У самого Черного моря. Книга II

— Погодка, хоть святых выноси.

— Как знать. Возможно, в этом дождичке есть и определенный смысл. Более скрытно выйдем на цель…

Над северным краем аэродрома, недалеко от командного пункта, взвилась зеленая ракета. Летное поле ожило. Только что пустынное, оно наполнилось грохотом моторов. Из капониров и укрытий медленно выползали «летающие танки», так прозвали в народе грозные «илы».

— Пойдем на бреющем, — передал по рации Косторный.

Прижимаясь к земле, крались машины к цели. Сверху их прикрывали низко плывущие тучи. Определенный риск в таком полете, конечно, был. Но на него идти было нужно.

Вот уже почти и конец пути. Но здесь Косторный обнаруживает: облачность в районе цели приподнялась до 200–300 метров.

— Пойдем в облаках. Затем на цель со стороны моря, — передал ведущий.

Так и сделали. В нужный момент вышли из облаков. Цель — как на ладони. Уткнувшись носом в песок, стояли десантные баржи. Вокруг каждой из них — стайки катеров.

По трапам поднимались черные фигурки: шла погрузка десанта. Никому и в голову не пришло о возможности налета в такую сумасшедшую погоду. Наоборот, используя ее, немцы форсировали посадку людей на корабли. Штурмовики были замечены слишком поздно, когда, собственно, звено Косторного, поливая огнем, прошло над судами.

Свечой полыхнул катер. За ним — баржа… Фигурки людей мечутся по палубам, прыгают в море…

Второй заход — три баржи и два катера охвачены пламенем. Но немцы уже оправились от неожиданного удара. Берег начал отвечать огнем, все более плотным и ожесточенным.

Третья атака — уходят из-под плоскостей «эрэсы». И тут задымил самолет Борисенко.

— Срочно уходи домой! Приказываю! — хрипло кричал Косторный. — Уходи, пока нет «мессеров».

«Ильюшин» нырнул в облака.

— Мы вам сейчас покажем! — Косторный даже взмок от напряжения.

В грозном сверкании вспышек огня штурмовики прошли над врагом. Всего каких-нибудь десять-пятнадцать метров отделяли их от мечущихся по берегу фашистов.

Горохом — пули по фюзеляжам. Молодцы конструкторы. Надежно прикрыли броней летчиков.

Десятки трупов устилают прибрежный песок.

— Георгий! Уходим в облака. Справа — «мессеры».

Тройка фашистских истребителей показалась со стороны моря, пошла в атаку и тут же потеряла штурмовиков из виду.

Опыт истребителя сослужил Косторному добрую службу. Сложным маневром он уклонился от встречи с противником.

— Повторим?

— Надо бы…

«Мессеры» вроде бы тоже ушли в облака.

— Рискнем!

И снова по баржам и катерам ударяет шквал огня. На этот раз от «мессеров» уйти не удалось. Две очереди прошили машину Косторного. Самолет задрожал, почти перестал подчиняться рулям. Новый залп — зачихал мотор и смолк. Потом снова забрал.

Попандопуло ударил из пушки, отсек «мессеров» от ведущего.

Но «Илу» трудно сравниться с «Ме-109» и по маневренности, и по скорости. Не достают пушки Попандопуло до цели, «мессеры» вновь выходят в атаку.

И снова бьют пулеметы Попандопуло. Попадет — не попадет — не беда. Главное, не дать свалить Косторного.

Он, что называется, молил всех святых, чтобы гитлеровцы зашли в лобовую атаку. Тогда еще посмотрели бы кто кого? Но зачем было немцам идти на риск? Они отлично знали, чем кончаются для них атаки в лоб. И они предпочитали клевать Косторного в хвост. Все равно, полагали они, этому русскому от них уже не уйти.

Иначе размышлял Попандопуло. Вернее, он не размышлял — на это у него попросту не было времени. Потемневшими глазами следил он за каждым маневром врага, и едва «мессеры» выходили в атаку, снова огрызался огнем из пушек и пулеметов.

«Пожалуй, так долго не протянешь, — с грустью подумал Попандопуло, взглянув на часы. — Боезапас скоро кончится».

Но что это? «Мессеры», послав наугад в его сторону несколько очередей, повернули к облакам.

— Уходят! Держись, друг! Уходят! У них на исходе горючее! Держись!

Но Косторный уже не мог держаться: мотор работал с перебоями, едва тянул. Почти задевая землю, израненная машина тяжело шла к плавням Кубани.

«Нет, не дойти! — Косторный безуспешно поработал сектором газа. — Все! Скорости нет. Самолет проваливается…»

Штурмовик рухнул на берег, прочертив по песку длинную полосу. И сразу стало тихо. Только пронесся над головой верный Попандопуло. В который раз за эти мгновения у него похолодело сердце: к самолету Косторного бежали немцы.

Летчик бросил «Ильюшин» к земле, ударил из пулеметов. На минуту фашисты залегли. Потом перебежками двинулись к подбитой машине. Автоматчики не торопились: уйти русский летчик не мог. Укрыться ему тоже было негде: кругом степь, ни кустика, ни балки.

Косторный решил дорого продать свою жизнь.

— Рус, сдавайся! — крики неслись к нему уже и слева и справа.

— Подходите поближе, гады! — выругался летчик. — Сейчас я вам, господа хорошие, сдамся!

Попандопуло видел, как вдруг ожили пушки и пулеметы машины командира. Косторный бил по наступающим. Вот один гитлеровец споткнулся на бегу. Второй, третий, пятый…

С ревом носился над немцами штурмовик Попандопуло. Теперь он, экономя боезапас, бил только наверняка. В основном, как говорил он потом, «действовал на психологию». Видя пикирующий на них самолет, фашисты прижимались к земле.

«Нет, так долго ему не продержаться!» — Попандопуло видел это отчетливо: кольцо немцев сжималось. Черные фигурки подползали все ближе и ближе к самолету. И летчик решился. Главное сейчас — прижать их к земле. Атака. Вторая. Черт с ним, с боезапасом, — пулеметы «ила» словно взбесились.

Третья!.. Нет, это была уже не штурмовка. На глазах ошалевших гитлеровцев самолет Попандопуло сел и подрулил прямо к попавшей в беду машине.

И тут немцы все поняли. Поднявшись во весь рост, с криками, стреляя из автоматов, они ринулись к «илам».

— Скорее! Да торопись ты! — кричал Попандопуло Косторному.

— Сейчас. Одну минуту!

Косторный метнулся к бензобакам. Секунда — краны открыты. Еще секунда — выхвачена ракетница.

Уже на бегу к машине Попандопуло Косторный обернулся, прицелился и выстрелил ракетой в кабину своего самолета. Слепящий столб пламени поднялся к небу.

— Вот теперь, кажется, все! — командир уже на плоскости машины друга.

Наверное, в такие мгновения судьба бережет смелых: шквальный автоматный огонь не задел ни того, ни другого.

Попандопуло даже показалось, что на взлете он сбил колесами одного из автоматчиков.

Оба бледные, Косторный и Попандопуло посмотрели друг на друга и нервно рассмеялись.

— Кажется, сегодня у нас некоторая психологическая перегрузка, — Косторный вымученно улыбнулся.

На земле полыхнуло пламя: «Ильюшин» взорвался.

Главка, повествующая о подвиге Денисова и начале одного поэтического пути

Уже в послевоенные годы он напишет чудесные строки:

Нет, мы поблажек не просили, Хоть был и крутоват подъем, Под голубым шатром России Мы с полной выкладкой идем. И пусть в дороге приустали — У сердца еще хватит сил. И я свое плечо подставлю, Чтоб ты свое переменил.

Могу засвидетельствовать: он и тогда готов был в трудную минуту подставить плечо, чтобы разделить тяжесть с товарищами.

Появлялся Василий обычно в полку с неизменной полевой сумкой, набитой газетами и… стихами.

Худой, с ввалившимися щеками, присаживался у капонира и, если находил свободных от дел слушателей, неизменно предлагал:

— Почитаем, а?!

Как правило, внимание ему было обеспечено: в полку Васю любили: наверное, грешен человек — кому было не приятно послать домой фронтовую газету, где о его делах говорилось не только «презренной» прозой, но подчас и стихами.

