Крест мертвых богов

 – З-забери, говорю, сам теперь управлюсь.

И управился. В конце ноября Никита покинул госпиталь – к немалому облегчению Федора Николаевича, который и не пытался скрыть радости от того, что избавился от столь непростого и неприятного пациента. Я же не без некоторого сожаления вернулся к прежним обязанностям. Правда, как оказалось, ненадолго – не прошло и десяти дней, как за мной пришли.

В тот день я занимался колкой дров – человек, в служебные обязанности которого входило данное занятие, отсутствовал по уважительной причине «общественных дел», а котельную все одно надо было топить. Вот и выпало товарищей из комитета встретить Федору Николаевичу, который и препроводил их на задний двор. Вид у милейшего Харыгина был донельзя растерянный и даже испуганный.

 – Сергей Аполлонович, тут к вам гос… товарищи из комитета, желают иметь беседу.

Федор Николаевич потупился, как-то съежился, скособочился, точно опасаясь удара, и спешно покинул двор. Вышеназванные «товарищи» молчали. Двое, схожи друг с другом, точно братья, невысокие, по-медвежьи коренастые, с грубыми чертами лица и красными бантами на коротких, подбитых мехом куртках. Меня они разглядывали с интересом и некоторым удивлением, будто бы ожидали увидеть кого-то иного.

 – Корлычев? – спросил один, нарушая затянувшуюся паузу, и тут же приказал: – Давай собирайся, поедем.

Собираться? А чего мне собираться? Вогнать топор в колоду – лезвие вошло неожиданно глубоко, легко, почти по самый обух, тут же появилась мысль, что долго потом выдирать придется, а следом другая – не мне. Меня забирают.

Машинально отереть пот, накинуть поверх мокрой рубахи шинель – разогретое работой тело дышит жаром, но скоро станет остывать, зябнуть.

 – А руки-то дрожат, – ухмыльнулся второй комитетчик. – Что, контра, страшно?

Нет. Вот чего не было, так это страха. Вялое удивление от того, что и до меня добрались, такое же вялое сожаление – не выйдет предупредить Оксану, что к ужину не приду… не припозднюсь, как вчера или позавчера, а не приду вовсе. Никогда.

И домоуправ, промаявшись несколько дней в догадках по поводу внезапного моего исчезновения, вскорости заглянет в комнату, вынесет все мало-мальски ценное и только потом, убедившись, что ничего годного к «экспроприации» не осталось, пустит в камору нового жильца…

Шли по городу. Я думал, будет машина или подвода, решетки на узком окне и связанные руки, а мы просто шли, медленно, будто гуляли, только вот случайные прохожие, даже патрули норовили обойти нас, гуляющих, стороной.

 – Хорошо, правда? – поинтересовался тот из сопровождающих, который выглядел постарше. Представиться они не соизволили, а спрашивать я не стал – без надобности.

 – Слышь ты, офицер, не обидно в такой-то день помирать?

 – А какая разница? Всякий день по-своему хорош.

 – И то правда.

И снова молчание. Еще один поворот, еще одна улица, еще немного ближе к смерти, зато и вопросы исчезнут раз и навсегда, и затянувшаяся игра в американскую рулетку. Под ногами скрипит снег, серый, комковатый, перемешанный с пылью и городской грязью, местами раздавленный в черные незамерзающие лужицы. И небо – точно отражение земли, такое же серое, комковатое, грязное. А между небом и землей неестественно светлые, в белизну стены да белый же снежный пух… откуда она берется, эта белизна, и куда исчезает? И может, вот оно, чудо и доказательство существования Бога?

Крест на груди опалил холодом – приморозило, надо бы шинель застегнуть. Один из комиссаров неизвестно для кого буркнул:

 – Почти уже…

А ветер швырнул в лицо горсть снежных хлопьев… обтереть руками, умываясь морозом и чистотой. Спасибо Тебе, Господи.

Яна

Желаний не было никаких. Работа… неужели когда-то мне это нравилось? Никогда, это муж мой, упокой Господь его душу, решил, что мне надо чем-то заниматься, и заодно решил чем и как, а я согласилась. Все равно было. И сейчас тоже, хотя привыкла, добилась, сделала себе имя.

И имидж хладнокровной суки, которой лучше не перебегать дорогу.

Зачем мне это? Конкуренты меня ненавидят. Сотрудники боятся и тоже ненавидят. Подруги… когда они были, подруги? В детском саду? В школе? А потом куда делись?

– Яна Антоновна, – голос секретарши профессионально любезен. Интересно, по вечерам она рассказывает своему мужу, какая стерва ее начальница? Или она не замужем? Значит, рассказывает любовнику, девочки любят посплетничать. Мальчики, впрочем, тоже.

– Яна Антоновна, так пускать?

Кажется, витая среди проблем и мыслей, я что-то пропустила.

– Кого пускать?

– К вам Константин Сергеевич… – профессиональный голосок непрофессионально дрогнул. Девочка влюблена? Что ж, Костик красив, жаль, что гей.

– Впускай. И чаю сделай.

– А Константину Сергеевичу что?

– Вот у него и спроси.

Господи, ну почему она такая идиотка? Или это я снова слишком многого требую от людей?

– Привет, красавица, – Костик поцеловал в щеку, ничего не означающее прикосновение, а в горле с чего-то ком. – Снова плачем?

Он понятлив, он знает меня, как никто другой, впрочем, никому другому я не позволила бы подойти столь близко. Костик – это школа, один класс, одна парта, почти одна жизнь на двоих, дружба, которая плавно переросла во влюбленность с моей стороны, и так же плавно вернулась к дружбе. Тогда – господи, как же давно это было-то, – Костик отдавал предпочтение спортивным брюнеткам, я же была неспортивной блондинкой.

Последний звонок, прощай, школа, и здравствуй, университет. Негаданная разлука, долгая и безболезненная – у каждого свой мир, и на чей-то другой не остается ни времени, ни желания, – случайная встреча в кафе. Долгий разговор о пустяках вроде погоды и бывших одноклассников, потом еще одна встреча… параллельные дороги, иногда рядом, но без точек пересечения. Мое замужество и Костиковы неудачные романы, уже с брюнетами – хоть какая-то иллюзия постоянства.

Его присутствие – единственная нить, связывающая меня с тем, что ныне принято гордо называть социумом.

Он просто здесь, рядом, и мне уже легче. Ком тает, и я почти в норме.

– Вот так-то лучше, – Костик мизинцем снял слезинку. И секретарша, которой вздумалось подать чай именно сейчас, едва не уронила поднос. Хотелось бы знать, что она теперь придумает. Хотя нет, вру, не хотелось бы. За редким исключением на людей мне плевать.

– Это тебе так кажется, – пробурчал Костик. Надо же, не заметила, что вслух говорю. – Ты просто закрылась в себе, выстроила стену, даже не стену – камеру-одиночку.

– Не начинай, – чай безвкусный, зато приятный с виду, прозрачный, золотистый, с едва заметным оттенком зелени.

– Не буду. Я вообще по другому поводу. Тут… дело такое, в общем… относительно племянника твоего.

Костик сел в кресло, значит, разговор будет не из приятных. Вон и руки на груди скрестил, и выражение лица такое, официозное. Я знаю его столь же хорошо, как и он меня. Наверное, это плюс.

– Ян, ты, главное, не думай ничего такого, я просто проверить хотел. Ну, понимаешь, очень это на подставу похоже. Богатая одинокая тетка, бедный племянник, радостная встреча, привязанность… потом мальчику нужно будет получить образование, желательно тут, ведь там, где живет твоя сестра, приличных вузов нету… жить у тебя станет.

– Меньше слов, – впервые за все время нашего с Костиком знакомства я испытала не то чтобы раздражение – неприятное удивление.

– Я о тебе, дуре, забочусь. Да мальчишку использовать могут… там компания серьезная, очень серьезная. Игры в нацистов – прикрытие, детский клуб. А что, удобно, старые технологии работают, детки кушают идеологическую кашу, растут сильными и злыми, главное, преданными хозяину и не требующими денег за работу. – Костик горячился, тонкие ноздри дрожали, тонкие пальцы мяли галстук, на тонком запястье отливал золотом тонкий браслет.

– На самом деле там бабки вертятся, и не хилые.

– Наркотики? – спросила и испугалась: а вдруг и вправду Данила с этим дерьмом повязан?

– Археология. Черная, запрещенная археология, местами откровенное гробокопательство. Что смеешься?

А мне и вправду стало смешно, Господи Боже ты мой, тоже проблему увидел… археология… глиняные вазы Древней Греции, растрескавшиеся статуи, истлевающие картины, которые отчего-то считают великими. Прошлое, безопасное, безобидное прошлое, которым можно любоваться, восхищаться, играть в интеллектуальность и образованность.

– Яна, послушай ты, – Костик вскочил с кресла. – Это все серьезно, очень серьезно!

– Если ты сейчас скажешь, что они раскапывают курганы и разоряют гробницы древних царей, я снова рассмеюсь. Какие у нас цари, все, что можно было раскопать, давно уже раскопано, распродано и забыто.

– Не все, – Костик был упрям. – Двадцатый век. Революция 1905 года, крестьянские мятежи и бунты, потом Первая мировая война, революция 1917-го и тут же переворот, Гражданская война, уничтожение бандитских группировок, репрессии, Вторая мировая… в земле много мертвых, а у этих мертвых много интересных вещей, таких, которые можно продать.

– И что? – честно говоря, веселья у меня поубавилось, одно дело – древние цари, жившие тысячи лет назад, и совсем другое…

– И то, что это, во-первых, незаконно, а во-вторых, опасно. Нельзя отбирать у мертвых последнее, нельзя торговать солдатскими медальонами и чужими наградами, информацией о месте захоронения и даже костями. А они торгуют. Все, что угодно! Можно скелет, даже с остатками одежды, можно череп… если с пулей, которой был убит человек, то дороже. Детские по другому тарифу, к счастью, таковых очень мало. Ян, ты пойми, это не просто вопрос морали или этики, но и в самом деле есть вещи, которые опасны, очень опасны. И еще есть мнение, что твой племянник прибыл в Москву с товаром, который должен был передать…

Данила

– Это правда? – тетка спрашивала тихо, но голос у нее был такой… такой… по позвоночнику вниз побежали мурашки. Еще и она.

– Данила, пожалуйста, ответь, правда ли то, что ваша организация разоряет могилы?

– Нет, – Данила обнял Принца, с ним как-то спокойнее. – На кладбищах не копаем, это туфта.

– А не на кладбищах?

– Ну… а почему нельзя? Мы ж не просто так, типа, чтоб позырить, мы по натуре, серьезно. И зарегистрироваться хотели, только нам не дали. Потому что уроды.

– Великолепный аргумент, – тетка не смотрела в глаза, и почему-то от этого становилось совсем не по себе. Хотя нет, не от этого, а от Ратмирова звонка, от ультиматума и от того, что Данила совершенно не представлял, что делать. Искать? А что искать и, главное, где? И как искать, если понятно, что он совершенно ни при чем, что не трогал никаких медалек и пакета не раскрывал.

Весь день прошел в раздумьях, точнее, в попытках думать, от которых почти сразу начинала болеть голова. А теперь еще тетка со своими претензиями, пришла и сразу отчитывать начала, чушь какую-то нести, будто он, Данила, могилы разоряет и кости продает.

Смешно, какой лох за кости платить будет?

Ну, раскапывать и вправду раскапывали, Ратмир вывез куда-то под лес, вручил лопаты и велел рыть, ну и рыли. Кости нашли, их пришлось доставать аккуратно, чуть ли не кисточкой песок стряхивать, но этим уже Гейни занималась, на брезенте раскладывала, сортировала. У Гейни опыт, и Ратмир ее часто с собой берет. Ну так они ж не разоряют, они, наоборот, людей ищут, чтоб похоронить нормально… а если и вещи какие берут, так мертвым-то зачем уже?

Мысли прыгали, метались в голове, вызывая тошноту и молотки в висках. Хотелось лечь, свернуться клубочком да заснуть.

Ратмир дал три дня, чтоб вернуть медальки. Нужно завтра к Ольгерду съездить, пускай подтвердит, что Данила все отдал.

Правильно. Данила так и сделает. Съездит и Принца с собой возьмет. А потом, когда выяснит все, пошлет тетку с ее нотациями подальше, и Ратмира тоже… и вообще всех. Никто больше не нужен, раз не верят.

– Данила? – холодные руки коснулись висков. – С тобой все хорошо? Ты очень бледный.

– Все. Хорошо. Пирожком отравился. – Стало страшно, что сейчас она позовет врача, а тот в больнице закроет, тогда не выйдет с поездкой, и Ратмир…

– Давай-ка иди в кровать, – тетка помогла подняться. – Принца я сама выгуляю, а ты ложись.

