментовский запихнули, он помнил, внутри было тесно и жарко, точно в духовке, и дышать нечем. Голова разболелась. И на допросе тоже болела, то сильнее, то слабее. Он даже почти не помнил, о чем его спрашивали. Тетке позвонить разрешили, а та приехала с каким-то уродом в костюме, видать, адвокат, и крутой, если Данилу сразу отпустили.

На этом моменте воспоминания заканчивались.

Потолок остановился, и Данила, закрыв глаза – на что смотреть, если не вертится, – принялся гадать, куда он попал. По всему выходило, что в больницу.

Вот засада! Сроку-то два дня осталось, а он, как последний чмырь, в больнице валяется. Нет, отсюда нужно выбираться и сегодня же. Вот только еще немного полежать, радуясь тому, что головная боль наконец-то утихла, и выбираться.

Дверь открылась. Заунывный вежливый скрип и совсем невежливый голос:

– Ну? Пришел в себя? Давай открывай глаза, вижу, что очнулся, – рука на лбу, холодная и приятная, правда, на этом все приятное закончилось. Пальцы раскрыли веки, в глаз ударил пучок света, а зажмуриться не позволили.

– Реакция вроде бы в норме. Колешься? Нюхаешь? Колеса? Травка? – врач, перечисляя, продолжал делать с Данилой что-то такое, отчего сразу стало плохо. – Ну так что?

– Ничего, – во рту сухо, пить охота, но просить унизительно, и Данила прикусил губу.

– Значит, не наркоман?

– Нет.

– Вот и хорошо, от остального вылечим. – У врача рыжая борода и круглая лысина, а над левой бровью красный рубец. И вообще на врача он не похож, здоровый больно и хмурый, будто сердится на кого-то.

– Зовут меня Лев Петрович. А ты, значит, Данила? И как тебя, Данила, угораздило к нам попасть?

Данила пожал плечами, и это простое движение вызвало такой приступ тошноты, что если бы в желудке было хоть что-то, то вырвало б непременно.

– Надо же, до чего все запущено. Давай ложись. Вот так, – Лев Петрович помог перевернуться на бок. Пахло от него хорошо, мятой, сигаретами и пирожками. Пирожки Данила любил, особенно если горячие и с повидлом.

– Голова болит? Кружится? Как часто приступы? Почему молчал? – вопросов было много, и в конце Данила устал, настолько устал, что когда Лев Петрович не терпящим возражений тоном велел спать, Данила заснул.

Проснулся он ближе к вечеру. Покормили какой-то кашей, мерзкой и клейкой, в другой раз он бы на подобную гадость и не взглянул, но сейчас дико есть хотелось. И домой тоже.

– Лев Петрович рекомендовал лежать, – медсестра взглянула так, что желание спорить и требовать, чтобы его отсюда выпустили, моментально исчезло. Да и как тут поспоришь, когда в ней килограмм за сто, упакованные в старый, застиранный до серого оттенка халат.

И телефона она тоже не дала. Вот непруха.

От таблеток, которые пришлось проглотить, потому что медсестра всеми своими килограммами нависала над душой, моментально потянуло в сон, Данила пытался бороться, честно пытался, и получалось… минут пятнадцать.

Во сне пришла мама, Данила точно знал, что спит, но все равно было хорошо, она сидела у кровати и гладила по голове, долго сидела, но потом все равно ушла. А он и не заметил, как расстроился.

От этого и проснулся.

За окном светло. Солнечный свет просачивался сквозь небрежно вымытое стекло, разводы на котором теперь выглядели почти красиво, вроде зимних морозных узоров.

Данила зажмурился, потянулся и сел на постели. Голова не кружилась и не болела, может, выпустят сегодня, ему ведь очень надо, к Ольгерду надо, чтобы тот подтвердил про пакет, Данилой переданный, что тот целый был и с печатью.

От мыслей о пакете настроение моментально испортилось. Если сегодня не выпишут, то Данила сбежит.

Сбежать не вышло. И телефон ему не вернули, и вообще велели «отдыхать». Да какой тут отдых, когда жизнь рушится? Данила пытался уговаривать, просить, орать и требовать, но собственный крик вызывал приступы боли, а требования его проигнорировали. И тетка с ними заодно, наотрез отказалась забирать его отсюда, несмотря на клятвенное обещание соблюдать режим. А что до побега, то как побежишь, если денег ни копейки, трубы нету да и вместо нормальной одежды какое-то больничное уродство. Да первый же патруль повяжет.