Наверное, мы не так уже плохо воевали. Открыв как-то краснофлотскую газету «Атака», я прочел лихие частушки:

Вокруг хребта Кавказского, Высокого, высокого, Вырастают асами Молодые соколы. Кто врагов сбивал в бою, В небе их рассеивал, — Знают все в родном краю Героя Алексеева. Не пройдут фашисты, нет, Возле моря сизого. Их отправит на тот свет Очередь Денисова. Среди русских златников Ветерок развеевал… Крепко бьет стервятников «Ястребок» Матвеева…

Кстати, как теперь выяснилось, что автором этих частушек был работавший тогда в газете «Атака» молодой краснофлотец Василий Кулемин.

Василий вырос после войны в большого русского поэта, выпустил много замечательных книг.

А тогда… тогда он только начинал.

И одним из первых его опытов была маленькая корреспонденция в той же «Атаке».

Корреспонденция, имеющая прямое отношение к одному из моих друзей:

«Мягкая весенняя ночь спустилась над Кавказским побережьем. Высоко в небе, точно множество углей в темно-серой золе, рассыпались звезды. Совсем рядом шумело море, и мерный плеск волн доносился до нас.

Неожиданно небо прорезали белые лучи прожекторов. К городу подходил противник. Мгновенно все насторожились. Зенитчики приготовились достойно встретить фашистских пиратов. В воздух поднялся Герой Советского Союза гвардии майор Денисов.

Прогремели первые залпы зениток. Гул моторов наполнил весенний воздух. В ночном небе загрохотали взрывы зенитных снарядов, затрещали пулеметные очереди. Советский истребитель смело встретил врага.

Герой Советского Союза Денисов атаковал одного из „юнкерсов“. Немец попался опытный. Заметив погоню, он стал маневрировать, пытаясь скрыться. Но не тут то было! Константин Денисов искусно атаковывал пирата и бил наверняка.

Пользуясь темнотой, летчик-истребитель Денисов подошел к врагу на близкую дистанцию и бил его из всего вооружения. Вот замолк вражеский стрелок-радист. „Юнкерс“ кидался в разные стороны, пытаясь уйти. Но по-прежнему точен огонь советского истребителя. Меткой пулеметной очередью Денисов зажег пирата. Немец попытался сбить пламя, но было уже поздно. Последовала вторая, третья… очереди.

Вражеский бомбардировщик свалился в штопор и врезался в море. Еще один гад нашел свой бесславным конец от молодецких ударов советского истребителя».

Сегодня эта корреспонденция, как реликвия.

Позднее, после войны, судьба свела меня с Василием. Он работал тогда в «Комсомольской правде». Еще в 1943-м он написал стихи и обо мне, и мы встретились, как старые знакомые.

Вспоминали Крым, Кавказ, далекое, опаленное войной время.

Случилось так, что как раз в это время я получил письмо от Денисова, Героя Советского Союза, генерал-майора авиации.

Я начинал тогда работу над этой книгой, и мой друг вспоминал некоторые столь необходимые в точном документальном повествовании подробности.

«С началом 1943 года, — рассказывал Денисов, — части ВВС флота начали получать новые самолеты, и в связи с этим активность их боевых действий резко возросла. За короткое время летчики дивизии Токарева нанесли не один смелый удар по кораблям противника в море и непосредственно в Севастополе, а штурмовики полка Губрия уничтожали их в Керченском проливе и на рейде в Анапе. Над Новороссийском (особенно в районе Мысхако, куда был высажен морской десант) и даже над аэродромом Анапа, где базировались немецкие истребители, наши истребительные части вели успешные воздушные бои. С каждым днем становились все более и более ощутимыми для противника удары летчиков-черноморцев, чего он никак не ожидал, вероятно, думая, что с нами все кончено. Подтверждением большого мужества и стойкости наших летчиков в тот период является хотя бы такой пример, когда одного из черноморцев сбили в воздушном бою над Анапой, так он не сдался в плен, а принял бой на земле, отстреливаясь из пистолета. И когда он в неравном бою был убит, то, по рассказу местных жителей, его похоронили немцы со всеми почестями, продемонстрировав свою „гуманность“ к герою.