Данила не стал спорить, даже обрадовался, что теперь тетка точно вопросами доставать не станет, а завтра, глядишь, и наладится все. А там домой, дома хорошо…

Стоило прилечь, как Данила моментально провалился в сон. Во сне он убегал и что-то кому-то пытался доказать, а ему не верили.

День выдался горячим, пыльным и душным, парило, ну точно гроза будет. Правда, небо чистое, но это пока, еще час-другой, и затянется, закроется тучами, а там и молнии, и гром. Успеть бы вернуться, мокнуть не хотелось жутко.

Утром Данила проснулся с нехорошим предчувствием, хотя, конечно, во всю эту хрень с гороскопами и приметами не верил, но вот неспокойно было как-то. Хорошо хоть тетка на работу укатила, деловая. Даже обидно как-то, будто ей наплевать, что с ним, с Данилой, будет. Вот мамка вчера точно врача вызвала бы и потом бы дня три следом ходила, каждые пятнадцать минут спрашивая, все ли хорошо.

Плохо. Все плохо.

Он провалил задание. Он заболел – ведь ясно же, что и голова неспроста болит, и тошнит, – и заболел серьезно. Может, даже смертельно. И теперь умрет, и, наверное, скоро… а медалек – наверное, в пакете медали были, – не найдет. И все будут думать, что Данила – не только трус, но и вор.

Принц остался дома, с Принцем такси поймать сложно, а одному совсем неуютно.

– Приехали, выметайся, – таксист высадил Данилу в том же месте, что и в прошлый раз. Вот прикол, таксист другой, а место то же самое. Правда, этот взял дороже, но благодаря тетке проблем с деньгами не возникало.

Заборы, заборы… вот и калитка, открыта, как и в прошлый раз.

А дом заперт. Данила постучал в дверь, сначала вежливо, потом, когда на стук не ответили, посильнее, в конце концов, пнув пару раз ногой дверь, уселся на ступеньки. Понятно, что Ольгерд вышел, но ведь вернется же, там собаки, и вообще, куда ему из дому деваться? Значит, следует запастись терпением и ждать.

Данила ждал. Долго, наверное, час или даже больше, когда надоело сидеть, встал, прошелся по двору, заглядывая в окна, мало ли, вдруг повезет и Ольгерд дома, просто… просто не открывает. Об этом думать не хотелось.

Думать вообще не хотелось, жарко, душно, воздух точно кипяток. И время тянется медленно-медленно, Данила, присев на ступеньку, придремал. А проснулся от тычка в бок – не сошедшие еще синяки моментально дали о себе знать.

– Утро доброе, – человек в синей форме держал в руках дубинку. Данила моргнул, но видение не исчезало, хотя и четче не становилось.

– Вставай, говорю, – приказал мент. – Поедем.

– Куда?

– Куда надо, туда и поедем.

Руслан

Парень был тот самый, во всяком случае, Гаврикова свидетельница божилась, что это – именно он, при этом вздыхала, закатывала глаза и в десятый раз переспрашивала, не дознается ли задержанный, кто на него указал. В общем, разговаривать с ней было тяжело.

Впрочем, с парнем, как выяснилось, не легче. Тот вообще ни слова не произнес, имя и то по паспорту узнали, как и то, что регистрация у него не московская.

– Так и будешь молчать? – больше всего Руслану хотелось отвесить мальчишке подзатыльник, но пока сдерживался. – Что ты делал во дворе дома? Ты приехал в гости? Ольгерд Тукшин – твой друг? Знакомый? Коллега?

Молчание. Подростковое упрямство, беспричинное, бестолковое, лишь бы назло всем, в данном случае Руслану.

– Крутой, значит, с ментами не базаришь.

Опять молчание.

– И кто ж тебя, крутого, так отделал?

– Не твое собачье дело.

– Не мое, – согласился Руслан. – Любопытно просто.

Парень не ответил. Он сидел, упираясь скованными руками в стул, конечно, наручники можно было бы снять, на психа вроде не похож, хотя, конечно, кто их, скинов, знает.

– Итак, Суздальцев Данила Ильич, пятнадцати лет от роду, проживающий в Кисличевске, на улице Комсомольской, дом пять, квартира семнадцать… и за какой надобностью в Москву?

Спокойный тон удавалось сохранять с трудом.