У самого Черного моря. Книга II

Бой, чуть не обернувшийся катастрофой

Любимову явно не повезло. Известно, что самые худшие неприятности те, которые случаются в присутствии начальства.

Казалось, в тот ясный майский день 1943 года ничто не предвещало грозы. И Любимов, закончив инструктировать летчиков, собирался было покинуть аэродром, когда в землянку командного пункта кубарем скатился дежурный.

— Товарищ командир полка! Прибыл командир дивизии Токарев…

Дежурный не успел закончить доклада. Комдив уже спускался в землянку.

Не выслушав приветствия по уставу, он бросил Любимову:

— Все знаю. Покажи-ка лучше, Иван Степанович, свое хозяйство.

Любимов и Токарев были друзьями еще по Севастополю.

— Ну как, Иван Степанович, после Севастополя здесь, пожалуй, скучновато?

— Скучать не приходится. Немцы не дают…

— Ох уж эти немцы!.. — комдив не докончил фразы, к чему-то прислушиваясь.

Над аэродромом гулко плыли удары колокола.

— Ну вот, легки на помине! Боевая тревога, товарищ комдив!

— Ну что же, посмотрим на твоих молодцов в деле…

— Высота 6000 метров… Четыре «фоккера», — кричал в микрофон радист станции наведения. — Идут со стороны Голубой бухты…

— Сами видим, — раздался в наушниках голос одного из четверки, поднявшейся наперехват.

— Что они делают! — в отчаянии сорвалось у Любимова. Он с ужасом видел, как, теряя время и ставя себя в невыгодное для атаки положение, его ребята стали набирать высоту тут же над аэродромом.

Немцы сразу получили выигрыш и в высоте, и во времени.

— О чем они думают!? — метнулся к рации Токарев. — Передавай!..

Что передавать, он так и не успел сказать радисту. Да и вообще, передавать что-либо уже было поздно. «Фоккеры» отлично использовали свое преимущество. Их стремительная атака со столь выгодных позиций не могла не увенчаться успехом. Гитлеровцы были слишком опытными, чтобы не отыгратся на ошибке молодых летчиков. Через какую-то минуту два наших «ястребка» уже шли на вынужденную посадку.

Токарев, несмотря на то, что уважал Любимова и знал его много лет, в бешенстве повернулся к нему. Неожиданно перешел на «вы»:

— Это так вы учите их воевать!.. Кто в воздухе?

— Остались Татищев и Снесарев — лучшие летчики полка.

— Посмотрим, какие они лучшие…

Словно невидимое радио донесло до Татищева и Снесарева разговор комдива с командиром полка.

Конечно, это было простым совпадением, но именно в это мгновение летчики пошли в неравную лобовую атаку.

Гитлеровцы, вероятно, такого не ожидали. А растерянность в воздушном бою смерти подобна. Один из «фокеров» мгновенно задымил. Трое вынуждены были рассыпаться и сломать боевой строй. Татищев и Снесарев преследовали отходящего врага…

— Ну, а если бы немцы не растерялись? — почти шепотом спросил Любимова комдив. — Ты понимаешь, чем, вообще, все это могло кончиться!..

Что-либо возразить Любимов не мог.

— Я все отлично понимаю, товарищ комдив. Здесь налицо грубейшее нарушение правил воздушного боя. Партизанщина какая-то…

— Собрать летный состав полка для разбора!

— Есть…

Хмуро шли к командирской землянке ребята одиннадцатого гвардейского. Разбор ничего хорошего им не сулил.

— Надо же так осрамиться перед командиром дивизии, — бросил успевший уже приземлиться Татищев.

— Не надо было ему сегодня приезжать! — пытался отшутиться Снесарев. Но шутка получилась не деликатной. — Это ерунда, конечно… Но если нам сейчас намылят головы — поделом…

— Намылят головы — такое пережить можно. А вот если бы мы двух друзей сразу потеряли… А мы их почти потеряли…

Летчики хмуро замолчали. Одним словом, все ожидали разноса. Опасливо поглядывали на комдива, удрученно сидящего за столом: ну что тянет? Начинал бы скорее!..

— Вот что, друзья!.. — начал он, неожиданно резко поднявшись. — Люди вы взрослые… Выводы из сегодняшнего боя, — он помолчал, — ну, скажем, самые грустные. Ошибка товарищей, очевидно, ясна уже всем. Превосходство в высоте — основа успеха атаки. Вы вместо того, чтобы стремительным маневром по крайней мере сравнять условия, приняли бой в невыгоднейших для себя условиях. Результаты… Результаты вы видели собственными глазами. Для истребителей такие ошибки непростительны. Тем более, для истребителей гвардейского полка, — подчеркнул Токарев. — Полка, имеющего опыт Одессы и Севастополя. Ну кто же принимает бой, еще не набрав высоты? — Комдив поморщился. — Э… да хватит об этом… Что я вас, словно малых ребят, учу. Кстати, — он посмотрел в сторону Снесарева, — вы часто деретесь над Архипо-Осиповской… Кто из вас знает историю этого названия?