Для меня важным событием было то, что в одну из апрельских ночей, отражая со своими летчиками налет вражеской авиации на город и порт Поти, я лично сбил Ю-88. Немецкий самолет упал в море на траверзе Хоби. Три члена экипажа, выбросившиеся с парашютами из горящего самолета, на надувной резиновой лодке смогли за ночь пройти до Батуми, пытаясь переправиться в Турцию. Но наши войска, охранявшие побережье, заметили удиравших немцев (они боялись ночью оторваться от берега, чтобы не потерять ориентировку), и на рассвете 21 апреля были взяты в плен в районе устья реки Чорох. Об этом бое писала тогда районная газета и упоминает о нем в своей книге „Отправляем в поход корабли“ генерал-лейтенант Куманин М. Ф., командовавший тогда Потийской военно-морской базой. Он лично допрашивал доставленного к нему фашистского летчика и получил от него ценные данные, подтверждающие сосредоточение немецкой авиации на юге…»

— А ведь я писал об этом, — признался тогда Василий. — Не помню только, в какой газете.

И вот неожиданно, когда Кулемина уже не стало, ко мне в руки попала пожелтевшая наша фронтовая авиационная многотиражка. И в ней взволновавшая сердце подпись: «Вас. Кулемин».

С Кавказом его связывала и личная судьба. На Северном Кавказе Василий окончил десятилетку. В 1940 году призвался на флот. Войну он встретил простым матросом Черноморского флота. Работал во фронтовой печати. Писал стихи, очерки, листовки. В 1942 году на фронте вступил в партию.

В 1946 году в Крымском издательстве вышла его первая книга стихов — «Севастополь». Затем, в 1950 году, в «Советском писателе» вторая — «От сердца к сердцу». Потом появились «Русские вечера» в «Молодой гвардии», «Ожидание» — в «Советском писателе», «Облака» — опять же в «Молодой гвардии».

После его смерти мы прочли книги «Только о любви к тебе» и «Право на нежность».

Есть на кладбище Новодевичьего монастыря невдалеке от могил Островского и Луговского, Фадеева и Тренева холм из цветов. На мраморе вычеканено, что здесь лежит поэт-солдат Василий Лаврентьевич Кулемин…

Когда я прихожу сюда, мне всегда вспоминаются его строки:

Мне б жизнь прожить И умереть горнистом. И, в вечность Ничего не взяв с собой, Уйти путем Встревоженным, гористым, В последний раз Войска подняв на бой…

Такой нашей, черноморской была его песня, и я рад, что могу добавить несколько строк к его биографии.

Подвиги черноморских летчиков-истребителей вдохновляли не одного Василия.

Мало кто знает, что замечательный советский поэт Василий Лебедев-Кумач написал специально для нас, морских летчиков Черноморья, песню. Она появилась на страницах нашего «Черноморского летчика» 1 сентября 1943 года. Привожу ее полностью.

Взвейтесь, соколы морские Грозной стаей боевой За Отчизну, за Россию, За Кавказ любимый свой! Пусть на Черном море нашем, У цветущих берегов, Крепче бьют по гнездам вражьим Стаи храбрых «ястребков»! Пусть сметет бомбардировщик Немцев огненной метлой Из зеленой нашей рощи, С моря синего долой! Пусть торпеды без пощады Жгут и топят корабли, Чтоб живыми вражьи гады С Черноморья не ушли! Будем бить врага жестоко И по-русски отомстим За любимый Севастополь, За Одессу и за Крым! Взвейтесь, соколы, орлами, Дайте немцу смертный бой Над родными берегами, Над соленою волной. Слава подвигов орлиных Встанет выше, чем Казбек. В звонких песнях и былинах — Будет жить она вовек! Наши внуки, вспоминая Эти битвы за Кавказ, Вражью свору проклиная, Будут песни петь про вас!

Насколько я знаю, эти строки не вошли ни в один посмертный сборник поэта, затерялись на страницах фронтовой печати.

Но они — свидетельство не только поэтического, но и воинского подвига.