Мансарда для влюбленных

– Детективов она начиталась, – предположила Пелагея и поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом.

– Слушай, москвичка, – сказал мастер, – тебе цвет-то нравится? Может, сделать несколько ярче? У меня такая люминесцентная краска есть, закачаешься! Мне Баланчин привез для своего раритета. Машина твоя будет светиться в темноте…

– Нет, – слабо пискнула Оля, заранее представляя ужасающую картину проезда на светящейся машине мимо поста ГИБДД. – Меня цвет очень даже устраивает, красный, неброский…

– В том-то и дело, – вздохнул Феликс Иванович, – что неброский. Не даешь ты развернуться творческой душе. А что, Пелагея, разве моя душа не творческая? Баланчин говорит, что мне нужно картины рисовать…

– Творческая твоя душа, папаня, творческая. А Баланчин еще и не такое скажет, чтобы ты с ним бизнесом занялся. Дмитрий Аркадьевич уговаривает отца машинами заниматься на «широкую ногу». Он хоть и творческий человек, но с предпринимательской жилкой.

– Это не он меня уговаривает, – отмахнулся мастер, – а Муза его. Обещает горы золотые, да только мне моя деревня больше всего нравится, не хочу я в столицу переезжать, поздно уже, привык здесь.

– Муза? – схитрила Ольга. – А кто она такая Баланчину?

– Кто ж его знает, – схитрил Феликс Иванович. – Приедет на днях, сама увидишь.

Ольга поняла, что больше ничего интересного от него не добьется. И то хорошо, что признался, сколько ремонт станет делать. Правда, от этого его признания ничего хорошего нет. Получается, что она проведет в этой деревне уйму времени?! Бросить все и укатить на вокзал! Анжелка!

Вот что ее сдерживает. Если бы в этой деревне все было благополучно, то Оля без зазрения совести оставила бы подругу с ее итальянцем. Но при таких обстоятельствах… В принципе Оле повезло. Студент-философ оказался интересным собеседником, жаль, что им так и не удалось поговорить на тему Диогена, который утверждал, что любовь – занятие тех, кому нечего делать. Но у Ольги еще появится такая возможность. Надо же, она этому рада. Еще она должна увидеть эту мифическую Музу. Ну, не то чтобы должна, просто ей этого очень хочется. Приедет на днях…

На несколько дней можно и задержаться, море останется на месте. Бабушкиной приятельнице она позвонила, предупредила, что задержится в связи с ремонтом автомобиля. Бабушка только всполошилась, собралась приехать и забрать ее из деревни, но Оля сумела уговорить ее не покидать дачу, где вот-вот должен созреть урожай. У Оли здесь все в порядке, мастер машиной занимается, она глубинку изучает, делает шикарные снимки, которые после поездки ей покажет. Общество? Очень хорошее общество. Художники, философы, иностранцы… «Такого не может быть», – ответила бабушка.

Если бы она только знала, насколько это достоверно, то, не раздумывая, приехала и забрала бы из этого вертепа свою внучку.

Глава 6

Новое веяние в старых традициях

Ранним утром Баланчин стоял у мансардного окна и смотрел на дорогу. Он сам не понимал, насколько его захватила новая работа. Он бросил взгляд на мольберт и вновь посмотрел на дорогу. Отсюда, из этой глубинки, он черпал свое вдохновение. Оно никогда не приходило к нему в тусклых городских стенах. Сейчас пройдет стадо, подгоняемое прекрасной пастушкой, которая, видимо, решила подзаработать, и он с большим энтузиазмом возьмется за работу. Почему она пасет коров? А почему этим занимался студент? Ага, значит, она тоже из этой полуголодной братии. Феликс говорил, что они с подругой собирались к морю, но обстоятельства вынудили их задержаться. Или роль обстоятельств сыграла судьба?

Сейчас эта худенькая тростинка погонит облезлых коров, подгоняя их длинным прутом… Он ей льстит. Она далеко не худышка. И в ней есть что-то варварское, дикое, необузданное… Не слишком ли он увлекся? Завтра приедет Муза и поставит на место все его мысли и чувства. У него к Ольге есть чувства… Не может быть, просто он попался на ее крючок. Она отлично сыграла свою роль, так с ним, известным творцом, еще никто не разговаривал. Женщины смотрели ему в рот и ловили каждое слово. Муза не ловила. Но первое время делала вид, что ловит. Впрочем, ему это надоело.