Летчики молчали.

— Конечно, знать такое не обязательно. Но от излишних знаний никто еще не умирал…

Токарев на минуту задумался.

— Жил на свете простой русский солдат. Осипов Архип… Если память мне не изменяет, было это в тысяча восемьсот сороковом году. Там, где сейчас Архипо-Осиповка, русской армией было возведено укрепление. Звалось оно Михайловским.

Подробностей я не помню, — продолжал комдив, — но многим сотням горцев удалось скрытно подойти и атаковать укрепление. В гарнизоне же было всего около семидесяти штыков. Почти все солдаты полегли уже во время первого приступа.

— Надо взрывать пороховой погреб, — решил капитан, командовавший русским отрядом. — Нужны добровольцы:

— Разрешите мне, — вызвался рядовой Архипов. Страшный взрыв потряс воздух. Русский солдат ушел из жизни, прихватив с собой сотню-другую врагов…

— Если уже погибать, — продолжал, помедлив немного, Токарев, — так только таким образом, чтобы самой смертью своей причинить максимальный урон врагу. Те из вас, кто сражался под Одессой и Севастополем, знают, что только так и никак иначе действовали защитники этих городов. Погибнуть глупо — более чем сомнительная доблесть. Погибнуть по причине зазнайства, пренебрежения к боевым приемам противника — попросту служебное преступление. Никакого геройства я здесь не вижу.

Токарев намеренно несколько сгущал краски.

— Во всяком случае, обстановка сегодня подсказывала единственно правильное решение: на бреющем отойти от аэродрома, набрать высоту. А потом уже атаковать…

Посмотрев на хмурые лица летчиков, Токарев неожиданно улыбнулся:

— Ну ладно… Хватит читать вам нотации. А то совсем скисните. Хорошо то, что хорошо кончается. Снесареву и Татищеву встать!

Два летчика с недоумением поднялись. Если они и были виноваты, то сделали все, чтобы исправить положение.

— Представляю вас к награждению орденами Красной Звезды. Не за ошибку, нет. За то, что нашлись в столь сложной обстановке и сумели во время эту сшибку исправить. В конце концов не ошибается тот, кто ничего не делает…

Последнюю фразу комдив буркнул скорее для себя, чем для стоящего рядом Любимова.

Имя на поверке

С воздуха земля особено прекрасна. Май бушует над Причерноморьем. Розовые, сиреневые, белые облака цветенья подходят к самым горам, а те кажутся невесомыми в нежной акварельной дымке.

Какой нелепостью кажется сама мысль, что все это в любую минуту для тебя может кончиться, как кончается лента в кино, и механик начнет крутить другую, где не будет ни синей дымки, ни аквамариновой воды, а только взрывы, всполохи и боль.

— Выходим в район Благовещенская — Анапа. Внимание! — голос ведущего группы старшего лейтенанта Тарасова хорошо слышен в наушниках. — Всем вести наблюдение.

Двенадцать «яков» прикрывают шесть штурмовиков.

— Что ты бормочешь? Не разберу! — спрашивает по рации Тарасов Лобанова.

— Я говорю, конвой должен быть где-то здесь. Не мог же он провалиться сквозь воду.

— Он и не собирался проваливаться. Посмотри внимательнее на взморье…

Вначале они казались точками, потом суда стали ясно различимы. В центре дымил огромный транспорт. Слева и справа от него шли вооруженные баржи. В воздухе появились облачки темных разрывов: корабли срочно ставили стену заградительного огня.

— В атаку!..

«Илы» ринулись вниз. Вот они разошлись и с разных сторон устремились на транспорт.

Полыхнуло оранжевое пламя, эхо взрыва метнулось над морем, взвились к небу обломки палубы. И сразу — черный дым.

Транспорт горел.

«Мессеры» появились, когда штурмовики делали второй заход.

Уваров встретил ведущего лобовой атакой. Летчик видел, как раскололся фонарь над головой гитлеровского пилота, как вздрогнула машина врага, клюнула, пошла вниз.

Свалил он немца или нет, Уваров не знал. На преследование не было ни секунды. Едва он отвернул самолет, как увидел: «мессер» гонится за отставшим Ил-2.

— Держись, браток! Иду на помощь…

Немец сразу заметил грозного противника, заходящего ему в хвост. Здесь было уже не до преследования этого проклятого русского, которого он уже считал своей верной добычей.

Но раньше Тарасова на помощь пришел Лобанов. Он влепил немцу пушечную очередь как раз в тот момент, когда гитлеровец выходил из виража, намереваясь атаковать Уварова. «Мессер» резким снижением пошел к берегу и сразу попал в огненные клещи Тарасова и Климова. Они завершили дело. Столб воды на вспененной поверхности моря — и все было кончено.

«Как раз на траверзе Мысхако… Триста метров от берега… — мысленно сделал отметку Тарасов. — Но что это с Климовым?»

«Як» товарища явно неуправляем. Или почти неуправляем. Машина валится на левое крыло, пытается выйти в горизонтальный полет, но безуспешно. А поверхность моря все ближе и ближе. Выбрасываться на парашюте уже поздно.

— Садись на воду! Садись на воду! Вызовем катера! — кричал Тарасов.

Значит, успел задеть Климова гитлеровец! Вот она — солдатская судьба.

— Садись на воду…

Неизвестно, слышал ли Климов ведущего или у него отказала рация. Только он почему-то молчал. Молчал, с каждой минутой теряя спасительную высоту. Вероятно, последним усилием воли Климов попытался выровнять машину над самой водой, но сила инерции прижала его к волне. Крыло прочертило пенистый след, и Климова не стало…

Если вам случится идти морем к Мысхако на судне милях в трехстах от берега, снимите шапку. Где-то там, внизу, в зеленой глубине, в кабине боевого «яка» покоится замечательный человек и отличный истребитель.

Но в то мгновение мы еще надеялись на чудо. Вдруг в последнюю минуту Климову удалось выпрыгнуть из кабины. Может быть, он спасся и сейчас, ожидая помощи, держится на воде.

— Сбит Климов! Сбит Климов! Даем координаты… — над морем несся крик о помощи. — Срочно высылайте катера!..

Климова любили в полку и, может быть, именно это обстоятельство больше, чем что-либо другое, определило скорость спасательных работ. Через две-три минуты торпедные катера под прикрытием девяти «яков» бешено мчались к Мысхако.

Но, вероятно, наши переговоры с берегом засек и противник. Уже в районе Цемесской бухты четырнадцать «мессеров» ринулись в атаку на эскорт прикрытия. Сразу все самолеты оказались скованы боем.

Ожесточенность схватки даже для нас, привыкших, казалось бы, ко всему, была необычной. Гитлеровцы решили расквитаться с нами за транспорт и, видя явный численный перевес на своей стороне, атаковали упорно, зло, настойчиво.

С треском развалился в воздухе «мессер», но и объятая пламенем машина лейтенанта Королева идет к воде.

Где летчик? Ага! Справа раскрывается купол парашюта. Значит, спасся! Только спасся ли? К Королеву стремительно идет «мессер». Еще минута — пилот будет расстрелян в воздухе. И здесь огненные трассы, тянущиеся к Королеву, берет на себя «Як» Червоного. Как он умудрился в считанные мгновения стать между гитлеровцем и другом — никому неведомо. Только встал и принял летящую на Королева смерть. «Як» вспыхнул мгновенно.

Червоный только над самой водой раскрыл парашют. К месту его падения уже спешили торпедные катера. Они же подобрали и Королева.

Только к вечеру, когда торпедники трижды прошли вдоль и поперек квадрат, где упал самолет Климова, стало очевидно, что и дальнейший поиск не ласт никаких результатов. Хочешь не хочешь, оставалось только одно: примириться с потерей боевого товарища.

Как-то поэт Михаил Дудин написал стихи о павших и заменивших их в строю, о занесенных навечно в списки полков и частей.

…Что ж, больше его не подкосит, Не срежет поток огневой. Но имя его произносит Сегодня другой рядовой. Он прямо стоит перед строем, Погоном касаясь древка. Равняется по героям Грядущая слава полка…

Мой рассказ — об этом святом братстве, о верности.

Какие бы грозы не пролетали над миром, как и в былой войне, вечно будут сиять непреходящей правдой слова великого Ильича: «Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть — власть трудящихся…»

«Небываемое бывает»

В самый разгар битвы за Кавказ к нам в полк заехал штурман соседней дивизии Петр Ильич Хохлов. Коренастый, ниже среднего роста, с лицом, которое, казалось, светилось доброжелательством к людям, спокойный, он производил наилучшее впечатление.

Заочно мы уже были знакомы: не раз и не два наши ребята прикрывали действия бомбардировочных полков и полков торпедоносцев, в одном из которых служил офицер Хохлов и у нас, можно сказать, по-настоящему, по-военному крепко выработалось чувство безупречного взаимопонимания друг друга в бою, чувство «локтя товарища», взаимной боевой выручки.

Петр Ильич Хохлов был к тому же человеком необыкновенной судьбы. Мы знали: под руководством Евгения Николаевича Преображенского он еще в начале войны прорывался в самое логово гитлеровского зверя, водил бомбардировщики на Берлин.

О славном этом деле ходили по фронтам легенды, и, как всегда бывает в случаях, когда подробности люди знают только понаслышке, с чужих слов, интерес к этим давним событиям не только не угасал, но, наоборот, рос. Легенды обрастали почти фантастическими деталями, и уже трудно было отделить в них правду от привнесенного потом солдатской молвой.

«Что ж, — размышлял я тогда, — вот как раз прекрасный случай узнать про это дело все от самого участника событий. Летчикам это будет все очень интересно. Придет же, черт побери, день, когда под крыльями советских самолетов снова окажется Берлин…»

— Петр Ильич! Ребята просят рассказать о Берлинской операции.