Помоги проекту - поделись книгой:
А что, если бы среди пассажиров оказался еще и Борис Зиновьевич Чистяков из поселка Вохтога Грязовецкого района Вологодской области. Ныне он пенсионер, а был известный всей области человек, прошедший путь от рядового лесоруба до директора Монзенского леспрохоза, орденоносец, почетный мастер лесозаготовок, заслуженный работник Народного контроля, в первую очередь уничтоженного Ельциным.
Вот подсел бы он к Василию Белову и сказал: «Земляк, радость-то какая! Своими глазами вижу вас, живого классика, хоть вы и с палочкой уже. На съезд едете? Хорошо. А помните ли свою статью «Бесстыдство» в «Русском Севере»? Года два-три прошло, а я все забыть не могу. Здорово вы тогда врезали по этой уже припутинской грабиловке. Ну молодец! Лихо! Вся область вам аплодировала. Вот, мол, каков наш земляк Василий-свет Иванович. Вот он, вологодский мужик! Ему хлеба не надо, а вынь да положь правду-матку! Он на пути к ней ничего не пожалеет, никого не пощадит, ничего не побоится!
Но два-три года небольшой срок, правда. И ведь ничего не изменилось. Наоборот, все стало еще хуже. Гибнет Монзенский леспромхоз, которому я отдал всю жизнь. Давал он государству в год по миллиону кубов леса, а теперь — 300 тысяч. Его купил за гроши со всеми потрохами и с людьми какой-то Фокс из Москвы. Техника вся износилась, а он ничего не вкладывая, знай стрижет дивиденды…
Вот лежал у меня на печи бывший вальщик леса, а ныне заслуженный пенсионер Копии Игорь Михайлович. Он мне говорит:
— Зиновьич! Какие же мы дураки! Ведь уже при коммунизме жили: и больница, и учеба бесплатные, харчи копеечные, билеты на любой транспорт — дешевка, на курорт — только заикнись, путевка бесплатная, да еще директор на дорогу денег даст. Что нам, дуракам, было еще нужно? Ан нет! Капитализма вкусить захотели. Вот он и пришел на нашу погибель.
Так вот, говорю, стало еще хуже, чем при негодяе Ельцине. В точку вы тогда сказали: бесстыдство! Но включаю намедни телевизор и что ж я вижу? Драгоценный наш земляк Василий Иванович, краса и гордость Вологодчины да и всей страны, из рук, мягко выражаясь, покровителя этого всероссийского бесстыдства получает какой-то орден. Прошло недолгое время, получает он из тех же белых ручек еще и какую-то премию. Уж мы и не знаем, в какую сторону теперь глядеть. А, Василий Иванович? Может, в твоей Тимонихе расцвет настал? Или вы поверили, что у вологжан средний заработок уже достиг 5000 рублей? Знаете, как его сделали? К зарплате в 550–700 рублей доярки совхоза «Демьяновский» приплюсовали 2 миллиарда 800 тысяч нашего обитателя Леши Мордашова да американца Эльперина, а потом поделили на всех жителей, вот и получилось 5000.
Уж извини, землячок, а я обо всем этом, в том числе и о твоих нынешних наградах-премиях написал в «Русском Севере». Может, расскажешь об этом на съезде?»
А если бы я сам ехал в этом вагоне, то подошел бы к Владимиру Крупину и сказал: «Непостижимый вы для моего ума человек, Владимир Николаевич! Не было вам и двадцати лет, а вы уже — член КПСС, а теперь преподаете в Духовной академии. Нет, я не отрицаю права на перемену взглядов, убеждений. Но все-таки лет тридцать были вы коммунистом. Никто ж вас силком в партию не тащил. Вон ваш друг Распутин, или Личутин, или Проханов не хотели вступать и не вступили. И вот читаю ваше выступление на недавнем Восьмом Всемирном русском соборе, которое в виде передовицы под заголовком «Что общего у света с тьмой?» напечатано в газете «Российский писатель» № 5 за этот год: «Для меня слова «коммунист» и «демократ» — синонимы».
Из этого следует, что, во-первых, вы сами с юности лет тридцать были родным братом Валерии Новодворской, а потом бросил бедную девочку на произвол судьбы и убежал в Духовную академию. Во-вторых, да вы понимаете ли слово «синоним»? Ведь это тяжкий грех ставить на одну доску коммунистов, которые в огне Гражданской войны и иностранной интервенции со всех сторон да еще в борьбе против бесчисленных самостийников сумели сохранить единую Россию, приумножить ее земли и в исторически ничтожный срок вывести к небывалой вершине могущества и славы, — ставить их на одну доску с вшивыми демократами, которые развалили единую державу на 15 кусков, ограбили наш народ, надругались над ним и теперь изводят миллион за миллионом. Как за свой «синоним» перед Богом-то отвечать будете?
Читаем дальше: «Коммунисты и демократы пользуются не ими созданным». Это как понимать? Ходорковский — да, обокрав народ, пользуется тем, что не он создал, а народ под руководством коммунистов. А чьим трудом пользуются коммунисты? К примеру, я, что, за счет Крупина живу? Это он дал мне образование, построил квартиру, хотя бы купил компьютер? Явившись в Москву из вятской деревни, ты, братец, уже сколько здесь, все благоустраиваясь, квартир сменил, прежде чем обосноваться в проезде МХАТа, в самом центре столицы? От государства, над которым ныне глумишься, он, нагрянув из деревни, в сорок лет уже имел отдельную квартиру, а я, в восемнадцать лет ушедший из Москвы на войну, я — коммунист, лишь в пятьдесят за свои трудовые приобрел отдельную.