Когда отведенное Ратмиром время истекло, Данила принялся ждать. Честно говоря, здесь, в серо-зеленом вонючем больничном мире, угрозы казались чем-то неестественным, почти выдуманным. Оттого когда прошел день и еще один и ничего не случилось, Данила не слишком удивился. Спустя три дня он успокоился.

А спустя две недели маму убили.

Руслан

Расследование окончательно застопорилось, версий не было, подозреваемых не было, ничего не было, кроме пяти трупов и нервного напряженного ожидания, что вот-вот появится шестой. Поэтому звонок Кармовцева, о котором Руслан, признаться, почти забыл, стал сюрпризом из разряда приятных.

– Вы бы не могли подъехать? – Ефим Петрович был неизменно любезен. – Кажется, удалось кое-что выяснить относительно вашего вопроса. Да, лучше бы вечером… часиков в десять.

Обитал Кармовцев не то чтобы в центре, но и не на окраине, район из тех, что возводились в послевоенное время. Тогда кирпичные пятиэтажные дома выглядели внушительно и гордо, теперь же они казались не то чтобы устаревшими, скорее постаревшими, поблекшими, чересчур массивными и грузными.

Внутри было темно. Правда, подъезд чистый, несмотря на отсутствие железной двери и домофона. Ефим Петрович уже ждал. В стеганом халате и круглых очках в тяжеловесной оправе он выглядел нелепо, но при этом уютно и по-домашнему.

– Разуваться не стоит. Проходите.

Комната поражала высокими потолками и каким-то раздражающе неуместным сумраком, вопреки включенному и даже чрезмерно яркому электрическому свету. Заметив реакцию Руслана, Кармовцев улыбнулся.

– Увы, наследие прошлой эпохи. Некоторая страсть к гигантизму и массивности проявляется даже в таких обыденных вещах, как квартира. На самом деле простое, почти варварское мышление – чем больше, тем лучше. А дом хотели построить как можно лучше. Военным предназначался. И моему деду квартиру дали, вот эту самую, в которой сидим.

– Он был военным? – поинтересовался Руслан. Сугубо из вежливости: квартира ему все-таки не нравилась, неуютная, неприятная, нежилая какая-то. Узкая труба коридора, стеллажи с книгами в самый потолок. Они съедают пространство, вытягивая его вверх, к белому потолку и роскошной хрустальной люстре.

– Он был чекистом, – спокойно ответил Кармовцев. – Служил Родине и идеям товарища Сталина. Честно служил. И до Москвы дослужился, а начинал в одном небольшом городке, верстах в трехстах от столицы. Кстати, прелюбопытное совпадение: именно благодаря деду, точнее, его записям, на которые он решился, уже будучи в отставке и, более того, почти при смерти, я и нашел информацию о вашем кресте. Редкая вещь, даже, можно сказать, уникальная в своем роде! Описание сходится, и по размеру, и по форме лопастей. И еще, Мертвый Крест – это не просто название, а имя!

Ефим Петрович горячился и нервничал, что казалось удивительным. С чего нервничать-то? Ну, конечно, оно хорошо, если крест уникальный, значит, опознать получится, конечно, прежде чем опознавать, найти нужно будет, а вдруг повезет, и треклятая вещица еще где-нибудь засветится? С артефактами случается подобное.

– Деда моего звали Ефимом, Ефим Андреевич Кармовцев. Меня, знаете ли, в его честь… тогда еще не принято было стыдиться того, что предки Родине служили.

Руслану в этих словах почувствовалась обида, но он счел за лучшее промолчать. Какая разница, кому служил давно померший дед Ефима Петровича, главное, чтоб сам Ефим Петрович сейчас послужил хорошему делу и дал информацию, за которую можно зацепиться.

– Как я уже говорил, службу дед начал в Дыбчине, это относительно небольшой город даже по тогдашним меркам, ну а по сегодняшним – даже не провинция, а черная русская глубинка. Но именно благодаря незначительности своей город относительно спокойно пережил и Первую мировую войну – фронт туда попросту не дошел, и революцию, и последовавшую практически сразу Гражданскую. Предприятий особых там не было, не считая суконной фабрики купца Тадыщева, которая была разграблена и сожжена то ли наступающими большевиками, то ли отступающими монархистами, то ли и вовсе мародерами, не суть важно. Главное, что в остальном в городе было спокойно, почти не стреляли, почти не осаждали, почти не вешали…

– Тишь да благодать, – не сдержался Руслан.

