Мансарда для влюбленных

Оля пожала голыми плечами и помахала правой рукой. Получился какой-то жест отчаяния, от которого проходивший мимо нее с бородатым козлом на поводке селянин резко шарахнулся в сторону. Оля постаралась взять себя в руки и снять то напряжение, которое исходило от малиновых кустов. Тропинка, по которой предстояло пробежать итальянцу, была обозрима со всех сторон. Как отвлечь внимание? Ольга принялась махать двумя руками. На большее у нее фантазии не хватило.

Анжела хмыкнула и принялась выжидать подходящий момент для перебежки в дом. Еще немного, еще чуть-чуть помашет крыльями эта ветряная мельница…

Внезапно у калитки появился Баланчин. Такого поворота судьбы не ждала ни одна из подруг. Анжелка снова юркнула в кусты, а Ольга, автоматически отвечая на его приветствие, продолжила махать руками.

– Странное занятие, не находите, Оленька? – Баланчин неотрывно смотрел на ее мелькающие руки.

– Гимнастика Ю-цы-ц, – не моргая глазом, соврала та и скосила этот самый глаз в сторону малинника.

– Что-то я о такой не слышал, – признался художник, продолжая смотреть на руки.

– Это новое веяние в старых традициях, – нервно пояснила Оля, понимая, что от этого гостя просто так не отделаешься. Придется Анжелке с итальянцем долго сидеть в малиновых кустах. – Укрепляет силу духа, поднимает иммунитет, настраивает мысли на нужный лад…

– Что вы говорите? – обрадовался тот, встал рядом с ней и принялся махать руками точно так же.

– Что вы делаете?! – прошипела Ольга, глядя на него.

– Мне, знаете ли, Оля, нужно настроить мысли, – ответил Баланчин и принялся с еще большим энтузиазмом совершать маховые движения.

Оля опустила руки и внимательно посмотрела на художника. Ясно, натура творческая, ищущая, жадно стремящаяся ко всему неизведанному… Но что-то очень сильно напоминало в нем влюбленного идиота, готового ради нее совершать всякие безумства. Она почувствовала, что думать об этом ей чрезвычайно приятно. Пусть совершает, пусть настраивает мысли. Все равно он стоит спиной к кустам, и Анжелка со своим итальянцем могут беспрепятственно перебежать в дом.

– Для лучшего эффекта нужно закрыть глаза и пропеть мантру, – сказала она Баланчину.

– Я готов, – обрадовался тот и закрыл глаза.

Оля кивнула головой Анжеле, и та приготовилась к старту.

– Пойте: «Жил-был у бабушки серенький козлик…»

– Жил-был у бабушки, – начал Баланчин возвышенно, но не выдержал, – вы надо мной издеваетесь?

Сознаться в издевательствах Ольга не могла. Позади Баланчина в этот самый момент на цыпочках передвигались ее подруга и Марио Берлусконни.

– Нисколько, – сказала она, – это русская народная мантра, ее следует петь по утрам. Бабушка козлика очень любила…

– Все-таки странные намеки, – обиделся Баланчин и перестал махать руками. – Я к вам, так сказать, со всей прямотой и откровенностью, а вы издеваетесь!

– Со всей прямотой и откровенностью? – встрепенулась Оля. – Тогда скажите мне, пожалуйста, кем вам приходится Муза?

Она набралась наглости и спросила его об этом только потому, что у него были закрыты глаза. Оля не видела их коварного блеска и потрясающей глубины, в которой можно было утонуть со всеми своими неразделенными чувствами. Спросила и замолчала. Она ждала, что он ей ответит. В принципе все было и так понятно. И в некотором роде ей было даже все равно, что он ей скажет. Жена, невеста, подруга. Тогда она сразу же поставит на нем крест. Выбросит из жизни этого странного творца, при взгляде на которого у нее начинает замирать сердце, а это очень плохой признак, очень плохой!

– Муза мой коммерческий директор, – ответил Баланчин. В общем-то, он сказал истинную правду.

– Коммерческий директор? – опешила Оля. – Надо же…

Да, надо было выкручиваться с достоинством из создавшегося положения, чтобы этот гений ничего не заподозрил в ее отношении к нему. К тому же Анжелка с итальянцем благополучно пересекли местность и добрались до дома.

– Надо же ее как-то встретить, по-соседски, – выдерживая на себе пристальный взгляд Баланчина, невинным голосом произнесла Ольга. – Пелагея предложила напечь блинов, а я вот думаю, возможно, Муза блины не любит, – что она несла, сама не знала.

– Да, – казалось, что Баланчин поверил всему, что она сказала. – Муза не любит блины.

– А что же она любит? – Оля опустила глаза на свои украшенные стразами вьетнамки.

Очень хотелось спросить не «что», а «кого», но художник уже открыл свои пронзительные глаза и смотрел на нее так, будто хотел проглотить вместе с вьетнамками.

– Не знаю, – сказал Баланчин и взял ее за руку. – И при чем здесь она? Оленька, вы встречали когда-нибудь рассвет на тихой, спокойной деревенской речушке? Когда густой туман, исходящий от теплой, как парное молоко, воды прорезают слабые, робкие лучи светила? Потом они становятся все сильнее и решительнее разрезают мглу ярким светом, и речка оживает, вместе с нею оживают букашки, птицы, влюбленные…

– Нет! – взвизгнула Оля и выдернула свою руку. – Я не хочу рассвета! С вами и букашками!

– Это же образно, – нахмурился художник.

– И вообще, – принялась говорить та, – я просыпаюсь только к двенадцати часам дня. У меня отпуск, между прочим. И я имею полное право вставать поздно.

– Простите, я думал, что вам понравится встречать рассвет в моем обществе.

– Вы ошиблись. – Оля развернулась и пошла к дому.

Ни слова больше не говоря, Баланчин направился в мастерскую.

Оля забежала в комнату и кинулась на диван, уткнувшись в подушку. Только этого ей не хватало! Приглашения встречать рассвет! Пелагея говорила, что местные парни делают его девчонкам, в которых влюбляются. Но она нисколько не верит, что Баланчин мог в нее влюбиться. Бабник! Он просто хочет ее использовать в корыстных целях. Какие у него корыстные цели? Хорошо, не цели, а цель. Одна цель – заманить наивную москвичку и позабавиться с ней, после чего бросить и растоптать ее нежное, доверчивое сердце. Завтра приедет его Муза, а он сегодня предлагает ей рассвет?! Какая беспринципность! Знала бы бабушка, она бы показала этому проходимцу, где свистящие на горе раки зимуют.

А вдруг он сказал правду, и Муза всего лишь его коммерческий директор? Не может такого быть потому, что такого не может быть в принципе. Стала бы таскаться за ним его муза, если бы не была влюблена в него как кошка? Вот Оля за своим художником поехала бы на край света, и попробовал бы тот представить ее своим коммерческим директором! А если все же вдруг? Нужно узнать у Пелагеи, когда обычно приезжает Муза, и встретить ее где-нибудь по пути. Впрочем, если она приедет на своем личном автомобиле, то шансов на встречу мало. Естественно, она приедет на автомобиле, музы не передвигаются на общественном транспорте. Да и Ольге пора узнать, как обстоят дела с ремонтом. Она встала, протерла глаза и направилась в мастерскую к Феликсу Ивановичу. Конечно же, ей хотелось еще раз посмотреть в наглые глаза бабника и проходимца Баланчина, чего уж скрывать от самой себя.

Баланчин был в мастерской, возился с мастером возле ее «девятки» и о чем-то сосредоточенно рассказывал Феликсу Ивановичу. Тот крякал, недоуменно мотал головой и морщился. Со стороны Ольге показалось, что мужчины обсуждают ее и всех девиц вместе взятых, за исключением Пелагеи, естественно. Впрочем, это было противоестественно. Ольга не хотела, чтобы ее обсуждали. Еще чего!

– Как дела? – она обнаружила свое присутствие, подошла к автомобилю и по-хозяйски стукнула ногой по новому колесу.

– Отвратительно, – вместо мастера ей ответил Баланчин. – Мне кажется, что Феликс Иванович решил вложить в вашу машину всю свою душу, ничего не оставив для моей. – И он кивнул на раритет.

– Правда? – обрадовалась Ольга. – Это хорошо. Мне хочется побыстрее отсюда уехать к морю.

– Сбегаете? – вскинул брови художник. – От кого?

– От самой себя не убежишь, – многозначительно заметил мастер и хитро улыбнулся в свои усы.

– А знаете, Феликс Иванович, – захотела ему отомстить Ольга, – что ваша кровать… – и передумала.

К чему слова, если он и так уже обо всем догадался. Неужели это так видно?!

Глава 7

Прекрасно то, чего нет. Но она есть

Ночь в деревне прошла беспокойно. В доме на окраине кутил Туесков со своими гостями, оттуда звучали песни Челентано и разносились странные звуки хохота и клятв в вечном уважении и дружбе. В полночь Туесков растопил баню и повел гостей париться с березовыми вениками и любительским массажем, для которого он прихватил букет крапивы. После этого вся деревня услышала мазохистские стоны и замерла в напряженном ожидании. Ждать пришлось два часа, помытые гости были заброшены Туес– ковым в местную речушку, где чуть не утонули, о чем сообщили всем селянам громкими, истошными воплями. Спасенные гостеприимным хозяином, который выволок их из речки и отнес домой, итальянцы упали на единственную кровать хозяина и заснули богатырским сном, забыв, ради чего они приехали в эту глубинку.

На другой кровати с бока на бок ворочался Феликс Иванович. Поначалу ему не спалось из-за шумных гостей Туескова, потом не спалось из-за собственного храпа.

Дочка Пелагея неоднократно говорила отцу, что следует поменять подушку с высокой на более низкую. Высота губительно действовала на тишину. Феликс Иванович, лежа на своей любимой подушке, постоянно храпел. Храп мешал Пелагее, москвичкам, правда, все к нему привыкли и старались не обращать внимания. Естественно, внимания на свой собственный храп не обращал и Феликс Иванович.

Но этой ночью он проснулся со странным ощущением того, что храпит, даже будучи в состоянии бодрствования. Это было в новинку. Феликс Иванович протер глаза и сел на своей кровати.

– Х-р-р-р, х-р-р-р, – раздавалось в комнате на том самом месте, где он сидел.

– Странно, – сонно пробормотал мастер и откинулся на высокую подушку.

– Х-р-р-р, х-р-р-р, – незамедлительно последовало следом за этим.

Феликс Иванович вскочил и выбросил подушку на пол. Она мягко плюхнулась, поднимая легкий шум. Храп прекратился. Мастер удовлетворенно улыбнулся и завалился спать.

Он проснулся от криков на реке, где благополучно тонули иностранные граждане. Храп несколько задержался и продолжился после того, как Феликс Иванович сел в кровати. Он крякнул, храп прекратился. Обстоятельства требовали немедленного вмешательства в спасение неместных жителей, но своя рубашка оказалась ближе к телу. Тем более что крики вскоре стихли, граждан или спасли, или они утонули. И то, и другое теперь не помешало мастеру заняться своим организмом.

Феликс Иванович притих и прислушался. В тишине отчетливо послышалось «х-р-р-р». Оно шло из-под низа, из-под неприличного места, на котором мастер сидел. От изумления по поводу сделанного им открытия – храпеть можно не только дыхательными органами, но и другими – Феликс Иванович возмущенно крякнул. Храп стих. Подняв с пола подушку, оказавшуюся ни в чем не виноватой, он улегся в постель с мыслью, что нужно завтра же сказать дочери – та по поводу подушки сильно ошибалась.

– Х-р-р-р! – раздалось, как только Феликс Иванович закрыл глаза.

– Но, но, но, будет, – он похлопал себя по попе, и храп прекратился. – То-то!

И Феликс Иванович захрапел.

В спальне, что находилась рядом, не спала Пелагея. Мало того, что на улице орали пьяные иностранцы, так еще и захрапевший отец выдавал странные рулады на два разных голоса. Раньше он храпел только одним. Видимо, положение усугубляется, нужно настаивать на его лечении. Как ей сказал один знакомый ветеринар, храп – это прежде всего проявление какой-то болезненной привычки, от нее нужно избавляться. Если захрапела корова, то, значит, она обожралась, считай, остались без молока. Что же может беспокоить родителя? Отсутствие нужных запчастей. Придется ей самой съездить в город и купить все необходимое. Но ведь Баланчин привез весь список! Она перекормила отца блинами?

В соседнем помещении на одном диване возились две подруги. Анжела не спала, мучительно представляя, как нелегко приходится ее любимому под чужой кроватью. А у Ольги сон отгоняли мысли о предстоящей встрече с Музой художника. Подруги ворочались, пытались считать розовых слонов, перетягивали друг у друга одеяло, переругивались и тяжело вздыхали.

– Интересно, – шептала Анжела, – что он сейчас там делает?

– Рисует опушку, – мечтательно отвечала ей Оля.

– Так под кроватью темно… – недоумевала та.

– Тогда спит, – предполагала Оля, – что нужно делать и нам. Лично у меня завтра очень тяжелый день.

– Ты думаешь, мне завтра будет легко?! Слышишь, как орут эти приезжие итальянцы? Небось бегают по всей деревне с ножами и разыскивают моего Марио, чтобы сделать ему харакири.

– Харакири ему сделает Феликс Иванович, когда обнаружит у себя под кроватью.

– Какая ты, Лялька, жестокая! Вместо того чтобы предложить мне пойти и одним глазком посмотреть на то, как Марио устроился под кроватью, ты говоришь гадости. Я не приглашу тебя в наш загородный дом под Римом. Ты знаешь, какой, оказывается, у Маришки загородный дом?! Не дом, целая вилла.

– Я действительно не знаю, какой у него загородный дом, но то, что ты называешь его Маришкой, меня очень пугает. Нельзя так серьезно воспринимать курортные романы. Это ты сама мне говорила!

– Это не курортный роман, Лялька! Эх, ты так ничего и не поняла…

– А что я должна понять? Что моя лучшая подруга влюбилась в мафиози?! И отказывается ехать со мной на юг отдыхать и поправлять здоровье? – Оля возмущенно отвернулась к стене.

– Я не отказываюсь, не отказываюсь, – прошептала Анжела, – поедем отдыхать. Обязательно поедем, только возьмем с собой Маришку. Уложим его вместо чемоданов в багажник, чтобы никто не заметил…

– Что?! – Оля повернулась обратно. – Ты с ума сошла?! За нами погонится вся Коза-ностра!

– А я, – губа Анжелки задрожала, – я очень храбрая и их не боюсь. Ой, мамочки! Коза-ностра?! Бедный, бедный Маришка, что с ним будет, что с ним сейчас?!

– Тише, с ним все в порядке, – попыталась успокоить подругу Оля, – я слышу, как он храпит.

– Кто? – замерла Анжелка.

– Твой мафиози. Теперь Феликс Иванович. Снова твой мафиози, опять Феликс Иванович… Молись, Дездемона, чтобы усач не проснулся и поддержал дуэт до утра.

– Господи, – всполошилась Анжелка, – если я буду жить в Риме, то приму католическую веру, да? А кому мне сейчас молиться?!

– Ему и молись, – вздохнула Оля. – Думаю, это единственное, что тебе остается. Остальное от нас не зависит. Если его не обнаружит отец Пеги, то до него доберутся мафиози. Ты станешь соломенной вдовой. Как-никак, поменяешь статус, девчонки в офисе обзавидуются.

– Смешно, да? А мне плакать хочется.

– Анжелка, милая, ну, что ты только в нем нашла?!

– Если бы я сама знала, – всхлипнула та и уткнулась в подушку. Любовь зла.

Дмитрий Аркадьевич Баланчин тоже не спал. Он попытался заняться работой, но вдохновение покинуло творца, ночью ему не писалось. Работа требовала солнечного дня, свежего ветерка и ярких красок. Иначе он не представлял себе то, что пытался изобразить на холсте. А ночь… Она хороша только для влюбленных, она же в него не влюблена. Она не хочет встречать с ним рассвет, упиваться пением птах и с наслаждением подставлять свои губы для поцелуя. Да, это он хочет ее целовать и целовать.

Совершенно идиотское желание! Завтра, нет, уже сегодня приедет Муза, и все встанет на привычные места. Она понимает его с полуслова и полувзгляда, разве этого не достаточно для спокойной, размеренной жизни? К чему метания и искания прекрасного где-то на стороне! Его мир безграничен и прекрасен и без этой самоуверенной девицы, образ которой он старается запечатлеть не только в своем сердце. Раньше он без нее жил и творил, проживет без нее и теперь.

Баланчин встал и подошел к окну. По улице неровной походкой шел Марчелло Туесков, его обнимали двое полуживых незнакомцев. Они заплетающимися языками выводили: «Лашата ми контаре… итальяно вера». «Люди радуются, – подумал Баланчин, глядя на них, – живут полнокровной жизнью. А я становлюсь неврастеником из-за какой-то взбалмошной девицы. Нет, она не какая-то, она лучше той, кем хочет показаться на самом деле». И его мысли вновь плавно перетекли на Ольгу Муравьеву.

С рассветом Пелагея проснулась, прислушалась к звукам двойного храпа за стеной, вздохнула. Ох, надо посадить отца на жесткую диету, но он совершенно ничего не понимает в диетах. Нужно, чтобы москвички прочитали ему на эту тему целую лекцию. Судя по их исхудавшим лицам, на диетах они сидели неоднократно. Она услышала, как щелкнула калитка и промычала Марфушка. Это Антон Николаевич пришел ее забирать на выпас. Земляникин! Как здорово, маняще и сладко звучит его фамилия. Влюбиться в него, что ли, глядя на девчонок? Просто так, за компанию, чтобы не отрываться от коллектива. А если он уже в кого-то влюблен? Пелагея о нем ничего толком и не знает.

Оля открыла один глаз и закрыла его снова, оставив маленькую щель, сквозь которую было видно, как тень мужчины сильной рукой открывает окно и кладет на подоконник цветы. Их запах можно было почувствовать и с закрытыми глазами. Розы, лилии… лилии, точно, только они так благоухают на все окрестности. Кто это мог быть? И, главное, кому?! Если Марио живет отныне под кроватью у Феликса Ивановича, то, стало быть, это не он. Земляникин, ведущий Марфушку на опушку? Баланчин, мающийся бессонницей?! Как бы хотелось, чтобы это был Баланчин! Зря, зря она закрыла свой глаз!

Ольга вскочила на диване и посмотрела на окно. Так и есть, она не ошиблась, лилии и розы. Если сейчас заверещит соседка, значит, это Марио или философ ободрали ее палисадник. А если она не заверещит, то это… Баланчин нарвал цветов в своем. Оля с замиранием сердца прислушалась, соседка верещать не собиралась. Она была единственная, кто крепко спал в деревне в эту ночь.

– Марио, – прошептала Анжелка, восхищенно глядя на букет. – Он вырвался на свободу!

– Вряд ли, – больше из вредности, чем из сострадания ответила подруга. – Слышишь, дуэт продолжается. Это мои цветы. – Она встала и прижала букет к груди. – И я догадываюсь от кого, Анжелка!

– Нельзя так серьезно воспринимать курортные романы, – пробурчала подруга и натянула на себя одеяло, скрывшись под ним.

– Я знаю, – радостно ответила ей Оля, – знаю, что нельзя. Но это так окрыляет!

– Ох, приедет сегодня его Муза и подрежет твои крылышки, – послышалось из-под одеяла.

– Пусть приезжает, – прищурилась она и вдохнула запах цветов, – пусть обязательно приезжает!

За небольшим серебристым автомобилем поднималось огромное облако пыли. Муза давила на педаль газа, стараясь как можно быстрее проскочить этот неприятный кусок дороги. Впрочем, не только дорога, но и вся поездка в целом была довольно неприятной. Не потому, что Муза плохо относилась к Дмитрию, напротив, она чрезвычайно им дорожила. Но не могла смириться с тем, что все свое свободное время тот проводит в глуши. А мог бы блистать вместе с ней на столичных тусовках и в модных клубах. «Ах, кто это рядом с вами, Муза Игоревна?! Неужели, сам Дмитрий Аркадьевич Баланчин?! Тот самый, который, которого, ради которого…» Она бы гордо признавалась, что да, это он стоит рядом с ней и благоговейно смотрит на свою Музу. Она для него так много значит! Так много, да практически все. И все-таки он живет в деревне.

Муза быстро оглядела окрестности, ничего с прошлого года, когда она была здесь в последний раз, не изменилось. Тот же дремучий лес, голая опушка, беглые зайцы. И ради этого он коротает свою жизнь здесь? Она никогда этого не поймет. Это равносильно запереть себя в стенах темницы. Как бы постараться вырвать его отсюда? Дмитрий утверждает, что именно здесь он находит вдохновение! Откуда ему здесь взяться?

Она невольно сбавила скорость. По обочине тащилось стадо из трех коров во главе со странным пастухом, больше похожим на голодного студента, и смазливой девицей в короткой юбке. Студент, судя по всему, говорил девице пошлости, а та звонко над ними хохотала. Живописная картинка сельской жизни.

Муза на сорока километрах в час проехала мимо девицы с парнем и пристально поглядела той в лицо. Да, действительно, смазливая физиономия, хохотушка и не скромница. Получается, что не одним лесом Баланчин сыт. Что-то заставило Музу серьезно задуматься. Было в этой незнакомой девице нечто опасное, хищное, дикое. Все то, что всегда так нравилось Баланчину в ней. Муза тряхнула черными волосами, ничего страшного, лезут в голову всякие глупости. Разве может Дмитрий Аркадьевич променять ее, великолепную Музу, на какую-то деревенскую простушку?! Никогда! Но ведь городскую суету на село променял.

Она обернулась на странную парочку, девица заметила это и помахала Музе рукой. Это что еще за панибратство?! Да знает ли эта девчонка, с кем связывается?! Муза надавила на газ и помчалась дальше, размышляя над превратностями судьбы, которая в последнее время была к ней так безразлична.