Сейчас пройдет прекрасная пастушка, и он встанет за мольберт.

– Пошли, красавицы, пошли парнокопытные! – услышал Баланчин и расстроился.

Ранним утром стадо гнал студент-философ. Не она.

Что-то не складывалось. Баланчин отошел от окна и достал из пачки сигарету, он редко курил, только когда волновался. Сейчас он волновался и вернулся к окну. Ольга не присматривала за стадом в целях подработки. У нее были совсем другие цели. Конечно, студент молод, хорош собой, умен, жизнерадостен, что там еще ценят девушки в парнях? По всей видимости, все это у философа есть. А теперь есть и Ольга, которая вместе с ним пасет стадо. А вчера он подумал, что пастух просто передает ей дела! Как он все-таки далек от жизни. Все, смотреть больше не на что.

Как Баланчин ошибался!

Самое интересное случилось сразу же после того, как художник встал к мольберту.

По пыльной сельской дороге мчался старенький автомобиль, за рулем которого сидел житель соседней деревни. Сзади него пристроились два незнакомца южной внешности и разного телосложения. Они пристально вглядывались в окрестности и повторяли на итальянском языке, что здесь уже были. Но везший их абориген не знал итальянского языка.

– Марчелло! Как же не знать Марчелло! – старался интеллигентно поддерживать беседу мужичок. – У нас его все знают, почитай, каждый с ним выпил! Марчелло такой хороший собутыльник, то есть, я хотел сказать, собеседник! Итальянец? А леший его знает. Бабка его в войну с каким-то подгуляла, может быть, с итальянцем. А может быть, и нет. Но, скорее всего, с ними, с иноземцами, раз его Марчеллой прозвали. Чего? Марио? Можно и Марио называть, чего уж там. Только я вам, товарищи туземцы, от всей души посоветую для начала задушевного разговора поставить на стол бутылочку.

Водитель пошарил рукой под сиденьем и выудил на свет бутылку мутного самогона.

– Двести рублей! – торжественно произнес он. – Первачок-с, крепчайшая штука, валит с ног медведя.

– Перке? – округлили глаза при виде бутылки иностранцы.

– Ну, перке или не перке, – пожал плечами водитель, – только мани вперед!

– Мани! Мани! – обрадовались те и принялись рыться в карманах.

– То-то, – усмехнулся селянин и отдал им самогон.

Марчелло Семенович Туесков жил в покосившемся доме на окраине деревни, но славился на всю округу своим разгульным поведением и необычным для простой русской глубинки именем, записанным в его паспорте каллиграфическим почерком сотрудника поселкового загса. Нет, связей с заграницей Марчелло Семенович никогда не имел, как и его спокойная, рассудительная матушка, подарившая сыну такое странное имя. Просто матушка уважала великих людей своего времени, среди которых особое место в ее сердце занимал Марчелло Мастрояни. Молодой девушкой она часто бегала в деревенский клуб на все его фильмы и тихо любила жгучего красавца итальянца. Ее, в свою очередь, любил Семен Туесков, за которого она и вышла замуж. Таким образом, Марчелло Туесков был ребенком истинной любви трех неординарных людей.

Сам же он вырос вполне обычным селянином со склонностями к злоупотреблениям. Туес-ков пил, курил, бил своих четырех (в порядке строгой очередности) жен, дрался с соседскими собаками, ругался нецензурными выражениями и грозил поджечь всю деревню. Но в то же время Марчелло Туесков любил своих односельчан и часто приглашал их к себе в гости, в свое временно холостяцкое, после скандального ухода последней жены, пристанище порока. Из пристанища гости, а в основном это были особи мужского пола, выползали на четвереньках и заплетающимися языками хвалили приветливого хозяина. У ворот их поджидали жены, посылая проклятия на ирода Туескова. Но тот, ничего не видя и не слыша по причине полной отключки, уже спал богатырским сном, набираясь сил для следующих пьянок.

Вставал Туесков поздно, поэтому итальянцам пришлось долго стучать в тяжелую дубовую дверь. Боясь переполошить всю округу, гости, так и не достучавшись, решили залезть в окно. Для этого им пришлось достать из прихваченных с собою чемоданчиков необходимые инструменты и вырезать стекло рамы. После того, как окно было открыто, они поочередно залезли в дом.

Эти манипуляции никого не удивили, народу к Марчелло ходило много и не всегда через дверь. Через окошко, правда, обычно вылетали обратно.

– Марио Берлусконни?! – В утреннем сумраке крохотной комнатухи над селянином склонились две загорелые рожи. – Вендетта!

– Чего? – пробурчал сонный Туесков, отмахиваясь от навязчивого видения. Перед этим ему как раз снились черти, затаскивающие его в пекло ада. Нечисть была такой же черной и наглой. Но слово «вендетта» четко отпечаталось в проспиртованном мозгу.

Марчелло Туесков узнал, что такое вендетта, после второй жены. Тогда пришел ее брательник и избил несчастного, ничего не подозревающего Марчелло, приговаривая при каждом ударе, что совершает над ним вендетту. Туес– ков, все еще прикидываясь спящим, тяжело вздохнул. Вот она, большая и чистая любовь! Как оборачивается на самом-то деле. Эх, Зинка, Зинка. Сирота сиротой, из-за чего, собственно, Туесков на ней и женился, а сумела нанять двух головорезов для сведения с ним счетов за их совместное трехнедельное прошлое.

– Зинка сволочь, – вслух вздохнул Туесков, поднимаемый с постели четырьмя иноземными руками. – Ребята! Господа киллеры! Давайте сядем за стол переговоров. Честное слово, четвертого числа по полудню она сама себя избила!

– С-во-ло-тсь? – переспросил один из иноземцев и вопросительно уставился на второго.

Тот пожал плечами. Туесков неделю не брился, его опухшую от беспробудного пьянства физиономию не смогла бы узнать даже родная мать, так любившая великого Мастрояни, на которого сын был совершенно не похож, разве что именем.

– Итальяно?! – грозно сдвинул брови тощий гость, тыча пальцем в Туескова.

– А как же! – Семенович гордился своей поверхностной принадлежностью к заграничному народу.

Он встал, скинул с себя руки незнакомцев и гордо выпятил живот. Можно было бы выпятить и грудь, но живот был больше и все равно выпирал бы, а для его соревнования с грудью у Туескова пока еще не было сил. Но они сразу появились при виде стоящей на столе бутылки с самогоном.

– Мама мия! – воскликнул Туесков и бросился за стаканами.

– Итальяно, – мрачно подтвердил тощий с нахмуренными бровями своему напарнику. Тот вместо ответа резанул себе по горлу ребром ладони.

– Марио Берлусконни?! – Толстый вытащил из кармана блеснувший длинным лезвием нож.

– Эх, мужики, – обрадовался Туесков, суетливо разливая горячительный напиток по стаканам. – Марио! Точно Марио! Марио так Марио. Давайте выпьем за здоровье! А после этого можете меня убивать. Эх, Зинка.

И он сунул стакан в руку толстого итальянца, тонкий, стараясь не вызвать у Туескова лишних, совершенно не нужных в данный момент подозрений, взял стакан сам.

– Господа киллеры, – торжественно провозгласил Марчелло Туесков, – чтоб за здоровье и до дна!

И показал пример, мигом опустошив стакан с мутной жидкостью.

– Мама миа, – пробормотал толстый и выпил следом за жертвой.

Тонкий подозрительно посмотрел на довольного Туескова, перевел взгляд на расплывающегося в улыбке сотоварища, хмыкнул и отпил один глоток. После этого немного посмаковал жидкость во рту и проглотил. Постояв пару минут с задумчивым выражением лица, он осторожно допил остальное.

– Молодец, убивец! – крикнул довольный Туесков и побежал на кухню за закуской.

То, что говорили в его отсутствие иностранцы, Марчелло не слышал. В этом ему фантастически повезло. Иначе, поняв, что двое непрошеных гостей обсуждают план его физического уничтожения, ему пришлось бы немедленно ретироваться и оставить не опорожненной целую бутыль самогона. Правда, несмотря на свое иноземное имя, других языков, кроме русского и русского нецензурного, Туесков не знал. Но, как известно, представители южных народностей предпочитают дополнять свою пламенную речь не менее пламенными жестами. И жесты эти были красноречивее любых слов.

– А вот и я! – обрадовал мгновенно умолкнувших итальянцев Марчелло, вернувшись с тарелкой соленых бочковых огурцов. Другой закуски у временного холостяка Туескова после очередного развода не водилось. – Сюрпрайс! – И он жестом фокусника достал из-за спины бутылку дешевой водки. – Паленочка, – ласково погладил бутылку Туесков, устанавливая ее посредине стола.

Итальянцы умолкли, прищурились и позволили наполнить стаканы.

– За крепкую дружбу между народами! Миру мир! – возопил Туесков и выпил, закусив соленым огурцом. – Пейте, мужики, пейте. Уно моменто! – Он внезапно вспомнил о том, что стоит перед гостями в одних трусах, и побежал одеваться.

– Итальяно, – вздохнул толстый и, стараясь себя подбодрить, опорожнил свой стакан.

– Марио, – подтвердил тонкий и, икнув, выпил следом за ним.

Ольга Муравьева никогда не полола грядки. Бабушка, к счастью, таким тяжелым умственным трудом внучку не обременяла. Действительно, попробуй, отличи заросли морковки от сорняков! Нормальному человеку подобное непосильно. Оля не отличала и освобождала грядку и от того, и от другого. Но сегодня ей отчаянно захотелось принести пользу огороду. Нужно же было себя чем-то занять.

Безусловно, лучше было бы отправиться на прогулку с коровами и философом, погода стояла отличная. Но Оля решила сегодня сделать паузу в их с Антоном отношениях. Пусть не думает, что она им заинтересовалась, пусть ни на что не надеется. Ей не нужны ничего не оставляющие в душе курортные романчики. Впрочем, деревня не курорт, а гораздо хуже. Или лучше?

Оля подставила солнышку свое лицо и улыбнулась. Лучше. Так хорошо ей давно не было. Тихо, спокойно, не обременительно. Ни желаниями, ни обязанностями, ни капризами подруги, таскающейся неизвестно где со своим беглым преступником. Оле хорошо и спокойно на душе. И закрадывающиеся мысли о художнике она прогоняет вполне успешно. Что уж тут говорить о пастухе? Сегодня он обойдется без нее. У него и так хватает телок.

А она займется важным делом. Пелагея сказала ей, что огород совсем зарос, но Оле лучше не стоит к нему приближаться на пушечный выстрел. Она еле уговорила Пеги разрешить ей собрать помидоры. Это же не прополка, раз, два – и помидорины в корзине. Понятно, понятно, что собирать нужно только красные. Разве бывают зеленые помидоры? Бывают? Ах, да, она видела их у бабушки в парнике. Пусть Пеги не волнуется и спокойно едет на заготовку силоса, Оля соберет урожай, поможет, чем может.

Она еще может прополоть, к примеру, чеснок. Его сразу видно по длинным, закручивающимся стрелкам. Их следует обрывать, чтобы чеснок набирался сил.

– Я ворона, я ворона, – напевала Оля первое, что ей пришло на ум при виде чеснока.

Вряд ли его кто-либо клевал из птиц, но до этого девушке не было никакого дела. Она пела, сидела на корточках, рвала пахучие стрелки и морщилась, когда, забываясь, отправляла одну из них в рот.

– Эй, ворона, – из соседних кустов малины раздался сдавленный, раздраженный шепот, – убери зад!

Оля замерла на мгновение, после чего медленно повернула голову в сторону малинника.

– Убери попу! – отчаянно жестикулируя, шептала ей Анжелка. – Ты знаешь, какие они возбудимые!

Только после этого, можно сказать, крика отчаяния Оля заметила рядом с подругой итальянца Марио, прятавшего свою раскрасневшуюся физиономию в кустах.

– Вы что тут делаете? – также шепотом поинтересовалась она, поднимаясь на ноги.

– Скрываемся, – ответила подруга, – от мафиози.

Итальянец, услышав знакомое слово, принялся молиться, норовя удариться головой о торчавший рядом с малинником пенек недавно спиленной старой сливы.

– А что, – прошептала Оля, – они снова вернулись?

– Они всегда возвращаются, – всхлипнула Анжелка и обняла своего коренастого, загорелого мачо.

– Может быть, – озираясь по сторонам, сказала Оля, – они не за ним приехали? А за кем-нибудь еще.

– За кем? – трагически простонала Анжела. – Во всей округе ни одного порядочного иностранца! Кроме Марио, естественно. Лялька! Ты же понимаешь, что я должна его спасти!

– Понимаю, – та кивнула головой, – только каким образом? Умрешь вместо него?

– Какая ты жестокая, – прошипела Анжелка, исчезая в кустах малины вместе с подопечным.

– Какая есть, – глядя, как подруга морщится от уколов колючего растения, произнесла Ольга. – Анжелка, подожди! Что ты предлагаешь?!

Испуганная физиономия Марио вновь вылезла из кустов. Следом за ним показалось заплаканное лицо подруги. Оля поразилась, как близко к сердцу та приняла этот необременительный поначалу роман.

– Я предлагаю спрятать Марио под нашей кроватью, – пылко прошептала Анжелка.

– Но мы спим на диване, – изумилась Оля.

– Правда? Я об этом как-то не подумала. Тогда спрячем его под кроватью Пеги!

– У нее тоже диван, под который ни один мужчина не залезет. Разве что в виде трупа, которому будет все равно, придавили его или нет.

– Что ты говоришь?! – испугалась Анжелка и зажала своими руками Марио уши. – Он такой впечатлительный! Разве можно шутить такими вещами?

– Я не шучу, – пожала плечами Оля, – на кровати спит только Феликс Иванович. Неужели ты хочешь…

– Я хочу только одного, – зловеще прошептала Анжелка, – спасти своего любимого любой ценой! Муравьева, сейчас ты станешь отвлекать народонаселение, а мы мелкими перебежками направимся в дом. Мастер все равно целыми днями возится в своем сарае, какая ему разница, кто лежит у него под кроватью?

– А ночью?

– Ночью все итальянцы серы, – пробурчала Анжелка и высунулась из малинника.

Горизонт был чист, поблизости никого не было. Феликс Иванович действительно возился в мастерской, занимаясь автомобилем Ольги. Соседи из-за забора и зарослей вряд ли что могли увидеть.

Но на всякий случай подруги решили устроить представление, дабы отвлечь любопытных селян от передвижений Марио Берлусконни в дом к мастеру под его кровать. Каждая современная девушка знает: для того чтобы отвлечь, следует развлечь. И делать это лучше всего в полураздетом виде. Мимо оголенной амазонки, подставляющей солнцу молодое ухоженное тело, никто не пройдет равнодушно. Обязательно посмотрит на нее, на амазонку, а не на пробегающего огородом итальянца.

Куда конкретно пробегать, Марио не знал, хотя не раз бывал в доме Пелагеи, посещать спальню мастера ему как-то не приходилось. Теперь представилась такая возможность, в провожатые с ним собралась, естественно, Анжела. А бегать и развлекать народ голым телом досталось Оле.

– Не ерепенься, Муравьева! – выговаривала подруге Анжелка. – Пойми, что своей наготой ты спасаешь жизнь хорошему человеку…

– А нельзя ли спасти ему жизнь чем-нибудь другим? – интересовалась Ольга.

– Нельзя, – мотала головой Анжелка из кустов. – Возвращайся в дом, открой мой чемодан, там выбери себе купальник и парео, возьми черный в розовые розы, чем ярче, тем лучше.

– У меня свои тряпки есть, – пробурчала Оля, направляясь к дому.

Позволить себе передвигаться по деревне в одних купальниках, как это обыденно делается на морском берегу, девушки не могли. Консерватизм местных жителей не позволял расслабиться по полной программе. Правда, к узким шортам и коротким юбкам они уже успели привыкнуть, местные девчонки летом мало чем отличались от горожанок. Разве что Пелагея из-за своей чисто мужской профессии надевала исключительно брюки. Так что выход Муравьевой в одном купальнике произвел должный эффект. Через штакетник редкие прохожие стали бросать на нее заинтересованные взгляды.

– Больше динамики, экспрессии, естества! – звонко шептала ей из малинника Анжелка. – Не стой одиноким чучелом и не будь тупым манекеном, совершай какие-либо движения. Руками, что ли, помаши!