– Примерно. Вы не поймете, там действительно было тихо по сравнению с другими районами, которые буквально полыхали. Слышали о бакинских комиссарах? Думаете, единичный случай? Или что, обосновавшись в Баку, большевики великодушно простили тех, кто был виновен в расстреле? Но я, кажется, отвлекся, извините.

Руслан кивнул.

– А давайте я чаю сделаю. Или кофе? – предложил Кармовцев. – Разговор будет долгим… я, конечно, постараюсь вкратце изложить, но вы же видите… увлекающаяся натура.

Кофе у Ефима Петровича вышел отменный, крепкий, ароматный, еще бы чашку побольше, а не этот наперсток, ну да не пристало в гостях капризничать.

– Вот, значит, в шестнадцать лет дед оказался в рядах Красной армии, к двадцати зарекомендовал себя надежным и, главное, идейно правильным бойцом, вступил в партию и в октябре двадцать третьего был направлен для усиления и организации отдела милиции. Напомню, что середина двадцатых – начало тридцатых было время непростое, с одной стороны, объявлена новая экономическая политика, с другой – это не решает всех проблем. Голод, нищета, разоренные города, выжженные деревни, тотальный дефицит всего, кроме, пожалуй, оружия. И грандиозные планы правительства, индустриализация, коллективизация… извините, снова отвлекся. О тех временах дед писал подробно, гораздо более подробно, чем о войне или о том, что было после, поэтому и Озерцова упомянул. Вот, кстати, я подготовил кое-что.

Фотографии, старые, пожелтевшие, с рубленым узорчатым краем и изображениями, больше похожими на рисунки тушью.

– Это он, Никита Александрович Озерцов, полномочный губернский представитель Особого отдела ОГПУ. А слева – его секретарь, правая рука и, как предполагает дед, дальний родственник, Сергей Аполлонович Корлычев.

Они и вправду были похожи: то ли из-за чекистской формы, то ли из-за неестественной, почти болезненной худобы, то ли из-за выражения глаз, в которых Руслану чудилась обреченность.

Конечно, чудилась, сложно рассмотреть выражение глаз на черно-белом снимке семидесятилетней давности.

– Дед познакомился с ними в тридцатом году, когда по решению Политбюро ЦК партии наркоматы внутренних дел союзных и автономных республик упразднялись и руководство деятельностью милиции и уголовного розыска перешло к ОГПУ. В 1930-м была даже организована Главная инспекция по милиции и уголовному розыску.

Все-таки было с этой фотографией что-то неладное, Руслан не мог понять, что именно, но… где-то он уже видел этих людей, вернее, кого-то на них похожего.

Да нет, совпадение.

– Озерцов возглавлял отделение ОГПУ в городе, причем власть его была почти абсолютной. Нет, конечно, существовали определенные нормативные документы, ограничивающие полномочия да и вообще придававшие видимость законности действиям разведки, но так уж вышло, что, во-первых, к тридцатым структура ОГПУ настолько разрослась, что местные органы фактически вышли из подчинения центра, а во-вторых, Озерцову, по словам деда, на законность и постановления было глубоко наплевать. Он был вообще личностью прелюбопытной. Конечно, знакомство поначалу ограничивалось служебными, так сказать, отношениями.

– А потом переросло в личные? – Руслан начал злиться. Стоило переться через весь город, чтобы выслушать еще одну занудную лекцию, на этот раз о давно сгинувшем комиссаре, или кем там был этот Озерцов.

– Личные… в некоторой степени да, личные, – Ефим Петрович не обиделся. – Видите ли, дело в том, что Мертвый Крест – именно это словосочетание использовал дедушка – принадлежал Озерцову. И история, с крестом этим связанная, прелюбопытна. Будете слушать?

– Буду, – Руслан с тоской поглядел на пустую чашечку. Кофе бы еще. И терпения.

– Итак, многие вещи мой дед знал от самого Озерцова, к которому в тридцать шестом был приставлен в качестве секретаря, да и водителя заодно. Ну и присматривать, естественно, времена-то изменились. И вот ведь странное дело, Озерцов этих изменений будто и не заметил. Жил себе, как прежде, широко, с размахом уездного властелина, и не трогали же его!

– Неужели?

– Поймите, дело даже не во власти, которую тот заимел, а в том, что он говорил… не глядя, не думая, кто перед ним, совершенно не опасаясь… и слухи-то ходили, что сам нечистый Озерцова берег… Дед, конечно, полагал, что дело в наличии покровителя, но… в те времена и покровители не всех спасали. Так вот, возвращаясь к делу, была у Никиты Александровича привычка, напившись, каяться в грехах. И Мертвый Крест выплыл именно на одном из подобных покаяний. Тут придется отступить и коснуться личности Сергея Аполлоновича, который, если помните, был заместителем Озерцова. Тоже личность неординарная, бывший офицер царской армии, дворянин из рода пусть и не слишком известного, но достаточно древнего, то есть человек, по определению к идеям коммунистическим непричастный, если можно так выразиться…

У человека на фотографии были очень правильные, несколько резковатые черты, и выражение лица спокойное, даже умиротворенное, если бы не взгляд.

Такие глаза, пожалуй, бывают только у маньяков или полных психов. Руслан моргнул, прогоняя наваждение. Похоже, разбуженная рассказом Кармовцева фантазия разыгралась.

– А Озерцов, напротив, типичный пролетарий. Мать, согласно официальной биографии, – крестьянка, неофициальной – проститутка, отец неизвестен. Был женат, но супруга фактически сразу после свадьбы скончалась. Это событие, если верить деду, оказало весьма сильное влияние на характер Озерцова, который и прежде отличался неуравновешенностью. Говоря простым языком, Никита Александрович просто озверел, устроил в городе эпоху тотального террора, перемежая пьянки с расстрелами. Прошу заметить, действовал несанкционированно.

Ефим Петрович прервался и, извинившись, вышел из комнаты. А ведь, если подумать, выходит парадокс: потомок чекиста, историк, специалист по символике, упрекает другого чекиста в излишнем зверстве.

Все-таки где-то Руслан эту фотографию уже видел…

– Я, конечно, понимаю, – Кармовцев вернулся с бутылкой коньяка и двумя рюмками, – что верить написанному нужно с оглядкой, многое приходится читать между строк, многое преувеличено, однако, полагаю, скрывать что-либо, относящееся к той, давней истории, не имело смысла, в конечном итоге дед был лишь зрителем, наблюдателем.

Ефим Петрович разлил коньяк по рюмкам, жидкость отливала всеми оттенками янтаря и пахла приятно.

– Вы уж извините, следовало бы к кофе, но как-то запамятовал, а тут вдруг подумал, что разговор и вправду будет долгий, утомительный, так что, полагаю, вполне к месту. Вы ведь не возражаете?

Руслан не возражал.

– Возвращаюсь к тем давним событиям. Сергей Аполлонович оказывал на своего шефа влияние, которое не поддавалось здравому осмыслению. Поэтому дед и предположил родство. Не знаю, но, по-моему, для такой личности, как Озерцов, родство – не слишком весомый аргумент, чтобы прислушиваться к кому-то. Дело в ином, возможно, в том самом Мертвом Кресте, который вас интересует. Изначально крест принадлежал Сергею Аполлоновичу, являлся родовой реликвией, знаком, переходившим от отца к сыну, отсюда и уникальность, и явные языческие корни. Хотелось бы, конечно, самому взглянуть, чтобы убедиться, но, полагаю, вещь эта относится веку к десятому, а то и раньше…

Вот странное дело, всего одна рюмка коньяку, а лекция уже не кажется нудной, да и Кармовцев меньше раздражает.

– К Озерцову крест перешел в тридцать втором, после ареста его заместителя. Хотя тут снова противоречие, потому как дед пишет, что Озерцов заявил, будто крест был подарен значительно раньше, при первом знакомстве, и даже каким-то образом спас Озерцову жизнь, но при этом проклял. Причем проклял именно жизнью.

– В смысле?

Ефим Петрович развел руками.

– Самому непонятно. Судя по всему, Озерцов увязывал арест и смерть заместителя именно с крестом. А я же, в свою очередь, делаю некоторые выводы… Родовые реликвии не дарятся просто так, родовые реликвии передаются от отца к сыну. Теперь далее, разница в возрасте у этих двоих двадцать лет, опять же явное внешнее сходство, которое нельзя не заметить, плюс к этому отсутствующие данные об отце Никиты Александровича… недостоверные данные о матери.