И дальше ублажаешь антисоветчиков: «Коммунисты и демократы ненавидят Христа. Одни гнали церковь Христову явно, другие, сегодня, иезуитски изощренно». Да, коммунисты в иные поры «гнали» церковь, например, когда она в Гражданскую войну решительно встала вкупе с интервентами на сторону свергнутой народом буржуазии, помещиков, их паразитического строя. В тех «гонениях» и видите вы причину того, что «СССР рухнул». Только в этом!
Сия мысль так тешит ваше патриотическое сердце беглого коммуниста, что повторяете ее несколько раз. Например, «один батюшка, — говорите, — высказал мне такую догадку, в которую я верю». А дальше — вовсе не догадка, а как бы реальный факт сообщил безымянный батюшка: «Мы за безбожные власти не молились». Будто бы на литургии в молитве «О Богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея Господу помолимся!» в храмах «повсеместно» выбрасовалось слово «властех». Именно поэтому, ликуете вы, «и слетели безбожные власти». Как же так? Ведь литургию установил сам Христос на тайной вечере, а первые литургии составлены апостолами Иаковом и Марком. Мыслимое ли дело, хитрить и проказничать с литургией? И кому? Самим священнослужителям!
Значит, ни Горбачев и Ельцин, ни Яковлев и Шеварднадзе, ни Рейган и оба Буша ничуть не виноваты в развале страны, — русский патриот Крупин всю эту шарагу оправдал! А всю вину взвалил на безымянных священников.
Но как же так? Ведь и церковь кое-кого «гнала» и сколько лет, и еще как изощренно — вплоть до сожжения, как было с протопопом Аввакумом, главой старообрядцев. И за что? За то лишь, что люди хотели, как прежде, молиться двуперстием. И однако же, несмотря на вопиющую несправедливость и жесткость этого гонения, церковь жива… Здесь замечу: я, коммунист, пригласил отца Михаила, протоиерея из Иванова-Вознесенска на свой недавний юбилейный вечер в ЦДЛ. Он там еще и доброе словцо сказал со сцены. Это почему же я так поступил — из ненависти к Христу?
А известный вам уважаемый отец Дудко говорит: «Я уверен, что в Советское время жажда веры в Бога была сильнее, чем сейчас. Поэтому не надо Советское время называть безбожным… В годы войны русский человек шел на подвиги с открытой к вере душой, даже если он не всегда и понимал свое стремление к вере. Потому и Александр Матросов, и панфиловцы, и летчик Гастелло — это наши русские святые люди, с их помощью Россия обрела свою великую победу, свою Пасху, свое воскрешение».
Можно с этим соглашаться или нет. Я бы лично сказал не о большей жажде веры в Бога в Советское время, а о большей близости к Нему, как символу духовного совершенства. Да, можно и не соглашаться, но в рассуждениях о. Дудко, который знает ведь, что названные им «наши святые» в большинстве своем были коммунисты и комсомольцы — душевная доброта и любовь к людям, ко всем соотечественникам, а у вас, Крупин, — злоба и ненависть. А о. Дудко пронес свои убеждения через тюрьму в те годы, когда вы получали премии, ордена да высокие должности с квартирами в придачу.
Ведь вон как изощряетесь вы в своем антикоммунизме, как бы замешанном на православии. Рассказываете, будто были свидетелем отпевания «одного человека» в одной сельской церкви: «Я спросил, кто усопший. Старушки ответили мне: «Коммуниста хороним, батюшка. Всю жизнь с нами боролся, весь измучился. Пусть хоть на том свете отдохнет».
Думаю, что сей анекдотец рассказал вам, живой классик, кто-то из нехристей. А может, Познер или Сванидзе. Ведь с точки зрения церковно-религиозной тут полная чушь. Во-первых, не могли верующие старушки назвать в церкви какого-то пришельца «батюшкой», когда перед ними их настоящий батюшка. Во-вторых, усопший, судя по всему, был каким-то чрезмерно рьяным деятелем с партбилетом, и очень мало вероятно, чтобы он хотел и его стали бы отпевать в церкви. В-третьих, на отпевание такого человека едва ли пришли бы богомольные старушки. В-четвертых, если человек до самой смерти только и занят был тем, что отравлял людям жизнь, то душа его попадет не в рай, а в ад, где не блаженный отдых, о котором говорят выдуманные старушки, а одни сплошные муки. Настоящие старушки не могли этого не знать.
Так что, верующий писатель Крупин не знает и выдает за правду байку, в которой и персонажи и ситуация высосаны из пальца. Это тем более странно, что ведь вы были немало лет не только орденоносным секретарем Правления Союза писателей СССР, парторгом, но, повторю, по совместительству и преподавателем Духовной академии. Академии!..
С какой злобой говорите вы не только о коммунистах, но о родине в целом: она для вас то ядовитая «змея», то «атомный монстр». Ну, это уж точно в один голос с Новодворской. Или вам с ней неведомо, где настоящий-то монстр, в два глотка проглотивший население Хиросимы и Нагасаки? И тут хотите поставить на одну доску убийц и спасителей. Или не знаете, что «атомные монстры» еще и Англия, Франция, Израиль, Китай, Индия, Пакистан… Нет, вам надо непременно свою родину ткнуть лицом в грязь.
И неудивительно, что с такой легкостью, даже лихостью вы ее похоронили: «Прощай, Россия! Встретимся в раю». Черт с ним, с Владимиром Максимовым, который похоронил родину и на страницах «Советской России» справил «Поминки по России», а потом в «Правде» еще и поставил на могиле «Надгробие для России». Что взять с него, он насквозь профранцузился. Что взять с итальянского похоронщика Кьеза, тоже пропевшего уже нам отходную «Прощай, Россия!» Но вы-то, Крупин, из вятского села Кильмезь…
И с чего взяли вы, что с вашим партбилетом, медалями да орденами, с вашим лицемерием и злобой попадете вместе с Россией в рай?
Да, случались у церкви неприятности и позже, например, при Хрущеве. Так он же был последним коммунистом и первым демократом, предтечей Ельцина. А о Сталине, настоящем коммунисте, на панихиде в день его похорон патриарх Алексий сказал: «Его славные деяния будут жить в веках. Мы же, собравшиеся для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам. Ни один вопрос, с каким бы мы к нему ни обращались, не был им отвергнут; он удовлетворял все наши просьбы. И много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством. Память о нем для нас незабвенна… Наша молитва о почившем будет услышана Господом…» Вот как говорил патриарх о человеке, имя которого писатель-патриот стесняется произнести на людях.
А что ныне? Крупин уверяет: «Авторитет церкви не только высок, но непререкаем. Что сказала церковь, то свято». Лепота!.. Но немало на Руси людей, которые думают так же, как В.Гребенщиков из поселка Столбовая Московской области. Он пишет, что ныне «Антихрист в лице своего воинства, напялившего маску демократов, идет в церковь и крестится там, заманивая в слепую веру — в духовное рабство трудящихся России… Главные организаторы ограбления и порабощения побежали в церковь». Крупин этих главных организаторов величает «братьями во Христе».
А Гребенщиков указывает тем, кто не слеп: «К сожалению, церковь вместо того, чтобы встать на сторону порабощаемых и поднимать их на борьбу за свою свободу, сама обнимается с этим Антихристом… Сотрудничество церкви с такой властью за то, что она (ограбив народ!) строит храмы, бросает ей подачки и подчиняет ее своим эгоистическим целям, превращает в орудие духовного порабощения людей, — разве все это соответствует заповедям Христа?»
И вот что особенно важно запомнить вам, Крупин: «Терпению народа все равно придет конец. И тогда он вспомнит, кто с кем обнимался и сотрудничал в это смутное, трагическое для него время»(Советская Россия, 10.4.04).
Дальше оратор показал себя убежденным противником не только новейших достижений, но и такой вековечной и благотворной потребности, как изучение иностранных языков. Вот полюбуйтесь: «После XX съезда партии русский язык начинал быть (!) в загоне, вдвигался (!) в сознание английский». Это как же он вдвигался? А вот, оказывается «в 1984 году в СССР английский учили более десяти миллионов студентов… (Так что, при этом у них из памяти выдвигали родной язык?), а русский в США учили только 28 тысяч студентов». Господи, и это с трибуны Всемирного собора говорит писатель, и это печатается ныне в писательской газете!
Во-первых, при чем здесь XX съезд? В нашей стране иностранные языки учили всегда — и до съезда, и до войны, и в царское время. Мой отец после окончания реального училища, кажется, неплохо знал немецкий и французский. Я был бы счастлив, если, кроме английского и немецкого, мне вдвигали бы еще французский, итальянский и испанский. Можно лишь радоваться тому, что столько нашей молодежи учили английский, как и другие языки, ибо английский — писатель должен бы знать и это — самый распространенный язык в мире. А американцев можно только пожалеть, что столь немногим из них вдвинули русский, хотя он и не так распространен.
В этой области, увы, паритет с американцами невозможен. А вот в других весьма желателен и даже необходим. Недавно президент Путин сообщил, что в этом году на территории России будет проведено два десятка совместных российско-американских мероприятий. Вот и спросил бы Крупин, как он выражается, «брата во Христе Владимира»: «А сколько пройдет совместных мероприятий на территории США?»
В речи под видом русского патриотизма и православия явлено было миру немало всякого вздора, ярко характеризующего и оратора, а теперь и редактора газеты. Например: «Полет Гагарина был использован для поднятия мощной антицерковной волны. Как иначе — Гагарин Бога не видел в космосе, как тут не усилить разрушение храмов». Кто, когда, где связывал полет Гагарина с делами церкви? Хрущев, что ли? Так ему никакой Гагарин не нужен был для оправдания своего самодурства. Или академик Гинзбург? Так назови его по имени!
Нет, с конкретными именами у Крупина дело обстоит слабо. Он предпочитает выражаться уклончиво: «один человек», «один специалист», «один батюшка», «казанский муфтий», безымянные старушки, безымянная статья безымянного автора и т. п. Так спокойней вкушать блаженство…
Напомню еще раз, что это не статья, а выступление на Всемирном русском соборе. Там наверняка было немало антисоветчиков и ненавистников коммунизма со всего света. В таком обществе неприлично говорить, что коммунисты сумели поставить Россию в ряд с Америкой, а кое в чем — впереди, демократы же мечтают догнать и перегнать Португалию. И оратор доходит даже до того, что приводит слова Сталина об известной фултонской речи Черчилля, но Сталина не называет, — в этом обществе неприлично.
Со страниц «Завтра» Крупин однажды возгласил: «Бушин — лучший критик современности». Но я же коммунист, он знает это, да и по моим писаниям видно. За что же мне, коммунисту, он отвесил такую оголтелую похвалу?
В другой раз встречает меня в Союзе писателей, радостно улыбается, заключает в объятья и лобзает. Коммуниста! Если это для него синоним «демократа», то, вероятно, отлобзавшись со мной, он побежал лобзать Хакамаду и Немцова.
КАК ИЗ ПОЭТА ДЕЛАЛИ ЧУЧЕЛО
С советских времен у нас бытует странная манера — не называть возраст юбиляра, если это женщина. Считается, что так — деликатно, интеллигентно, галантно, импозантно. Между тем сия импозантность нередко порождает недоразумения и споры.
Вот взял я четвертого апреля «Литературную газету», и с первой полосы на меня глянул роскошный портрет поэтессы Беллы Ахмадулиной, сделанный словно бы под «Незнакомку» Крамского, только с еще более впечатляющей широкополой шляпой. Под портретом — восторженный поздравительный текст.
Говорю жене: «У Ахмадулиной юбилей. Надо бы телеграммку отбить». Жена, конечно, первым делом спрашивает: «А сколько ей?» — «Тут не сказано, — отвечаю, — но, по-моему, восемьдесят». — «Да ты что! — восклицает жена. — Я думаю, шестьдесят». — «Как шестьдесят, — говорю, — она же была замужем за Евтушенкой, а тот, поди, ровесник Бориса Ефимова, которому за сто. Во всяком случае, такое впечатление. Сколько себя помню, Евтушенко был всегда и везде. А к тому же, я однажды танцевал с Беллой на юбилейном вечере Литинститута. Она, конечно, была молода, и я тоже, но это так давно, так давно… Вот и Анатолий Салуцкий, давний друг и сосед ее по даче, пишет о знакомстве с ней здесь же в статье, так и названной «По-соседски…»: «Боже мой, как давно это было!» И опять: «Боже мой, как давно это было!.. Белле уже… не знаю сколько». В этот же день и Наталья Дардыкина, видимо, ровесница юбилярши, писала в «МК»: «Не спрашивайте у поэта про возраст. Все врут календари». Дескать, как сказал поэт, «что в возрасте тебе моем».
Право, это довольно странно, ибо сама поэтесса вовсе не избегает точных дат и однажды сказала даже так: «Знаете, моя молодость закончилась в 1968 году», т. е. в тридцать лет. Известно, что многие поэты еще и далеко до тридцати сетовали на то, будто «все миновалось, молодость прошла!», но тут — такая таинственная точность! Ума не приложу, как это объяснить. Да уж не тем ли, что именно в том году Ахмадулину впервые опубликовало антисоветское издательство? Эмигрантский «Посев» выпустил ее книгу «Озноб» и, видимо, этим загубил советскую молодость поэтессы.
Биографического словаря под рукой не оказалось, и нам с женой так и не удалось решить спор о возрасте юбиляра.
Еще несколько лет тому назад в «Литературной России» можно было прочитать, что «стареющие поклонники составляют уже не многомиллионную армию почитателей таланта мэтрессы, а, увы, трепетную сентиментальную горстку. Они с придыханием рассказывают внукам об этой удивительной поэтессе». Не знаю, так ли, но если осталась лишь трепетная горстка, то, судя по публикациям в день юбилея, она даже повысила свою способность трепетать при имени мэтрессы.
В этом легко убедиться, пробежав хотя бы редакционный текст под портретом в «Литгазете» и там же — статью А.Салуцкого. В обоих текстах преобладают речения высокого штиля, хотя, ведь знают же, небось, авторы, что еще Достоевский говаривал: «Высоким стилем можно опошлить все». И вот о стихах как, однако: «восхитительные»… «замечательные»… «ее творения составили славу русской поэзии»… «возвышенная лира»… «вечное и великое слово»… «воздушное слово»… «безумной красоты слово»… «истинные ценители поэзии замирают перед прозрачным явлением ее стихов»… О самой имениннице: «артистичная и воздушная»… «ее позиция всегда была твердой и ясной»… «внутренний пыл и сила натуры сохранились»… «великая поэтесса»… «воплощенное вдохновение»… «она творит поэзию»… «великий поэт»… «исполинский поэтический рост»… «она была и остается символом своего времени»…
Вот даже как: «была и остается»! Прибегли к железной сталинской формулировочке. Помните? «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим…». И притом заметьте, вождь ничего не говорил о воздушности или прозрачности поэта, о замирании, содрогании или трепыхании читателей перед его стихами. В этот же день по НТВ было сказано еще и так: «Мы говорим «Белла» — подразумевает «Ахмадулина». Ну, это плоская вариация на известную тему опять же из Маяковского: «Мы говорим «Ленин» — подразумевает «партия».
Гораздо содержательней рулады, например, помянутой Натальи Дардыкиной, заслуженной ветеранши «МК». Что она подразумевает, когда говорит «Ахмадулина»? А вот что: «томление по идеалу»… «волшебное предчувствие творчества»… «одинокую флейту»… «ночное одиночество в овраге»… «ключ, бьющий из глубин»… А еще Дардыкиной видится тут «восходящее к небу горло»… «бурлящая пламенная страсть»… «огонь и пламень»… «магма»… «голос, покоривший все земное пространство»… Все!.. Кроме того, товарищ Дардыкина уверена, что «имя Ахмадулиной украшает мировой Парнас»… «Белла — сама любовь»… «ее вдохновляет даже столб у дороги»… И наконец: «почетный член Американской академии искусств», что, разумеется, гораздо выше мирового Парнаса и любого столба. Между прочим, ее помянутый первый муж — увы, давно застывшая магма — и Андрей Вознесенский тоже члены этой заморской академии, но великая поэтесса почему-то уже «перестала читать» великих собратьев по академии.
Что ж, приведенные похвалы вполне естественны. Даже если к ним присовокупить и то, что не мог в этот день на торжестве в греческом зале Музея изящных искусств им. Пушкина не сказать в присущем ему изысканном стиле еще и Михаил Швыдкой, известный руководитель известного агентства: «Бэлла! Вы — феномен, равного которому сегодня не существует. Дышать с вами одним воздухом — счастье!» Ну совершенно, как известный персонаж Чехова: «Мадам! Я такие чувства чувствую, каких вы никогда не чувствовали. Позвольте вас чмокнуть!» А несравненный Зураб Церетели, кажется, от имени Зурабова здесь же, в греческом зале вручил виновнице всей суматохи еще и золотую медаль Петра Великого.
Что ж, если человек при столь очевидной воздушности и прозрачности дожил пусть только до шестидесяти да еще и стихи сочиняет, почему не похвалить даже и так. Правда, кое-что тут не очень стыкуется, например, «огонь, пламень, магма» и — «одинокая флейта». Но это что! Вот еще какие нестыковочки ошарашивали в день юбилея: «Стараниями Ахмадулиной открыт памятник Марине Цветаевой. Участвовала она и в создании памятника убитому на станции «Менделеевская» псу» (В.Шохина. «Независимая газета»). И представьте себе, мадам Шохина обожает поэзию.
А что мы услышали в этот день еще и по телеканалу «Культура»! И от кого! Из каких вещих уст! Там целый час извергали свои восторги и нежности по адресу «символа нашего времени» прославленные мультилауреаты и суперорденоносцы, академики, профессора, доктора, президенты достойнейших устроений, попечители благороднейших институтов, обличители отвратительнейших систем, члены ПЕН-клубов, редсоветов и редколлегий, председатели и секретари…. Словом, цвет нации.
Взять, допустим, Василия Аксенова. Он 24 года был (и сейчас, говорит, остаюсь) профессором русской литературы (а, может, и русской ненормативной лексики?) пяти университетов США. Он состоит членом семи ПЕН-клубов: США, Германии, Франции, Швеции, Дании, кажется, Гваделупы и даже России. Семи! «Один в четырех каретах поеду!» — кричал купец в пьесе Островского. Как он скромен по сравнению с Аксеновым.
Кстати, а что такое ПЕН-клуб, ПЕН-центр? Ну, penn, известное дело, на латинском означает перо, крыло. Так что, это клуб собратьев по перу или по полету? Кого туда принимают? В СССР ПЕН-центр был создан в 1989 году, его президентом был избран аксакал пера Даниил Александрович Гранин, но этот ПЕН почему-то вскоре развалился. Через недолгое время создали новый русский ПЕН, президентом избрали ныне покойного Анатолия Наумовича Рыбакова, тоже аксакала полета, вице-президентами — доктора юридических наук и лауреата премии «Литературной газеты», где он член редсовета, А.Ваксберга, члена Европейской (?) академии И.Виноградова, лауреата премии имени Шагинян очеркиста А.Стреляного, кого-то еще. Но почему там нет никого из моих приятелей и даже знакомых? Закрадывается нехорошая мысль: может, ПЕН это Писатели Единой Национальности? Впрочем, оставим это…
Вернемся к участникам телеторжества. Вот Битов Андрей? О нем пишут: «писатель-индивидуалист… он вообще порой не замечает окружающего». Некоторые уверяют, что, как один его персонаж, он даже «игнорирует внешний мир». Но это, правда, не помешало ему еще в юные годы заметить Союз писателей, стать его членом и не проигнорировать там орден Знак Почета, потом — заметить ПЕН-центр и не проигнорировать там должность его президента. Пишут также: «Пушкин является для Битова абсолютным ориентиром в жизни и литературе». Но такая ориентация не преградила ему путь к множеству должностей и премий, кои Пушкину, тщетно мечтавшему обрести всего лишь «покой и волю», даже не снились, например, — путь к Пушкинской премии, которую ныне выдают в Германии туманной. Как помните, оттуда один пушкинский герой
Что кудри! Теперь в виде Пушкинской премии оттуда везут марки или доллары…
Я уж не говорю о Владимире Войновиче и Евгении Попове, тоже активнейших участниках юбилейного телепиршества, — всех не перечислишь. А ведь еще были обещаны в рекламе сама Майя Плисецкая и сам Эльдар Рязанов. Не хватало разве что только Абрамовича. Но те двое, видимо, сообразили, что это уже был бы некоторый перебор, и не явились. Да, да, цвет нации, причем — благоуханный цвет. А ведь еще, словно черт из табакерки, возникал и Олег Табаков. Помните, как Нина Заречная объяснилась Тригорину: «Если вам понадобится моя жизнь, — придите и возьмите ее». Ну, на это Табаков не отважился, но объявил о готовности стать донором: «Если, Белла, тебе потребуется моя кровь, можешь рассчитывать». Только приходи со своим шприцем.
И вот что мы услышали в этой передаче из уст уже не пенсионерки Дардыкиной, не начинающего романиста Салуцкого, не газетчицы Шохиной, не киргиза Швыдкого или кого-то еще из трепетной горстки, а главным образом — из уст вышеназванных вопиющих корифеев. Слушайте: «уникальный дар»… «несравненна»… «грациозна»… «изысканность и утонченность»… «весенний сад поэзии»…. «золотой фонд русской литературы»… «хрустальное перо»… «наследница Лермонтова»… «воплощение поэзии»… «неземной язык»… «ее стихи завораживают».. «ее слушают с трепетом и придыханием»… «возвышенная отрешенность»… «великий человек»… «гений»… «один из самых мощных гениев»… «многогранное чудо, красавица с такой шеей»… «девушка неземной красоты»… «божественная женщина»… «Мэрилин Монро»… «могучая кучка»… «озарения от Бога»… «небесный гость»… Словом, «по небу полуночи ангел летел…»
Недавно Александр Байгушев, писатель совершенно иного направления, чем Аксенов или Войнович, в таком же возвышенном стиле писал о Валентине Сорокине, о поэте совершенно иной конституции, чем Ахмадулина: «золотой фонд»… «наследник Некрасова»… «гений»… «мы рыдали, слушая его стихи»… «соперник Блока»… «собрат Маяковского»… «надо благодарить Бога за такой подарок»… «небывалый гений» и т. п. Что это? Глобализация в литературе…
Но — «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Поэтому я тоже хотел бы в честь божественной женщины сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб, но кое-что меня все-таки несколько озадачивает. Во-первых, осыпая «Мэрилин Монро» бриллиантами элоквенции, никто почему-то в подтверждение их доброкачественности не прочитал ни одного ее стихотворения, как и Байгушев. В чем дело? Почему? Аксенов ограничился чтением дарственной надписи поэтессы. А я, например, не называя Ахмадулину ни «небесным гостем», ни «могучей кучкой», знаю наизусть некоторые ее стихи. Как можно не запомнить, например, слова антиквара современной даме, зашедшей поглазеть в его магазин:
Или вот это:
Прекрасно!.. Однако же, ничего не цитируя, псаломщики бездоказательно и безоговорочно нахваливают «неземной язык» Ахмадулиной. Передача закончилась романсом на ее стихи:
Уместно ли тут это слово? Ну какой русский скажет: «Я обязуюсь тебя любить»? И вообще, о какой любви речь, коли — прощай навеки?
Что за степени безумства? И сколько их — первая, вторая, третья? Кроме того, почему «или»? Ведь сходить с ума и «восходить к безумству» это одно и то же. Да еще и к безумству не «восходят», а наоборот — впадают в безумство.
Есть у меня сомнения и совсем иного рода. Взять такой факт: при поступлении в Литературный институт Ахмадулина, как мы узнали, представила рекомендацию Ильи Сельвинского, известного и влиятельного тогда поэта, работавшего в институте. Как это увязать с возвышенной отрешенностью и изысканной утонченностью? Ведь в отличие, допустим, от вступления в ВКП(б) тут никакой рекомендации не требовалось. Когда мы поступали в этот же институт в 1946 году, нам никому и в голову не пришло заблаговременно запастись такой вот пробивной бумажкой. А ведь ей было всего семнадцать невинных лет, но уже какая прозорливость! Нам же, пришедшим с фронта, шел третий десяток, некоторым было и под тридцать…
Несколько смущает меня и обилие премий. О.Чучков писал в «Литературной России»: «Я очень люблю стихи Б.Ахмадулиной. Она большой поэт. Но это не значит, что надо каждый год награждать ее то орденом, то премией». И далее следовал длинный перечень наград от советского ордена Дружба народов (1984) до ельцинского ордена «За заслуги перед отечеством» (1997), от Государственных премий СССР (1989) и России (2005) до итальянских премий «Носсиде» и «Брианца» (1994).
Заканчивал автор так: «Что, Ахмадулина каждый год выдает по гениальной книге? Или нет других писателей, достойных высоких наград?» И шел еще один перечень: Леонид Бородин, Юнна Мориц, Анатолий Ким, Валерий Попов, Михаил Кураев…
Если перед нами «неземной гость», то, может быть, эти премии и награды или хотя бы часть их только числятся за ней, а она ничего и не получала или отдала на памятник собаке? В самом деле, в 2001 году корреспонденту той же «ЛР» писательница доверительно сообщила: «Я абсолютно нищий человек… Я выжила молитвами людей» (10.8.01. № 32). И тут же присовокупила, что она на 200-летнем юбилее Пушкина плакала от любви к гению. И предсказала: «А то, что над моим именем будут плакать — это я знаю». Видимо, имелся в виду тоже 200-летний юбилей, т. е. 2137 год. Действительно, за Ахмадулину молятся. Я сам слыхал, как тут у нас около метро «Сокол» во Всехсвятской церкви молилась старушка в пенсне: «Боже милостивый, спаси, сохрани и помилуй Беллу-троеручицу!..» Когда она кончила молитву, я поинтересовался: почему троеручица? «Да как же, — говорит, — в одной руке у нее, бедняжки, советский орден, в другой у страдалицы — антисоветский, а третья рука внезапно выросла для итальянских премий». Мне возразить было нечего.
Должно быть, эти газетные признания и пророчества Ахмадулиной так проняли членов Комитета по премиям во главе с президентом (кстати, сама Белла Ахатовна — член этого Комитета), что вскоре они отвалили ей премию небывалого у нас размера. Римма Казакова недавно заметила по этому поводу: «Дали Ахмадулиной премию в 5 миллионов рублей. Я рада за Беллу, но давать такую большую премию в одни руки — это безобразие!» (ЛР № 17 07). Похоже на то, что Римма Федоровна не одна так думает. Тем более, как она тут же сказала, «Белла и ее муж Борис Мессерер просили помочь им уехать в Америку». И она как секретарь Правления Союза писателей СССР обещала им помочь при одном условии: «что они не станут за рубежом поливать грязью советскую власть». Судя по всему, такое условие супруги принять не могли. Остались. И уж не для того ли, чтобы надежно удержать Ахмадулину в России и сберечь сей бриллиант для родной культуры, отвалили ей такую премию?
Вручение происходило в огромном кремлевском зале, и думаю, что никто из множества присутствующих, начиная с президента, не знали ни единого стишка лауреатки. Видимо, она догадывалась об этом и, желая восполнить пробел в эстетическом воспитании трудящихся Кремля, закатила с трибуны что-то вроде поэмы, о которой можно сказать словами классика: «утомительно и длинно, как Доронин».
Мне тоже, между прочим, не так давно вручили премию в размере 25 тысяч целковых. От радости и я не удержался, позволил себе прочитать стишок «Мое время». Но всего-то в двадцать строчек:
Что тут непонятно? Думаю, двадцать-то строк простительно. Тем более, что премию у меня конфисковали домушники. А Анатолий Салуцкий, оценивающий поэзию в рублях, ядовито и торжествующе заметил о процедуре в Кремле: «Премия показала, кто есть кто на самом деле». Вдохновенный питомец муз, а какой отменный образец верноподданности: нет ничего выше оценки президента!.. И то сказать: 5 000 000: 25 000 = 200. Кто-то талантливей кого-то в 200 раз!
Никакого ответа на мои недоумения я в юбилейных статьях и телепередачах не нашел. Более того, участники аксеновской посиделки, нарисовав эфирный образ поэтессы, стали рассказывать еще и о ее бесстрашии, несгибаемости в борьбе за правду, в защите угнетенных, что тоже было большой новостью даже и для А.Салуцкого, который, будучи другом-соседом, уверен, что «на порожистом перекате русской истории в начале девяностых Ахмадулина, пожалуй, единственная из «громких имен» шестидесятых годов не «отметилась» шумными политическими криками». Нет, услышали мы теперь, «отмечалась», да еще какими «криками» и громче всего — именно в начале 90-х, а именно — в 1993-м.
Тихо!.. Внимайте: «Эта женщина совершила множество мужественных поступков. Она снова и снова демонстрировала смелость на грани безумия». И тут же примеры: «Она не боялась говорить о Троцком, когда того уже выгнали из страны». Это не на грани, а уже за гранью безумия, но не Ахмадулиной, а оратора. Судя по всему, он или думает, что Ахмадулиной сто лет, или не знает, что Троцкого выставили из страны почти за десять лет до рождения Беллочки. И «говорили», читали тогда о Троцком миллионы, хотя бы уж только те, кто штудировал «Краткий курс истории партии», сочинения Ленина и Сталина.
Дальше: «Она открыто демонстрировала свою связь с академиком Сахаровым». Это я оставляю без комментариев, пусть лучше Елена Боннэр.
А кого же именно из угнетенных защищала Ахмадулина? Нам говорят: Солженицына! Может быть, но вот странно. В мае 1967 года 80 писателей (в том числе автор этих строк) обратились в президиум своего IV Съезда с предложением выслушать на Съезде Солженицына (Слово пробивает себе дорогу. М. 1998. С. 217). Ахмадулина широко печатается, была уже пять лет членом Союза, но подписи ее под этим дымившимся тогда письмецом нет. Как же она его защищала? Загадка! Впрочем, там нет подписи и Андрея Битова, ныне члена Общества Достоевского.
А еще кого защищала бесстрашная Белла? Нам говорят: Аксенова! Да от кого же надо было защищать милого Васю? Он печатался напропалую огромными тиражами, жил весьма не бедно и не очень скучно, ушел от молодой прекрасной Киры, примкнул к немолодой, но влекущей Майе, вдове Героя Труда и четырехкратного Сталинского лауреата знаменитого Романа Кармена, у которого, говорят, в США лежали большие деньги за 20-серийную киноэпопею «Неизвестная война» («Великая Отечественная»), созданную под его руководством по заказу компании «Эр тайм интернэшнл». А в 1980 году, заявив, что ему все обрыдло, он выходит из Союза писателей и с новой перспективной женой укатил в Америку работать профессором. Его там и приняли за профессора, как у нас всех французов, в конце XVIII века бежавших от революции в Россию, принимали за Вольтеров. Но, как пишет живущий в США Александр Межиров,
Куда? Да к нам же. Вернее, не ушла, а вернулась в образе Коротича, Евтушенко и Аксенова. Где еще эти люди для решения своих проблем найдут место более злачное и надежное?
Сейчас на вопрос, почему он покинул США, которые четверть века так обожал, Аксенов отвечает: «По той же причине, по которой уехал из СССР. В США перестали меня издавать. Они вычистили всех авторов, которые приносят им мало доходов» (Российская газета. 13 апреля). Разумеется, так. Кому вы теперь там нужны? Содержать антисоветчиков за свой счет американцам теперь нет никакого резона, их бывшие любимцы получили полную свободу деятельности в самой России. Но как характерно! Где издают, где гонорар, там и родина.
Между прочим, именно в те годы я тоже целых восемь лет, с 1979-го по 1987-й, не мог напечатать ни единой новой статьи. И что ж это тогда не втемяшилось мне бежать в Америку или Гваделупу работать профессором?
Но не о защите ли Ахмадулиной своих друзей пишет, однако, все тот же неисчерпаемый Салуцкий: она «не без вызова тогдашним порядкам дала своему пуделю кличку Вося — в честь Вовы Войновича и Васи Аксенова»? Да, видимо, это и есть «смелость на грани безумия». Представьте, услышал бы случайно кто-то из КГБ, как Ахмадулина кличет своего пуделька: «Вося! Вося!..» — сразу все понял бы и загремела бы безумная вольтерьянка Бог знает куда…
А какие еще доблести числятся за ней? Как же! «Ахмадулина не боялась дружить с Параджановым!» Ну и что? 85-летняя Лиля Брик тоже не боялась, дружила. Да еще как, говорят!
И такая безумная храбрость сопровождалась, оказывается, еще и приступами отчаянного самозабвения: «Сама непечатаемая (именно так и сказано! —
Битов сказал: «Она всегда умела поставить себя против власти». Но Аксенов его опроверг: «Эту власть она просто не замечала». Действительно, если не замечала, не видела, то как же могла ставить себя против невидимого? Однако факты опровергают и того мэтра и другого: у себя дома Ахмадулина, возможно, и не замечала власть, но как могла не замечать, когда надо было идти получить премию или орденок, бесплатную квартирку, по выражению «ЛР», в «элитном доме» или бесплатную дачу в Переделкино? Я склонен думать, что тогда божественная женщина прекрасно замечала эту ненавистную власть. Может, очень даже замечала! Не исключаю, что назубок знала все нужные имена, адресочки и телефончики. С годами ее известная нам прозорливость юных лет не могла не возрасти.
Много и проникновенно говорили с экрана о мужестве и несгибаемости, явленных Ахмадулиной и ее друзьями в истории с антисоветским альманахом «Метрополь». Среди всего, что там было, сказал Аксенов, самым антисоветским надо признать рассказ Беллы «Многие собаки и собака», но антисоветское шило она своими изящными пальчиками так тщательно упрятала в мешке, что его никто не заметил. Тут на помощь самозабвенному бесстрашию пришло уникальное мастерство. Словом, залепила оплеуху, которую никто не ощутил. Нечто вроде пуделя, названного в честь Васи и Вовы с целью сокрушить советскую власть.
Но главное в другом. 23 участника альманаха поклялись на крови, что если хоть один из них будет как-то наказан, то все остальные гордо и гневно покинут Союз писателей, как некогда Короленко и Чехов вышли из Академии Наук в знак протеста и товарищества с Горьким, избрание которого в академию великомученик Николай не утвердил.
И вот Виктора Ерофеева, зачинщика альманаха, и Евгения Попова исключили из Союза. И что ж воспоследовало? «Никто не писал покаянку!» — гордо заявил Попов. Ну, правильно, только исключенные, как признается сам закоперщик, недолго мешкая, обратились в Союз писателей с письменной просьбой вернуть им драгоценное членство. Надо полагать, в их заявлениях были какие-то слова о своей ошибке, какое-то сожаление, печаль, — иначе на что рассчитывать? Увы, ни того, ни другого вольнодумца тогда не восстановили. Ерофеев уверяет: только потому, что накануне начальник Генерального штаба позвонил Феликсу Кузнецову и доложил: «Завтра наши войска вступят в Афганистан». «Ах, так! — подумал Феликс, — чего ж теперь стесняться с этой литературной шпаной!» И не восстановили.
И что же остальные 21? Хлопнули они дубовой дверью Союза? Ерофеев рассказывает об этом: «Помня, как в разгар драки (ну уж — драка! —
В октябре 1987 года восстановили в Союзе С.Липкина, но почему-то тянули дело с И.Лиснянской. Мы были тогда соседями по даче, я все знал и направил прочувствованное письмо секретарю Правления Юрию Верченко, настаивая и на ее скорейшем восстановлении. Я напомнил эпизод Парижской коммуны, описанный Гюго. Версальцы схватили юного коммунара, мальчишку, и приговорили к расстрелу. Он попросил отпустить его проститься с матерью. Его отпустили и не ждали больше, а он в назначенный час вернулся. Я писал, что вот так сдержала свое слово и Лиснянская… Не знаю, сыграло ли это роль, но в 1988 году восстановили и ее. Может быть, хлопотали и Ахмадулина с Битовым, и Вознесенский с Искандером? Не слышал.
Но пение псалмов продолжается. Нам говорят: и вот это небесное создание всю жизнь с юных лет подвергалось гонениям, преследованиям, экзекуциям. Как так? За что? Кто посмел? «В 1959 году за защиту Пастернака ее выгнали из института». Странно. Ведь история с Пастернаком была раньше. «Выгнали под предлогом неуспеваемости по главному предмету — истории марксизма-ленинизма». Ну, это еще удивительней. Во-первых, такого предмета — «истории марксизма-ленинизма» — не было. Во-вторых, марксизм-ленинизм изучали на первом курсе, а в 1959 году Одинокая Флейта была уже на четвертом, и никакого марксизма там не было.
А если ее и исключали из института, то очень быстро вернули обратно: она окончила его в 1960 году, когда ей было, как и полагается, 23 года и даже получила «красный диплом». О чем же звон? Да и мало ли кого исключали на Руси! Можно выстроить длинный ряд больших людей от Белинского до Ленина, но никто из них, кроме Бенедикта Сарнова, не изображал себя жертвой истории марксизма и не канючил по этому поводу, тем более — спустя полвека по телевидению. Однако точно ли, что при таком конфликте с «главным предметом» ей выдали именно красный диплом? Сомнительно…
Но слушайте еще: «И она вошла в нерекомендованные черные списки!.. В издательствах рассыпали ее уже набранные книги!» Хорош был где-то закон, по которому лжецам отрезали язык. Ну назови, трепло, хоть одно издательство, хоть одну рассыпанную книгу, хоть один выброшенный стишок в газете.
Аксенов говорит: «Вот в одном стихотворении у нее цензура выбросила строфу из-за того, что там упоминался царь Соломон». Ну, это ты расскажи Восе. А мы с царем Соломоном знаем, что поэты частенько и сами выбрасывают и строфы и целые главы, а то и книги сжигают. На месте автора я из сострадания к потомству в свое время сжег бы все три тома телемахиды «Московская сага», написанной в Гваделупе. А вот хотя бы знаменитое стихотворение Ахматовой «Мне голос был…». Первоначально оно начиналось строками:
Поделиться книгой: