Помоги проекту - поделись книгой:
И какой же цензор выбросил первые четыре строки? Ахматова.
А Войнович гневно воскликнул: «Однажды в Иваново на вокзале Ахмадулина была арестована!» Да за что же — «Архипелаг ГУЛАГ» вслух читала на платформе? Или шумела «Верните в Союз писателей Лиснянскую!» Нет, оказывается, была в нетрезвом виде. Ах, Войнович, как рискованно об этом вспоминать! Ведь кое-кто еще помнит, какова была порой Белла Ахатовна, оказавшись в помянутом выше экстремальном виде. И не арест это называется, а всего лишь задержание, к тому же весьма кратковременное. Различие между этими словами и понятиями следует знать писателю, тем паче такому, которого КГБ запугивало папиросами «Беломорканал» и тщетно травило в «Метрополе» зеленым чаем крепкой заварки и который многие годы ожидал задержания, потом — ареста, но, так и не дождавшись, разочарованно покинул любимую родину.
Но что там цензура! Даже «для упоминания имени Ахмадулиной требовалось мужество». И на это мог отважиться только такой бесстрашный леопард, как Эльдар Рязанов в фильме «С легким паром». Мало того, оказывается, «Союз писателей предложил исключить Ахмадулину не только из своего Союза, но и из Советского». Это кто ж так зверствовал — уж не Михалков ли, не Бондарев ли? К ответу их немедленно, пока не улизнули!
Александр Бобров пишет в «Советской России»: «Юбилей умудрились представить по всем телеканалам как итог невыносимой жизни, сплошных преследований и козней властей… Когда я пришел работать в «Литературную Россию», то сразу попросил у Беллы Ахатовны подборку, и ее спокойно напечатали. Когда стал заведовать редакцией поэзии в «Советском писателе», то немедленно попросил у нее книгу новых стихов, и сборник был напечатан вне очереди». Вот как даже — сразу! немедленно! вне очереди! Да она и сама в этот день сказала: «Доброта сопутствовала мне всю жизнь».
Услышали мы с экрана и такое: «Она выстраивала свою судьбу с ахматовской самоотверженностью». Как раз сопоставление этих двух судеб и обнажает истину до дня. Оно-то и побудило меня, выражаясь по-старинному, взяться за перо.
Ахматову не печатали долгие годы, стихи — почти двадцать лет, с 1922 до 1940-го. А был ли у Ахмадулиной хоть один такой годик? Ахматова за всю жизнь не получила на родине ни единой награды, и только уже под восемьдесят, незадолго до смерти, в Италии почтили ее премией «Этна-Таормина» да в Англии присвоили ученую степень почетного доктора Оксфорда. Вот и предстала бы «Мэрилин Монро» перед ее скорбной тенью во всем блеске своих медалей, премий, званий и должностей вплоть до зурабовской медали Петра Великого и члена Комитета по Государственным премиям при президенте.
Да в книгах ли, в наградах ли только дело! В 1921 году расстреляли Гумилева. Ахматова была уже замужем за другим, но расстрелянный оставался отцом ее сына. Потом и сына и другого мужа арестовывали и ссылали. Кто из мужей Ахмадулиной был расстрелян — Евтушенко? Кто оказался на нарах — Нагибин? Кого сослали в Магадан — Геннадия Мамлина?.. А из гонений и критики что сама Ахмадулина видела страшнее статьи Бенедикта Сарнова «Привычка ставить слово после слова» в «Новом мире» № 12 70? Эту статейку можно сравнить с докладом Жданова, с постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»?
Юрий Нагибин в дневнике, вышедшем уже после его смерти, записал 3 сентября 1973 года весьма пикантную сцену. В ресторане ЦДЛ его пригласили за свой стол Евтушенко, Ахмадулина и ее новый «малолетний супруг» Эльдар, двадцатилетний сын известного балкарского поэта Кайсына Кулиева (ей шел уже 37-й). Нагибин подошел, сел. Таким образом за одним столом вокруг Ахмадулиной сконцентрировались сразу три ее мужа — позавчерашний, вчерашний и нынешний. Отменно! Вот бы еще сюда завтрашнего да послезавтрашнего …
«Ахмадулина решила отметить мое появление тостом дружбы, — продолжал Нагибин.
— Господа! — воскликнула она с бокалом в руке. — Я пью за Юру!..
— Сядь, Беллочка. Я не люблю, когда ты стоишь, — прервал Евтушенко, испуганный, что Ахмадулина скажет что-то хорошее обо мне…
— Нет, Женя, я должна стоять, когда говорю тост. Да, Юра, о тебе все говорят: халтурщик, киношник. А я говорю, нет, вы не знаете Юры, он — прекрасен!»
А прекрасный Юра потом написал: «Ахмадулина недобра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше, чем Женька, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лед, она никого не любит, кроме — не себя даже — а производимого ею впечатления. Они оба с Женей — на вынос, никакой серьезной и сосредоточенной внутренней жизни. Я долго думал, что в Жене есть какая-то доброта при всей его самовлюбленности, позерстве, ломании, тщеславии. Какое там! Он весь пропитан злобой. С какой низкой яростью говорил он о добродушном Роберте Рождественском. Он и Вознесенского ненавидит… Жуткое впечатление осталось у меня от этого застолья» (с. 272).
Конечно, прочитать такое о себе и своем первом избраннике в дневнике человека, который знал обоих как облупленных, очень неприятно. Но может это сравниться с настоящим, а не телевизионным исключением Ахматовой из Союза писателей вместе с Михаилом Зощенко?
И при всем этом Анна Андреевна и в старости могла повторить свои давние стихи:
А сейчас она с новой силой твердила бы:
А есть ли в стихах Ахмадулиной слово «Россия»? Анна Андреевна имела право сказать:
Это могли бы повторить кое в чем с иным, но тоже веским правом Ольга Берггольц, Юлия Друнина, Маргарита Алигер, Рита Агашина… А как могла бы отозваться на это их сестрица Ахмадулина? Разве что так:
Борис Мессерер уверял сейчас: «Необходимость верности чувству правды — главная черта Беллы». То же и Войнович: «Она мгновенно чувствует любую фальшь». Прекрасно.
Но во что же вы превратили ее юбилей? Вываляли в липкой патоке похвал, потом — в павлиньих перьях высокопарности и выставили, как чучело, на посмешище. И как она, болезная, все это вытерпела, как пережила!.. По напыщенности, слезливости и фальши это было словно генеральная репетиция похорон Ельцина, состоявшихся через две недели.
Василий Аксенов упомянул в передаче стихотворение «Маленький самолет», но как-то невнятно, я не понял, что он хотел сказать. Яснее говорила об этом стихотворении сама Ахмадулина в одном интервью: «Я сочиняю даже во сне. Во сне родилось стихотворение «Маленький самолет», совершенно безгрешное… Тогда толком и не знала, что же мне приснилось. Сейчас я начинаю понимать этот сон: начало войны, бомбежка, но сердце ребенка все же сильнее войн, жалостливее и сострадательнее. Когда люди закричали: «Ура! Подбили!», у меня сжалось все внутри. Это было сильное впечатление. Поэтому и финал стихотворения был таким: «Пускай мой добрый странный сон хранит тебя, о самолетик!» («ЛР», 10.8.01). Ей нравится, видите ли, в данной ситуации роль ангела-хранителя немецкого бомбовоза.
Ну, ребенок есть ребенок. Ахмадулиной шел пятый год. Над Москвой, большей частью на подступах к ней было сбито 1392 немецких самолета (ВОВ, энциклопедия. М., 1985. С. 589). И девочка, если бы видела, 1392 раза могла бы переживать не за родной город, не за разрушенные и сгоревшие дома, не за погибших сограждан (а их было около 2 тысяч), а за все эти бедные самолетики, так ловко бросающие бомбочки… Да, ребенок есть ребенок, существо безгрешное, но стихотворение-то написала взрослая женщина, знающая что такое эти самолеты. Да, над снами не властны и взрослые, но в их власти рассказывать свои сны другим или нет, писать по их «мотивам» сочинения или не писать, печатать то, что написано во сне, или не печатать. Взрослые люди, а уж тем более писатели да еще «небесные гости» должны понимать, что бывают сны, как и некоторые факты, реальные знания, которыми не следует делиться ни с кем, их можно только унести с собой в могилу.
Откровенно говоря, мне сомнителен этот рассказ о детских чувствах. Как могла Ахмадулина видеть немецкий самолет? Семья жила на улице Разина, в центре Москвы. И как могло случиться, что во время налета ее мать, майор НКВД, и отец, высокопоставленный чиновник, не укрылись с дочкой в бомбоубежище или в метро, которое недалеко? Я помню немецкие налеты. Было всем известно, куда попадали бомбы — в здание ЦК (там погиб драматург Александр Афиногенов), в Большой театр, в Вахтанговский, в писательский дом, что в Лаврушинском переулке (была повреждена квартира Ильи Эренбурга), в Щербаковский универмаг, в дом, что в Телеграфном переулке, где жила трехлетняя девочка, через семнадцать лет ставшая моей женой… Но я ни разу не видел, как сбивали немцев, должно быть, потому что это происходило, повторю, главным образом на западных подступах к Москве, а я жил на восточной окраине — в Измайлове. К тому же, ведь за все время в налетах участвовало около 8 тысяч машин, а прорвались к городу только 229, т. е. 2,8 %. Однако чего в жизни не бывает. Допустим, Ахмадулина все-таки видела. Но и тогда мне сомнительно: ведь дети очень чутко улавливают и поддаются состоянию взрослых — радости, страху, панике… А вот она одна даже в той ситуации не поддалась и даже чувствовала нечто противоположное всем? Очень сомнительно.
Тогда зачем же написала стишок и с какой целью, спустя много лет, стала разъяснять его случайному незнакомому корреспонденту. А вот именно затем: посмотрите, какая я необыкновенная, своеобычная, какое я многогранное чудо, над моим именем будут плакать… Зачем еще можно так растелешаться?
Этот «Маленький самолет» Ахмадулина посвятила своему другу Окуджаве, а тот ей — «Надежды маленький оркестрик». Обменялись маленькими презентами. И выходит, поэтесса угодила в точку. Ведь Окуджава говорил: «На войне я был фашистом, потому что защищал Сталина». А Виктор Ерофеев рассказывает, что когда Сталин умер, Окуджава сказал: «Это был мой самый счастливый день в жизни». Позже счастливым днем его жизни был день расстрела Дома Советов. Корреспонденту газеты «Подмосковье» он сказал: «Я смотрел это как финал детективного фильма — с наслаждением».
В свою очередь, Ерофеев признается: «Я пришел в полный восторг от хунты Пиночета. Мне было приятно, что президента Альенде убили. Мне было радостно…» По свидетельству поэта Бориса Куликова, Виктор Астафьев однажды сказал: «День смерти Шолохова будет счастливейшим для меня днем». Вот она, эстафета демократии и либерализма…
А как на фронте мы встретили известие о смерти Гитлера, Геббельса и Гиммлера? Да никак. По воспоминаниям маршала Жукова, когда он сообщил Сталину о самоубийстве Гитлера, Сталин сказал: «Доигрался подлец». Только и всего, никаких восторгов. Таким и было наше общее отношение. Как позже — и к известию о казни большинства подсудимых на Нюрнбергском процессе. Как и теперь — при известии о смерти Ельцина, которого мы ненавидели сильней, чем Гитлера. А тут — Альенде ничего не сделал плохого ни лично Ерофееву, ни его стране, Ерофеев и не знает его, но — ликует при известии о его убийстве! Таковы светочи демократии…
И ведь это еще не все.
3 октября 1993 года Ельцин расстрелял народ у телецентра в Останкино, 4-го — у Дома Советов и в самом Доме, — многие сотни убитых, а 5-го в «Известиях» под заголовком «Писатели требуют от правительства решительных действий» было напечатано письмо 42 в основном московских и ленинградских писателей, получившее в литературном обиходе название «Раздавите гадину»! Его авторы со страниц одной из самых многотиражных газет взывали к властям: «Хватить говорить! Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей демократии?.. Хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии зависела от кучки идеологических пройдох и политических авантюристов».
И далее перечислялись меры, которые президент Ельцин и правительство должны предпринять незамедлительно. Тут преобладал лексикон святой инквизиции: «отстранить»… «приостановить»… «признать нелегитимным»… «закрыть»… «распустить»… «выявить и разогнать» и т. п. В частности, гуманисты и либералы требовали во имя демократии закрыть газеты «Правда», «Советская Россия», «Литературная Россия», «День»…
И под этим текстом, Анатолий Салуцкий, хрустальным перышком изящно вывела свою подпись и твоя благополучно здравствующая великая дачная соседка, сочинительница стишка «Маленький самолет», ей было уже не пять годочков, а подбиралось под шестьдесят. Тут расписался и автор трогательной песенки про «надежды маленький оркестрик под управлением любви»…
И еще сорок подписей: «А.Адамович (умер), А.Ананьев (умер), А.Анфиногенов, Г.Бакланов, З.Балаян (?), Т.Бек (умерла), А.Борщаговский (умер), Василь Быков (умер), Борис Васильев (жив), А.Гельман (отец Марата Гельмана), Д.Гранин, Ю.Давыдов (умер), Д. Данин (умер), А.Дементьев (лечится в Израиле), М.Дудин (умер), пародист А.Иванов (умер), Э.Иодковский (умер), Р.Казакова (овдовела), С.Каледин, Ю.Карякин, Я.Костюковский, Т.Кузовлева (овдовела), А.Кушнер, Ю.Левитанский (умер), Д.Лихачев (умер), Ю.Нагибин (умер), А.Нуйкин (жив?), В.Оскоцкий, Г.Поженян (умер), А.Приставкин, Л.Разгон (умер), А.Рекемчук, Р.Рождественский (умер), Владимир Савельев (умер), В.Селюнин (умер), Ю.Черниченко (жив), А.Чернов, М.Чудакова (овдовела), М.Чулаки (умер), Виктор Астафьев (умер).
Мир праху усопших, увы, не доживших до юбилея наследницы Лермонтова с такой шеей…
РАЗГАДКА ЛИЛИ БРИК
28 и 29 мая по первой программе телевидения показали нам фильмок «Про это, про поэта и про Лилю Брик». В нем приняли участие все ведущие бриковеды и самые знаменитые лилезнатцы современности во главе с Аркадием Ваксбергом, членом Союза писателей Москвы, вице президентом Русского ПЕН-клуба, лауреатом «Литгазеты» в Париже, автором где-то в камышах нашумевшей книги «Сталин против евреев», ошибочно переведенной на многие языки как «Евреи против Сталина».
Еще в 1999 году означенный Ваксберг, будто бы не имеющий никакого отношения к производству ваксы, сочинил книгу об означенной Брик. В аннотации сказано: «Загадка этой хрупкой женщины, до последних дней (дожила до 88 лет) сводившей с ума мужчин, миновавшей рифы Кремля и Лубянки…» А какие рифы Кремля грозили ей, сотруднице Лубянки?
«… Женщины, устоявшей перед всеми ветрами жестокого XX века…» Какие ветра? Когда дул ветер революции 1905 года, «мы, — рассказывала она сама, — собирались у кого-нибудь из подруг на дому и выносили резолюции с требованием независимости Польши». Это понятно: уже на нашей памяти такие же друзья и подружки собирались в Доме кино и вот так же требовали независимости Прибалтики. Перед тем, как засвистел ветер Первой мировой войны, Лиля вышла замуж за улизнувшего вскоре от армии Брика и «молодые поселились в снятой для них скромной квартирке из четырех комнат в Чернышевском переулке». Туда ветер не задувал. «А осенью 1914 года переехали в Петроград… Пир во время чумы, царивший тогда в столице, захватил и Лилю с Осей». Когда поднялась буря Великой Октябрьской революции, Лиля уже была за широкой спиной Маяковского, сразу заявившего: «Моя революция!» Когда грянул ураган Великой Отечественной, Лиля с Осей тотчас оказались в Перми и она писала там воспоминания о Маяковском. Что еще? Позже все ветры дули в ее паруса.
Дальше: «… загадка этой женщины так и осталась неразгаданной». Нет, не осталась. Ее разгадал замечательный поэт Ярослав Смеляков, о чем будет сказано в конце статьи.
Дальше: «Ее называли современной мадам Рекамье, считали разрушительницей моральных устоев, обвиняли в гибели Маяковского. Одни боготворили ее, другие презирали и ненавидели. К 85-летнему юбилею Ив Сен-Лоран (слышали такого?) создал для нее специальное платье (с подпорками?), а молодой французский романист признался в любви (видимо, анонимно). Она была одной из самых магических женщин XX века».
Точнее было бы сказать «мОгических», ибо какая женщина, кроме нее, могла бы получать львиную долю посмертных гонораров поэта, женой которого она не была?
Дальше — 1976 год, вечер Андрея Вознесенского в Доме актера. «Вечер окончен. Нас ведут (!) в кабинет директора Александра Моисеевича Эскина. Шампанское, фрукты, конфеты… Андрей угощает. Но почетная гостья Лиля Юрьевна делает только один глоток (85 все-таки!). В ее огромных темных глазах неувядающей красоты — печаль и усталость. «Мы только что из Парижа… Завтра сочельник. Приходите…»
Завтра: «За стол! За стол!.. Пусть каждый берет сам». А уж брать-то есть что!.. В Москве тех лет с пустыми полками магазинов — икра, крабы, угри, миноги, заливной судак, копченый язык, колбасы всевозможных сортов, французский сыр, марроканские мандарины…»
Всего этого хрупкая женщина при благоприятном ветре добилась через министра внешней торговли и председателя Госбанка Алхимова. А тот будто бы утряс дело «не иначе как с Сусловым». Она всю жизнь была хрупкой владычицей могучих ветров.
Еще? «Лиля Юрьевна благоухает французскими духами. Ухоженное лицо, где морщины выглядят как искусная графика, кажется творением великого мастера. Ее рыжие волосы, тронутые уже не скрываемой сединой, изумительно сочетаются с темно-карими глазами, серебряной брошью с большим самоцветом посредине, цепочками разноцветных бус и благородно черным тоном платья, для нее одной сочиненного, ей одной посвященного. В кокетливые сапожки засунуты ноги немыслимой тонкости. Спички — не ноги…» Разумеется, все это, в том числе ноги, изумительно сочеталось с миногами, крабами, копченым языком и с колбасой за два двадцать.
Дальше цитировать это ювелирно-гастрономическое сочинение лауреата «Литературки» я не в силах.
Обратимся к шедеврическому сочинению другого бриковеда: В.Катанян. «Лиля Брик, Владимир Маяковский и другие мужчины». И другие, понимаете?
«Лиля с пятнадцати лет вела счет поклонникам». Тут можно ограничиться сухим перечнем. Именно в пятнадцать лет ее занесло в Бельгию. Там какой-то студент сделал ей предложение. Она отказала, но адресочек оставила. Он прислал открытку: «Я умираю…». Но, кажется, пережил ее. «Вскоре семья приезжает в Тифлис, и Лилю атакует молодой богатый татарин». Предлагал две тысячи за прогулку с ним по Военно-Грузинской дороге. Вдруг — Польша. «Там родной дядя вне себя падает пред ней на колени и бурно требует выйти за него замуж». Едва унесла ноги-спички… Дрезден. Там женатый хозяин санатория требует того же. А в Москве объявился сын миллионера Осип Волк. И он пытался, но не съел Красную Шапочку. Потом появился учитель музыки. И вот «из любопытства они сошлись. Его сестра вышла на кухню мыть посуду, и пока там журчала вода, в столовой на диване это все и произошло». По другим сведениям, — на пуфике.
Тут вспоминается один рассказ Эммы Герштейн о горемыке Надежде Мандельштам: «Ей не исполнилось еще шестнадцати, когда она влюбилась в своего репетитора. Товарищ старшего ее брата, он относился к ней бережно. Но Наде это не нравилось, и она решилась… Убежала из дома на маскарад, заинтересовала там какого-то поручика и поехала с ним в номера… Вернувшись домой, позвонила своему репетитору и сообщила о случившемся. Тот взвыл и потребовал, чтобы она тотчас к нему приехала, что и было выполнено. «Вы подумайте, в первую ночь — двое!» — восхищенно говорила она мне… У меня было чувство, что я имею дело с существом какой-то другой породы» (Мемуары. М., 1998. С. 388).
Но в отличие от Нади для Лили удовлетворение любопытства обернулось беременностью, хоть и случилось все на пуфике под шум водопроводного крана. «Это был настоящий скандал в благородном семействе, и родные предприняли все нужные меры».
Что было потом? В Москве — Гарри Блюменфельд, только что приехавший из Парижа. В Мюнхене — Алексей Грановский. «Лиля продолжала роман с Грановским, не прерывая любовных отношений с Гарри», — т. е. тоже двое сразу, но не обязательно в одну ночь.
Наконец появился Осип Брик. Он писал матери: «Лиля, моя невеста, молода, красива, образована, из хорошей семьи, еврейка, страшно любит меня — чего же еще? Ее прошлое? Это детские увлечения, игра пылкого темперамента». Родители были против брака, но сдались.
Однако игра пылкого темперамента продолжалась и после замужества. Появился некий Лева Гринкруг, сын банкира. «Он был одним из самых элегантных юношей Москвы, выписывал костюмы из Лондона, носил монокль, делал дорогие подарки возлюбленным».
Извини, читатель, дальше я уж совсем не могу. Вот таким был и показанный нам фильм. Дальше — Ярослав Смеляков, разгадавший загадку Бриков:
«Я СЕБЯ ПОД ЛЕНИНЫМ ЧИЩУ…»
Это стихотворение напечатано в десятом номере за 1973 год альманаха «Поэзия», главным редактором которого был Николай Старшинов. Позже в воспоминаниях «Что было, то было» (М., 1998) он целиком привел его текст и заметил: «После выхода в альманахе это стихотворение не было опубликовано ни в одном издании. А с самим номером альманаха произошла странная история: он моментально исчез с полок книжных магазинов» (с. 43). Поэт Виталий Коржиков рассказывал Старшинову, что сам видел, как некие энергичные и мрачные молодые люди скупали альманах пачками явно не с добрыми намерениями.
Судя по всему, сегодняшняя публикация — лишь третья за 35 лет.
ВОРОНЕ БОГ ПОСЛАЛ УМЕНЬЕ КАРКАТЬ
Я над своим творчеством никогда
не задумывался.
Среди балаболок, заполнивших в юбилей Дня Победы враньем о ней «Новую газету», «Аргументы и факты», телевидение, к великому изумлению многих, оказался и Александр Зиновьев. С большой статьей «Война будничная» он возник в «Литгазете». Как попал в такую компанию? В чем дело? Почему статья «будничная», коли на дворе праздник? На первый взгляд все это кажется невероятным. Поэтому приходится взглянуть на феномен Зиновьева издалека и пошире, и поглубже.
Е. Амбарцумов, его давний друг, писал о нем еще 1989 году: «Блестяще образованный философ, тонкий аналитик, поэт… Соедините Бердяева, Щедрина и Высоцкого, и вы, возможно(!), получите известное представление о Зиновьеве». Подумал и для полноты добавил в список еще Свифта.
Ну, что ж, можно и так. Это нам знакомо. Мозес Гесс, в молодости друг Маркса, уверял, что в том соединились в одно лицо Руссо, Вольтер, Гольбах, Лессинг, Гейне и Гегель. Правда, Маркс и Энгельс однажды заметили, что они «за писания Гесса отнюдь не берут на себя ответственность».
Но вот что пишут о Зиновьеве вовсе и не друзья-приятели. В.Кожемяко: «Всемирно известный философ, социолог, писатель» (Правда, 29.Х.02. Далее — П.). Ж.Касьяненко: «Социолог с мировым именем» (Советская Россия. 30.V.02. Далее — СР). В.Бондаренко: «Выдающийся, всемирно известный ученый и писатель… яркий пассионарий, своей энергией пробивающий все преграды… мудрец… гигант… один из духовных лидеров общества… (Завтра № 44 02. Далее — Зав.). Анатолий Костюков: «В последние десятилетия русской общественной мысли более заметного мыслителя, пожалуй, у нас и не было» (Литературная газета, 29.Х.02. Далее — ЛГ) и т. д.
Что ж, такие времена. Обо мне и самом порой так завернут, инда жуть берет и хоть святых выноси. Владимир Крупин однажды объявил в «Завтра», что Бушин — лучший критик современности. После такого комплимента я две недели из дома боялся выходить: вдруг встречу Бенедикта Сарнова, живущего рядом. Все же знают, что лучший критик не кто другой, а именно он, Беня.
А что Зиновьев сам о себе говорит? Это не слишком противоречит приведенным характеристикам, причем его самоаттестации гораздо шире и по охвату времени, и по разнообразию аспектов: «Я школу окончил с золотым аттестатом» (Зав. № 44 02)… «Я с отличием окончил университет» (СР.29. Х.02)… «Университет окончил, получив диплом с отличием, как раньше школу с золотым аттестатом» (П. 29.Х.02)…
Тут первый парадокс гиганта: свои похвальные грамоты, полученные в детстве и юности, помнит до глубокой старости, а в каком полку служил, на каком фронте воевал, как увидим, — начисто отшибло.
Но читаем дальше: «В тех сферах, где я работал, я был первооткрывателем» (Независимая газета, 29.Х.02. Далее — НГ)»… «Я входил в тройку лучших логиков мира» (Зав. № 44 02)… «Я полностью пересмотрел всю логику» (Горизонт № 12 89. Далее — Г)… «Я совершил переворот в логике (П.29.Х.02)… «Еще в советские годы я добился мировой известности в логике, социологии и литературе» (Вечерняя Москва, 29.Х.02. Далее — ВМ)… «Мои книги издавались на западных языках. Меня цитировали, приглашали на международные конгрессы… Однажды получил 49 приглашений» (Г)… «Я написал первую вышедшую за границей книгу «Зияющие высоты» со знанием дела… Книга получилась сильная… Книга произвела сильное впечатление… Книга имела успех… Как писали газеты, Зиновьев ворвался на небо мировой литературы как метеор. Книга сразу была переведена на многие языки» (Г)… «Я за десять лет жизни на Западе написал больше двадцати книг»… «Трудно сосчитать, сколько у меня книг. Научных — больше десяти штук, а художественных где-то больше двадцати»…
Думаете, это все? Нет, метеор летит дальше: «За 21 год на Западе я написал более сорока книг, из них более 30 — художественные. И это лишь потому, что выехал на Запад в 56 лет… Моя жена хорошо готовит… Я пережил два покушения, две попытки похищения» (ВМ и НГ). А если бы не эти покушения-похищения да если бы выехал с такой отменной стряпухой пораньше, то, видно, написал бы столько, что уж никто не смог бы и сосчитать… Между прочим, очень интересно, кто, когда и где — у нас или на Западе? — покушался на жизнь яркого пассионария, а главное, с какой целью, т. е., грубо говоря, кому он нужен, этот мудрец? Тайна…
Может быть, разгадка в дальнейших признаниях. «В литературе я могу конкурировать с крупнейшими писателями мира (прозаиками) — это однозначно и общепризнано. Так же как и в логике»… Но, конечно, и в поэзии: «Уровень большинства поэтов мне по зубам. Того же Евтушенко мог бы заменить» (Зав.)… Так вот, не Евтушенко ли и организовал покушения-похищения с целью устранить конкурента?
Тем более что, как пишет Зиновьев дальше, «одно время я входил в десятку самых печатаемых писателей Запада»… «В Германии я много писал просто для заработка. Печатали во всех(!) странах (Их около двух сотен. — В.Б.). Переводили на все(!) языки (В мире свыше 2,5 тысячи языков. —
И вот гордый итог: «Я убежден, мои книги являются серьезным вкладом в русскую культуру». Прекрасно! Однако это все-таки вопрос будущего, — как говорится, вскрытие покажет.
Но философ не останавливается перед тем, чтобы объявить и еще более широкоохватный итог своей жизни: «В свои 80 лет я, Александр Зиновьев, даю свою самооценку. Перед вами глубоко русский человек с опытом мировой цивилизации, со своей системой. Я, Александр Зиновьев, — есть одна из точек роста России. Пока Зиновьев с его результатами социального анализа не будет официально признан в России и максимально использован — не поднимется Россия!» (Зав). Иначе говоря, перед нами еще и спаситель Отечества.
Между прочим, как Зиновьев оказался на Западе, не совсем ясно. Сам он говорит об этом путано. Живя еще в Мюнхене, уверял: «В 1978 году мне предложили в течение нескольких дней покинуть страну, угрожая в противном случае тюрьмой и ссылкой… меня выслали… меня выгнали». Вернувшись на родину, рисовал несколько иную картину: «Мне предложили: или дадим срок, или в течение шести месяцев уезжай на Запад». И еще: «Мне предложили два варианта: или я выбираю 12 лет тюрьмы, а семью отправляют в ссылку, или мы уезжаем из страны». И вдруг: «Еще до моей эмиграции..»(СР). Так что же это было — изгнание или эмиграция? Если изгнание, то сколько же все-таки дали на сборы — несколько дней или полгода? Кому грозили ссылкой — ему или семье? И кто же именно делал эти предложения и грозил — КГБ? Партком МГУ? Райком? ЦК? Неизвестно.
Я готов принять на веру все похвалы нашей прессы Зиновьеву, а во имя спасения России — даже многие его самоаттестации, но, увы, кое-что в них и в его «системе» все-таки несколько озадачивает. Так, он самым решительным образом твердит: «Я — человек из будущего!» Это как понимать? Все мы из прошлого, а он один из будущего, — родился, выходит, не в 1922 году, а в 2082-м, и вот оттуда снизошел к нам? Интересно! Мы знаем поэтов, которые говорили о своем частичном бессмертии, как Пушкин, например: «Нет, весь я не умру…» Или о своем прорыве из настоящего в будущее, как Маяковский: «Я к вам приду в коммунистическое далеко…» Он же писал:
Но о прорыве из будущего в настоящее — никто ни словечка. И вот один Зиновьев-метеор прорвался, причем я лично не слышал, чтобы при этом трещали его брюки…
Столь же категорично мудрец заявляет: «Я есть суверенное государство из одного человека» (Зав.). В поэзии встречаются намеки и на это, допустим, у Марины Цветаевой:
Но это мужчина равнял любимую женщину с Китайскою державою. В любовном экстазе чего не брякнешь! А ведь ни я, ни вы, читатель, конечно, не встречали ни одного нормального человека, если не считать Людовика XIV, что сам себя именовал бы государством, — ни в прошлом, ни в настоящем. Значит — сомненья прочь! — откуда же пассионарию взяться, как не из будущего.
Но возникает вопрос: а его жена и дети являются гражданами этого суверенного государства? Их муж и отец выдал им паспорта? Есть у них прописка? Судя по всему, не являются, не выдал, не имеют. Опять парадокс: родные же люди, а, как русские в Прибалтике, — «неграждане»! Надо полагать, по идее Зиновьева, в будущем все люди будут суверенными государствами. Но здесь новая закавыка: если муж полезет под одеяло к жене, она не расценит ли это как вражеское вторжение, как грубое попрание ее суверенитета и не даст ли надлежащий отпор наглому оккупанту, стремящемуся вопреки международному праву подмять под себя независимую Китайскую державу или Бразилию? Все-таки и тут много неясного…
Да, изданий и переводов было на Западе множество, а как современники-то, что читатели? «Одна пожилая француженка в Авиньоне сказала мне, — радует нас писатель, — что читает «Зияющие высоты» как Библию. Уже прочитала двадцать два раза» (Г)… «А Надежда Мандельштам сказала, что она ждала эту книгу всю жизнь, что это ее книга, что прочитав, она почувствовала некое облегчение, просветление» (Там же).
Здесь следует, наконец, кое-что прояснить. Автор делает вид, будто Н.Мандельштам это какой-то среднестатистический мировой читатель, и вот он его обожает. Между тем, Надежда Яковлевна резко индивидуальная личность, большая ненавистница советской власти. Почему же она так хвалила книгу глубинного русского метеора? Да потому что книга насквозь антисоветская. Как и все остальные сочинения Зиновьева, вышедшие на Западе. Потому от первой же его книги и посветлело на душе у Мандельштам и назвала она ее «моей книгой».
Были у сочинителя и другие внимательные, благодарные читатели. Кто? А вот же: «Из моих работ, из моих научных выводов западные службы черпали информацию, и я за это ломаного гроша не получил» (ВМ). Так прямо и признается, что работал на «службы». На какие? Да уж известное дело — на те самые, недреманые. Причем — бескорыстно, на голом энтузиазме. Правда, теперь жалуется: ни гроша не получил! Обидно, конечно. Тем более что ведь как отменно другие-то крупно заработали на этом: «Солженицын очень богатый человек. А когда обрабатывали Горбачева, каких только званий и премий не выдали. Так и купили!» А его и покупать не надо было, сам снабжал.
Отсюда, из антисоветской лютости, у Зиновьева, как и у Солженицына, обилие изданий, переводов, интервью, разного рода приглашений («В одной Италии был больше пятидесяти раз»). Тогда на Западе был великий спрос на всякую, на любую антисоветчину. Сейчас ни Солженицына, ни Зиновьева там не издают. Черные мавры сделали свое черное мавританское дело, теперь могут вернуться на родину и отмыться. Так они и сделали.
Между прочим, я думаю, что, возвратившись в 1989 году из Германии, Зиновьев и тут стал чемпионом по количеству интервью. Но вот странно, ни он сам, ни его собеседники ни разу не упомянули, что ведь мавр больше двадцати лет, с 1953 года по 1976-й, был членом КПСС и к тому же членом редколлегии журнала «Вопросы философии».
Раз дело дошло до философии, до упомянутой выше спасительной «системы» чемпиона по интервью, то хотелось бы уяснить, какое место в этой «системе» занимают марксизм, коммунизм, и сами Маркс, Ленин и Сталин, о чем он так много пишет.
Вот, например, читаем: «Еще в школе я прочитал Маркса и Энгельса» (ВМ.29.Х.02). Да неужто все 50 или сколько там фолиантов? Может, только «Коммунистический манифест»? Ну, ладно, допустим, прочитал все 50, каждый по 600–700 страниц. Но понял ли что-нибудь, стал ли умнее, образованней? Нет, говорит, «знаний и образования мне не хватало». Выходит, увы, не в коня корм.
Действительно, смотрите: «Маркс и Энгельс обещали отмирание государства, а у нас оно никак не желало отмирать. Я понял, что идеалы коммунизма неосуществимы» (там же). Так разочаровался, так осерчал, словно Карл и Фридрих прикатили однажды в кэбе к нему в костромскую деревню Пахтино, вызвали на гумно и сказали: «Знай, Саня, как только ты окончишь школу, получишь свой золотой аттестат, в тот же день государство откинет копыта, испустит дух. Вот те крест!» Но он получил золотой аттестат, вышел на улицу, глядь, а навстречу участковый милиционер. Не умер проклятый Левиафан!
Зиновьеву в таком случае обратиться бы к товарищу Сталину. Он разъяснил бы пытливому юноше, что Маркс и Энгельс говорили об отмирании государства не через 10–20 лет после социалистической революции в одной стране, а в отдаленном будущем после победы коммунизма во всем мире или в большинстве стран. И добавил бы, что если социализм победил в одной стране, а во всех других странах еще капитализм, то «страна победившей революции должна не ослаблять, а всемерно усиливать свое государство, органы государства, армию, органы разведки, если эта страна не хочет быть разгромленной капиталистическим окружением». И еще: «Сохранится ли у нас государство также при коммунизме? Да, сохранится, если не будет ликвидировано капиталистическое окружение, если не будет уничтожена опасность военных нападений извне». А то, что враг будет действовать не только извне, но и изнутри, что в его кремлевском кабинете усядутся гнида Горбачев и пиявка Ельцин, этого Сталин предвидеть, конечно, не мог.
Но не будем строги к 16-летнему разочарованцу, со дня на день ожидавшему кончины государства, а еще сильней, может быть, — распределения по потребностям. Но вот ему уже 75 годков, а смотрите-ка, что опять изрекает: «В советской идеологии говорится, что коммунистическое общество будет обществом равенства. Это вздор (любимое словцо в адрес инакомыслящих. —
Поделиться книгой: