Помоги проекту - поделись книгой:
Или вот 100-тысячным тиражом выходит книга твоих статей, и там 30 твоих фотографий из семейного архива: вот школьник, а рядом — студент, вот дома, а рядом — за границей, вот с женой, а рядом — с иностранной писательницей, вот с Кешоковым, а рядом — с Сартаковым, вот с дочкой, а рядом — с внучкой, вот в пыжиковой шапке, а рядом — в ондатровой… Я знаю только еще одну столь же богато изукрашенную фотографиями автора книгу статей, это «Политика — привилегия всех» Евтушенко. Но там все-таки не 30 фоток, а только 28. И вышла она в 1990 году, в пору уж полной вседозволенности.
А вот в 15-м томе сытинского собрания сочинений Л.Н.Толстого, по сути, тоже сборника статей, лишь одна-единственная фотография автора. А было это уже три года спустя после его смерти…
Опять звонит Иван Шевцов. И состоялся такой разговор:
— Слушай и трепещи. Читаю: «Согласно «Положению о Международной премии имени Шолохова», Совет учредителей по предложению Шолоховской комиссии 17 мая 2006 года принял в исключительном случае решение о лишении звания лауреатов, грубо нарушивших нравственные, морально-этические и гражданские нормы. В этом году из состава Шолоховский лауреатов выдворены: Сергей Михалков, Владимир Гусев, Владимир Бушин, Николай Федь, Анатолий Жуков…»
— Иван, что ты читаешь? В официальных решениях не употребляют слова, подобные «выдворены». Это публицистика. Кроме того, в таких случаях указывается пункт (параграф), согласно которому решение принято.
— Это из статьи какого-то Дундича, напечатанной во вкладыше «Дом Ростовых» газеты «Патриот» № 29–30, вышедшей 26 июля.
— Ну, это не документ, а беллетристика! Пусть опубликуют подлинное решение с подписями. И потом — 17 мая? В «Дуэли» 17 июля я напечатал письмо Бондареву о таком положении с Шолоховскими премиями, что это вынуждает меня, лауреата 2001 года, отказаться от нее. Вот после этого, а не 17 мая с хорошей миной на бледном лице они и предприняли массовое изгнание ведьм. Кто им поверит, что они два месяца терпели с публикацией!
— Что ты думаешь делать? — спросил Иван.
— Что? При виде такой угрюмбурчеевщины… Ты только подумай, не по нраву было мое первое письмо Бондареву в «Московском литераторе» — закрыли доступ в «Патриот», опечалило мое второе письмо ему в «Дуэли» о премиях — лишают звания лауреата. Пожалуй, после вот этого письма будут добиваться моей высылки на 101-ю версту. Страшно подумать, что эти люди стали бы вытворять, получи они большую власть. И потому свое заявление об отказе я забираю обратно. Остаюсь лауреатом. Имею на это права больше, чем он: когда Шолохова поносили, то кое-кто молчал, а я несколько раз вступал за него в бой. Раньше я не носил значок лауреата, а теперь непременно нацеплю, хоть он и жалко выглядит, и статьи буду подписывать — «Лауреат Международной Шолоховской премии». Думаю, что Михалков, Федь, Гусев, Жуков поступят так же. Ведь есть звания, которые даются пожизненно: академик, гроссмейстер, мастер спорта… И в бондаревском «Положении о премии»» не предусмотрено лишение звания, нет такого пункта. Они превратили премию в пряник и кнут. А уж если лишать, то в первую очередь — Ларионова: ведь это он издал и переиздал антисоветскую книгу Валентина Ефимовича Сорокина с клеветой на Шолохова.
— Значит, всего они уже семь человек лишили, если вспомнить Тимура Пулатова…
— Это уже массовые репрессии в литературе. Были ежовские, были бериевские, как назвать нынешние? И ты только подумай, какие обвинения: «грубое нарушение гражданских норм». Да это уголовщиной пахнет. Каких таких гражданских норм? По какой статье? Или вдруг, как недавно с Гюнтером Грассом обнаружилось, что мы служили в вермахте или были власовцами? Да, Ларионов именно так и пишет: «банда мерзавцев» (ДР, июнь'05)… «михалковский путч фашистского толка» (ДР, июль'06)… «Михалков во главе литературных власовцев» (ДР, март'05)… Какая остервенелость! Но даже настоящего эсэсовца Грасса не лишили Нобелевской премии. А тут… Не так давно устами Бондарева — никто его об этом не просил — мы были провозглашены «крупнейшими писателями», «ярчайшими личностями», «борцами с мировым злом», а сегодня мы и есть носители мирового зла: фашисты, власовцы… Как же, в твоем возрасте, Юра, можно так шарахаться из угла в угол? Опасно же!
В прошлом письме я вел речь о том, кто и как тебя нахваливает. А присмотрись к тому, кто и как защищают тебя от критики. Вот помянутый выше Дундич. Какая лучезарная личность! И где только генерал Земсков откапывает таких? В военторгах, что ли. Сочинил он небольшую статейку для «Патриота» — и весь как на ладони! Что за прелесть! Или это псевдоним?
Отчасти Дундич похож как бы на твоего ученика. Ты пишешь, что я мечтал стать и поэтом и прозаиком, но ничего не получилось, и Дундич то же самое: «Бушин мечтал стать генералом в литературе, но не сложилось». Тебя коробит мое обращение к тебе, как к однокашнику (об этом чуть позже), и Дундич возмущен тем, что Бушин «позволяет себе недопустимую фамильярность по отношению к Ю.В.Бондареву», и он обвиняет меня, горького неудачника, в «стремлении «прислониться» к знаменитому однокашнику (как он величает Юрия Васильевича)». Ты уделил пристальное внимание на газетной фотографии моей внешности и одежде вплоть до «бабочки на белоснежной сорочке», и Дундич взволнован этой фотографией с «дурацкой бабочкой вечного официанта». Ты для пущей художественности прибег к шекспировскому образу: Фальстаф! И Дундич с той же целью прибегает к образу того же классика: Шейлок! Тебя интересуют «пикантные способности», и Дундич привержен вопросу «полового влечения». Ну ни одной своей мысли! Право, то ли ученик, то ли подпевала, то ли это Ларионов.
Уж больно похож на него. Такое же глумление над возрастом и здоровьем Михалкова: «раковые клетки одряхления… таскать носилки с Михалковым». Такая же злобность против его единомышленников: «мародеры… литературные мертвецы». Такое же оголтелое превознесение Бондарева: «Классик… жизненный подвиг… Шолохов XXI века!» А ведь это еще и соседствует со стихами, посвященными тебе:
Ну объясни ты олухам, Юра, что они опять ставят тебя в дурацкое положение: этот легендарный Дом, который 58 суток отстаивали 24 солдата под командованием сержанта Я.Ф. Павлова, находится на площади 9 января в Сталинграде, где во время боев ты не был и никакого отношения к легендарному Дому не имеешь.
Впрочем, в одном вопросе А(рсений?) Дундич все-таки тебе, Юра, противоречит, даже опровергает тебя. Смотри: «Говорят, Бушин был фронтовиком. Но откуда тогда столько грязи, желчи и ядовитой слюны в адрес В.И.Варенникова, К.Я.Ваншенкина, В.В.Карпова, Ю.В.Бондарева, блокадника О.Н.Шестинского?»
Генерал Земсков, сколько лет вашему Дундичу? До какого возраста он дожил, купаясь в целебной грязи и брызжа животворной слюной, в полной уверенности, что те, кто был на войне или пережил блокаду, стали до конца жизни непогрешимыми ангелами, которых совершенно непозволительно огорчать критикой?
Взять хотя бы Олега Шестинского. Вот в третьем номере журнала «Слово» с ним беседует главный редактор Ларионов. В «Патриоте» № 31 Валентин Суховский пишет об этой беседе с «одним из лучших современных поэтов и прозаиков» и приводит слова лучшего: «В двадцатые годы были изгнаны за рубеж лучшие (тоже! —
Во-первых, лучшие писатели и того и дальнейшего времени не те, что названы, а Горький, Короленко, Блок, Маяковский, Есенин, Ахматова, Пастернак, Вересаев, Серафимович, Пришвин, Шишков, Паустовский, Булгаков, Шолохов… И все они остались с народом.
Во-вторых, никто из названных Шестинским не был изгнан. Бунин уехал за границу сам 26 января 1920 года, когда Гражданская война еще продолжалась. Борис Зайцев в 1922 году тоже сам уехал вместе с семьей по разрешению Советской власти. Иван Шмелев уехал с женой 22 ноября 1922 года из Крыма, уже освобожденного от белых, значит, тоже по разрешению новой власти. Евгений Замятин, в царское время изведавший и одиночную камеру, и ссылку, и надзор полиции, и цензурные конфискации своих произведений, и судебное преследование, в двадцатые годы, к удивлению Шестинского и Ларионова, довольно много издавался, а в 1929 году даже вышло собрание его сочинений в 4 томах. Но рапповская критика в лице таких персон, как Машбиц-Веров, действительно травила писателя. Доведенный ею до крайности, он написал в июле 1931 года письмо Сталину, где, в частности, заявил: «Я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству и перекрашиванию: я считал и считаю, что это унижает как писателя, так и революцию». Писатель просил разрешить уехать вместе с женой за границу. И заканчивал так: «Исключительное внимание, которое встречали с Вашей стороны другие, обращавшиеся к Вам писатели, позволяет мне надеяться, что и моя просьба будет уважена».
И что же? Вскоре с советскими паспортами на руках писатель и его жена спокойно уехали сперва в Берлин, потом в Париж. Конечно, как всегда в таких вопросах, не обошлось тут без помощи Горького. В интервью зарубежной прессе Замятин подчеркивал, что он советский писатель и за границей находится временно. В 1934 году его заочно приняли в только что созданный Союз писателей. А на следующий год как член советской делегации он участвовал в Международном конгрессе в защиту культуры в Париже.
Так спрашивается, на кого в данном случае работают Шестинский, Ларионов и Земсков, тиражируя вранье о Советской власти? И никто не смей возразить этим патриотам, ибо один шестьдесят пять лет тому назад пережил блокаду, второй не так давно был нежным другом Лили Брик, а третий совсем недавно погорел?
В такую лужу, Юра, садится твой Дундич и с названными им фронтовиками. Скажи ему, прежде чем голосить, что Бушин облил грязью фронтовика Ваншенкина, пусть бы поинтересовался, чем этот фронтовик, вернувшийся с войны без единой царапины и медальки, облил в «Литгазете» после смерти фронтовика Эдуарда Асадова, вернувшегося с войны слепым… Владимир Карпов? Да, я критиковал ряд обстоятельств его «Полководца» и «Генералиссимуса» и не где-нибудь, а на страницах прекрасного «Патриота». Так что все претензии — к главному редактору газеты лауреату Международной премии им. Шолохова генералу Земскову. Автор-то может накатать что угодно, а зачем он печатал, если нельзя трогать фронтовиков. Впрочем, моя критика некоторых сторон произведений Карпова не помешала мне, как уже упоминал, дважды выступить в его защиту от клеветы Дейча в «Московском комсомольце», а Карпову — сказать доброе слово обо мне на моем юбилейном вечере.
И В.Варенникова нельзя погладить против шерсти? Да я лишь хотел узнать, за что получил литературную премию генерал: за книгу, в которой несуразно нахваливает Путина: «Не пьет, не курит, не ворует, и другим не велит. Сделал для страны больше, чем Ельцин!» А что сделал Ельцин для страны, кроме гроба? Или за то, что, будучи главнокомандующим Сухопутными войсками, т. е. располагая реальной силой, ничего не сделал для отпора контрреволюции? А потом еще затеял суд, который признал его невиновным: даже к жалкой попытке сопротивления, предпринятой ГКЧП, генерал никакого отношения не имел. Оправдать по причине отсутствия состава преступления!
Самое выразительное, Юра, в твоих псаломщиках и защитниках, вроде Валентина Ефимовича и Дундича, даже не тупость и невежество, дошедшие до убеждения, что фронтовики — каста неприкасаемых, а лицемерие, ханжество. Ты посмотри, твой Дундич запрещает мне критиковать фронтовиков, но ведь кое-кого из них критикуешь и ты, хотя с большим опозданием: Виктора Астафьева, Бориса Васильева, Гранина… Да еще как! Похлеще меня. Например, говоришь, что после контрреволюции выступления Астафьева «пропитаны ненавистью, кричат о недостатке элементарного ума, о безграмотности, грубости, незнании ни своего народа, ни его нужд. Роман «Прокляты и убиты» демократы взахлеб нахваливают за фантастическую ложь, клевету, грязь, за ненависть к русским солдатам и тупым офицерам. Восхищаются подобострастными поклонами автора в сторону немецкой армии… Сидя на огневой позиции хозяйственной повозки второго эшелона, Астафьев развязал болезненные узелки воображения, понимая, что демократы-антисоветчики возьмут на вооружение его психически нездоровые рефлексы, и он заслужит славу борца против Советской власти, которая дала ему все…» Здесь, пожалуй, говорит все-таки именно зависть к подлинному таланту. Нет, я писал и мягче, спокойней и более аргументированно. И что же сей Дундич? Он и рта не смеет открыть, чтобы сделать тебе робкое замечание: «Юрий Васильевич, поосторожней, ведь он фронтовик…» Вот кем ты окружил себя…
А чего стоит такой образец двурушничества. Как только твоя команда ни поносила Сергея Михалкова и за то, в частности, что он написал новый гимн: гимнописец!.. гимнодел!.. гимноед!.. гимнюк!.. Но оказывается, когда гимн был принят и утвержден, вы послали пламенную телеграмму гимнюку. Мало того, вам не терпелось еще и публично расшаркаться перед гимнюком, и в ларионовском журнале «Слово» № 1 01 вы напечатали и Указ президента об утверждении михалковского текста, и текст гимна, и ноты к нему, и фотографию гимнюка, и свою телеграмму:
«121826 Москва
Михалкову Сергею Владимировичу
Вечный Михалков! Дорогой наш Сергей Владимирович, поздравляем с признанием гимна России. Восхищаемся, любим, боготворим!
Дружески обнимаем.
Бондарев
Ларионов
Сорокин
Орлов
Кожедуб
Прокушев
Шереметьев
28 декабря 2000».
Дата телеграммы заслуживает внимания. Дело в том, что Указ-то был подписан только 30 декабря. Значит, вы за два дня раньше где-то вызнали, пронюхали и опрометью кинулись обнимать боготворимого гимнюка… Юра, в какую клоаку ты угодил в возрасте Льва Толстого…
В конце письма ты пишешь: «Я душевно просил бы Вас, господин Бушин, не называть меня ни Юрой, ни однокашником по институту, ибо в годы учебы мы даже на день не были друзьями — у нас не было ничего общего: даже в дни стипендии водку вместе не пили. Не были мы друзьями и после войны». Может быть, после института?
О, какая тут бездна новостей и черных эмоций… Ты всколыхнул во мне океан… Да, друзьями не были, но как же вообще — «ничего общего»? Пять лет сидели в одной аудитории, слушали одних профессоров, вместе сдавали экзамены, состояли в одной партгруппе. А после института еще 55 лет встречались, перезванивались, дарили друг другу книги, я писал тебе пространные письма о твоих романах, в 1995 году ты выдвинул меня на Шолоховскую премию, в 2001-м дал ее, наконец, в 96-м ты попросил меня произнести некое рекомендательное слово на церемонии приема в Академию российской словесности, и последний свой не столь давний звонок ко мне ты начал с вопроса: «Почему ты не даришь мне своих новых книг?» Значит, они тебя интересуют.
И вот после всего этого в ответ на мое «дорогой Юра» — «Вы, господин Бушин»… «милостивый государь»… «ничего общего»… Как легко ты усвоил язык вражды, как просто перешел на язык чуждого народу режима. И до такой степени утратил с годами чувство юмора, что не понимаешь, как это не только отвратно, но и смешно. А я, Юра, не прогрессист, как ты, я — консерватор, ретроград, пожалуй, даже мракобес. Я до сих пор говорю так, как говорил всю жизнь, — «товарищ», «Сталинград», «Ленинград», «улица Горького», «площадь Маяковского», ибо не мог и не могу вихлять вместе с властями: то с Хрущевым, то с Собчаком, то с Гав. Поповым. Так что, уж как хочешь, но в ответ именовать тебя господином или государем никак не могу и не жди — не буду.
Я тебе не Куняев. Тот при первом шорохе демократии кинулся печатать Солженицына и писать письма в твоем духе: «Милостивый государь Дорошенко!..» Он когда-то нарисовал тебя в образе олимпийца, которого ничто не интересует, кроме собственной персоны, а потом, когда в прошлом году тебе вздумалось дать ему за его воспоминания еще и Шолоховскую премию (кажется, пятую по счету), он стал тебя тоже, как Дундич, оборонять и чернить Михалкова. При получении премии он сказал: «Я был в центре событий. Помню, как в августе 1991 года наш Секретариат под руководством Михалкова поднял руки вверх перед хунтой Евтушенко-Черниченко».
Ну, допустим, 80-летний Михалков дрогнул, поднял руки, а что тебя-то 50-летнего спортсмена и охотника заставило тянуть лапы вверх? Надо бы подбодрить старца и других, встать на защиту, а ты сдрейфил да еще, спустя 15 лет, винишь в этом того же старца, которому уже за 90. А о каком Секретариате тут речь? Надо думать, Союза писателей РСФСР. Но в 1991 году этот Союз возглавлял уже не Михалков, а Бондарев, который сейчас чувствительно жмет тебе руку.
Поэтому удивительно читать и дальше: «Потом у писателей отобрали поликлинику, дома творчества… И Михалков ни разу нигде не заступился за писательскую собственность. О чем еще можно говорить сегодня?»
Сегодня можно и нужно говорить о том, что с 1990 года, в пору самого буйного грабежа писателей (поликлинику, например, у нас увели в июле 1993-го) во главе Российского СП стоял Бондарев. И надо спросить его: где и как он, будучи на десять лет моложе Михалкова, заступился за писательскую собственность?
Заодно уж отмечу прочувствованные слова Куняева о том, что это «высочайшая честь быть удостоенным Шолоховской премии, которую в свое время получил Фидель Кастро». Великолепно! Но еще живы люди, которые помнят, что в ту пору, когда Ельцин и Козырев подло предали Кубу, и она осталась один на один в шестидесяти милях от пасти атомного крокодила, в те дни Куняев радостно и гневно воскликнул: «Пусть Евтушенко один едет теперь защищать последний бастион социализма Кастро!»
В несомненной связи со всем этим находится и странная похвала великому писателю: «Шолохов требовал (!) у Сталина прекратить (!) губительную для казачества коллективизацию… Сталин был недоволен вмешательством в дела высшей власти писателя, но вынужден был выполнить дерзкую просьбу».
Что, прекратил коллективизацию? Юра, ты бы хоть перед вручением премии смахивал щеточкой демократическую пудру с мозгов своих лауреатов. Вот он говорит, что где-то когда-то Шолохов произнес «знаменитую речь о псевдонимах». Целую речь. Какой вздор! А в данном случае, напомнил бы оратору, что на первое же письмо из Вешенской Сталин 16 апреля 1933 года правительственной «молнией» ответил: «Ваше письмо получил 15-го. Спасибо за сообщение. Сделаем все, что требуется. Сообщите о размерах необходимой помощи. Назовите цифру. Сталин».
Ну, хорошо, не желаешь ты, чтобы я звал тебя по имени. А как? Может, говорить тебе «ваше благородие», или «ваше степенство», или «ваше превосходительство»? Тоже противно, но, по крайней мере, это не в ходу у нынешних властителей. И только один Никита Михалков величает Путина «ваше превосходительство». Вот так я и буду тебя отныне, ну, и по имени-отчеству, как ни дико.
Но что касается «однокашника», то тут никакая уступка, к сожалению, невозможна. Дело в том, что вопреки распространенному заблуждению, которое, как видно, разделяете и вы, ваше превосходительство, слова «однокашник», «однокурсник», «односум» и т. п. никакой эмоциональной окраски не имеют. Вы, вашество, вероятно, полагаете, что однокашник это человек, с которым когда-то в трудное время ел кашу из одной миски или котелка. Ничего подобного. Это просто человек, с которым вместе учился или воспитывался, допустим, в пансионе. У вас такие заблуждения не редкость. Есть, например, комически-возвышенное выражение «Божий одуванчик», — так шутливо называют дряхлых старичков и старушек. А у вас, маэстро, в одном романе так сказано о молодой красивой девушке. Ну как же, ведь одуванчик это же нежный цветок, да если еще Божий!.. Глухота-с, Юрий Васильевич…
160
И вот что еще меня поразило: неужто вы, ваше превосходительство, даже на первом курсе пили каждый раз, как получали стипендию? Лихо! Да, вместе мы не могли пить хотя бы уже по той причине, что я всегда спешил отнести стипендию матери. Отец у меня умер от чахотки молодым еще за пять лет до войны, когда мне было двенадцать. А мать работала медсестрой на здравпункте Измайловской ткацкой фабрики — какие там заработки! Жили мы однокомнатно и трудно. А ваш отец, слава богу, был жив и, как сообщает биографический словарь «Русские писатели XX века», работал следователем. Я не знаю, как следователи зарабатывали и кем была ваша матушка, но, видно, вы могли не беречь стипендию для семьи, а прокутить ее в ресторане. Для меня стипендия была средством существования, для вас — возможностью повеселиться. Как видите, ваше превосходительство, «стартовые возможности» у нас были несколько различны.
Ну, иногда, конечно, и я выпивал, особенно на старших курсах, когда начал печататься. Но и в ту пору, вы правы, вместе мы не пили, не могли пить. Просто у нас были разные компании. Моими друзьями были Женя Винокуров, Алеша Кафанов, Андрей Марголин, Герман Валиков, нельзя не упомянуть и Люду Шлейман, у которой в Фурманном переулке у Чистых прудов мы нередко собирались по праздникам и просто так. С Женей мы ездили в мою тульскую деревню на Непрядве, с Андреем впервые в жизни — на Кавказ, к морю, у Германа я бывал в поселке «Правда», с Алешей шастали по каким-то компаниям, а последний раз мы встретились в начале июня 1990 года в больнице № 52: ему уже сделали операцию, а я еще готовился к ней. Вскоре Алеша умер. Умерли и все другие друзья. Со всеми до самого конца у меня оставались добрые литинститутские отношения.
А твои друзья тех лет — Гриша Бакланов, Беня Сарнов и Гриша Поженян. Со всеми ты перессорился. А ведь вместе готовились к экзаменам, сдавали их и бурно отмечали свои успехи. Все это описал Сарнов в своих воспоминаниях «Скуки не было», вышедших в позапрошлом году.
Он твердит «наша четверка»… «наша четверка»… «наша четверка» и вот картина, как в ресторане «Астория» (позже — «Центральный» на улице Горького), выложив свои стипендии, вы отпраздновали окончание первой студенческой сессии: «Гулянка продолжалась часов шесть. За бутылкой то ли кагора, то ли муската последовала вторая. И вскоре зал и лица друзей поплыли передо мной в розовом тумане. Течение вечера отложилось в памяти какими-то кадрами… Вот молчаливый, «закрытый», вечно таящий в себе какое-то свое «второе дно» Бондарев затуманившимся взглядом провожает лавирующую между столиками женщину… Вот Поженян кивает на Бакланова: «представляешь, он решил меня перепить!»… Вот Поженян тащит на себе бесчувственное тело посиневшего Бакланова» (с. 206)… И это после двух бутылок церковного вина кагора на четверых 23-летних лбов? Но как бы то ни было, а картина впечатляющая.
Мне такие пиршества на первом — втором курсах, увы, были недоступны. Самое большее, мог погудеть с друзьями в пролетарском баре № 4, что находился рядом с институтом и где подавали, конечно, не кагор. А мы еще и восхищались, бодро выходя оттуда на бровях:
Между прочим, в приведенной выдержке из воспоминаний Сарнова есть слова, Ю.В., в которых еще одно объяснение того, почему мы действительно «даже на день не были друзьями». Вот эти: «молчаливый, «закрытый», вечно таящий в себе какое-то свое «второе дно» Бондарев». Очень точно! Да, ты был осмотрительный, молчаливый, застегнутый на все пуговицы, двухдонный. С такими я никогда не мог дружить.
Наконец, последнее: «Милостивый государь господин Бушин…» Ваше превосходительство, так при обращении не говорят, принято что-то одно: или «господин» или «государь». В одном вашем романе немка подписалась под письмом: «Госпожа NN». Она не могла так подписаться. Это так же нелепо, как подпись «товарищ Бондарев». Но не в этом дело.
«Однажды я увидел ваш респектабельный портрет в газете «Дуэль»…». Не надо хоть по мелочам-то притворяться: не однажды, не случайно, а специально этот номерок газеты вам доставил кто-то из верных дундичей. «… И предо мной возник образ комильфо и эстета из люмпенов с пленительной бабочкой на белоснежной сорочке, и одновременно вы представились мне сентиментальным лириком, читающим по ночам французскую поэзию печали, заставляющую рыдать о неутоленной любви…» Повторяю: не говори так красиво и пошло! За обилие заставляющих рыдать белоснежных пленительных красивостей я исключал бы из Литературного института.
Буржуазная бабочка травмировала Дундича и ваше превосходительство. Ну, Дундича я не знаю, но, Юра, как же ты, писатель, мог выставить себя последователем тех долдонов Советской эпохи, которых травмировал вид молодых людей в узеньких брючках или с длинными волосами и они третировали их! Ведь это же дело вкуса. Ты вот красуешься в газете со всеми звездами, орденами, медалями и значками. Что ж, дело твое. Никто не против! Никто не называет тебя за это люмпеном, читающим по ночам свои военные романы.
А с бабочкой на фото я, видимо, по случаю как раз вручения мне Шолоховской премии. Что ж ты тогда промолчал о французской поэзии печали? Но интересно, а что ты думаешь, глядя на фотографию Шолохова с бабочкой по случаю вручения ему Нобелевской? «Комильфо и эстет из люмпенов»? А что твой Дундич видит — «вечного официанта»? А ведь для меня Шолоховская премия была гораздо важнее, чем для Шолохова — Нобелевская. Но — виноват, ваше превосходительство, больше никогда в жизни не появлюсь с бабочкой, даже если пригласят в Стокгольмскую ратушу. Вот недавно вручали мне орден, так я был без бабочки.
И уж самое последнее. Да, Юра, ты прав, мы никогда не были друзьями, я никогда не считал и не называл тебя другом. Но вот корреспондент просит тебя назвать друзей, и ты называешь: «Сергей Викулов, Егор Исаев, Михаил Алексеев, Владимир Бушин, Арсений Ларионов» («Завтра» № 494). Виноват, ваше превосходительство, я здесь лишний. Это второе дно сработало. Но возникает вопрос: кто же к кому хочет «прислониться», как выражается твой Дундич?
В заключение повторю: почему ты все свел к моей персоне? Да потому именно, что мои критические замечания в твой адрес затмили тебе все — и «Дом Ростовых», и издательство «Советский писатель», и Шолоховскую премию. Уж такова природа вашего превосходительства.
действительный член
Академии обороны и безопасности,
лауреат международной Шолоховской премии,
кавалер ордена Петра Великого 1-й степени
с бриллиантами и лентой.
ПОЛДЮЖИНЫ ЖИВЫХ КЛАССИКОВ В ОДНОМ ВАГОНЕ
24 и 25 мая в Орле состоялся XII съезд писателей России. Господи, уж как отрадно-то! Значит, еще живы, еще шевелятся, еще голос подают…
Меня на съезд не позвали, видимо, по соображениям моей вопиющей дряхлости. Правда, 86-летний Михаил Алексеев там был, может, и вдохновенную речь сказал, не знаю, а ведь трудно предположить, что он резвей меня. Более того, на мой взгляд, у него порой наблюдается очевидная заторможенность, пробуксовывание. Смотрите, вот уж сколько раз жаловался дорогой Михаил Николаевич, что ему за первую же напечатанную вещь, повесть «Солдаты», хотели в 1952 году дать Сталинскую премию, но не дали. Однажды своим проникновенным рассказом об этом ужасном событии довел чувствительного Владимира Бондаренко чуть не до рыданий. «Да как вы сумели пережить такое! — сокрушался он. — Ведь тут и спиться можно было, и свихнуться, и в петлю полезть»… А сколько раз слышали мы тоже во всех дотошных подробностях еще и о том, как в 1982 году уже стоял М.Алексеев в списке Ленинских лауреатов за роман «Драчуны», но опять не дали, аспиды!
Казалось бы, уж хватит, довольно хотя бы о первой обиде полувековой с лишним давности. Тем более что и она, и вторая обида многократно перекрыты, стерты, истреблены званием Героя Социалистического Труда, множеством орденов, в том числе двумя — Ленина, а премии, начиная с Государственной СССР (дважды!) и кончая Министерства обороны, и перечислить невозможно. А многолетнее секретарство в обоих Союзах писателей? А депутатство в обоих Верховных Советах? А 22-летнее пребывание в высоком кресле главного редактора журнала «Москва»? Тут же еще и звание почетного гражданина Саратовской области и города Щебекино, и члена Академии российской словесности, и, наконец, небывалый дотоле на Руси юбилейный «Алексеевский фестиваль» в родной Саратовской области, поди, с фейерверком и пушечным салютом,
И вот, несмотря на все эти многолетние вороха благ, на буйное пиршество жизни, совсем недавно со страниц «Завтра» мы опять раз за разом с перерывом в три месяца услышали терзающий душу рассказ о неполученных премиях… Так что это, как не очевидная зацикленность и как бы излишняя и скорбная сосредоточенность на одном пунктике?
Потому дело с моим неприглашением, пожалуй, все-таки не в персональном маразме товарища Бушина. Просто без него съезд было провести как-то уютней. Но я свое словцо все-таки вот сейчас и скажу.
На съезде, как полагается, отчетный доклад о проделанной работе сделал, естественно, председатель Союза писателей тов. Ганичев Валерий Николаевич, доктор филологии. 26 мая в виде статьи часть доклада напечатана в «Правде». Хорошая статья получилась. С поясным портретом автора. Пробежав его по-быстрому глазами, я порадовался обилию писательских имен в самом начале же: Гоголь, Тургенев, Достоевский, Лесков, Фет, Горький, Леонид Андреев, Бунин, Пришвин, Габдулла Тукай, Шолохов… Прекрасно! Какие имена! Душа радуется…
А потом стал вчитываться. И что я увидел? Бесконечные горькие жалобы… Разумеется, этим жалобам нельзя не сочувствовать, их нельзя не поддержать, ибо они не о полувековой давности обидах, а о нынешних. Да, именно так, но при этом, увы, они же обращены к небесам…
Читаю: «С 1990 года прекратилось всякое финансирование нашего творческого Союза… Нет ни строчки в бюджете…» Конечно, возмутительно! Однако же, а кто именно прекратил финансирование, кто составляет бюджет — Гоголь и Тургенев или министр финансов Федоров, а потом его нынешний приемник Кудрин? Неизвестно. Точнее, вот кто: «современное государство», «страна и ее лидеры», которые, видите ли, «не считают возможным и нужным поддерживать литературное дело страны». Позор! Но кто стоит во главе государства, кто эти лидеры — Достоевский, Фет или их предполагаемые читатели Путин и Фрадков?
Бегу по строчкам дальше: «Удивительно: за десять лет были поддержаны финансовые воротилы, магнаты, а вот дело великой русской литературы…» Какие воротилы — Шолохов? Нет, это Березовский да Ходорковский, Гусинский да Вексельберг, Фридман да Смоленский…. А «поддерживали» их, т. е. за гроши отдали величайшее народное богатство — Тукай? Нет, Горбачев и Ельцин, Чубайс и Черномырдин. А теперь «поддерживает», то и дело твердя, что пересмотра грабиловки не будет, тот же Путин, гипотетический читатель Фета, и вся его гоп-компания.
Читаю, уже скрежеща зубами: «Дума, Совет Федерации боятся творческих союзов». А кто во главе Думы — Горький? Кто руководит Советом Федерации — Леонид Андреев? Запишите, уважаемый Валерий Николаевич: в Думе — знаток марксизма Грызлов, в Совете Федерации — гениальный даже по внешнему облику Миронов. Нет, дорогой председатель, они не боятся Союза писателей, а просто плюют на него, а вот вы действительно боитесь их, да так, что даже не смеете вслух произнести хоть одно имечко, прячась за частокол: Гоголь… Достоевский… Горький….
«Нет возможности представить на телеэкранах образцы подлинной литературы. Нет элементарного внимания к личности писателя, пренебрежение…» и т. д. Не только нет внимания, дорогой Валерий Николаевич, но даже растет пренебрежение к нам. Помнится, на какой-то наш съезд все-таки прислали манекенщицу В.Матвиенко, тогда вице-премьера. А теперь?.. Ну, неужели не можете встать и сказать на всю страну как собрат Пушкина и коллега Горького: «Вы, товарищ Путин, на открытие Еврейского культурного центра в Марьиной Роще не только явились, как штык, предварительно сладко отобедов с Хазановым в подаренном ему Лужковым особняке, но и речь там толкнули, еврейские анекдоты травили, а нас, членов Союза писателей России, более шести тысяч, но вы и не ворохнулись. Как же вас теперь называть: президент России или ходец по ковровым дорожкам, ведущим в синагогу?»
«Правда» 3 июня напечатала еще о съезде статью Виктора Кожемяко «Возвысить попранное слово!». Ну что за слог!.. Здесь примечательны слова Владимира Личутина, сказанные, видимо, в ответ докладчику: «Непонятно, куда наши вопли обращены». То есть не к небесам ли? С этим нельзя не согласиться. Но дальше странно было прочитать: «Если власть нас не признает… то, значит, какая у нас власть?» Во-первых, странно, что 65-летний лауреат премии имени Льва Толстого до сих пор не понял, какая у нас власть. Во-вторых, еще более странно, что свой вопрос он огласил с трибуны только после того, как понял, что власть не признает «нас», т. е. писателей. А его учитель Лев Толстой считал себя «адвокатом стомиллионного крестьянского народа», и для него главным было то, что власть, как и теперь, «не признавала» этот народ, а не его лично.
Еще содержательней вот что. Один неназванный гость съезда, ехавший в Орел вместе с делегатами, поделился, видимо, с трибуны «грустным наблюдением». Идут, говорит, по вагону «поистине выдающиеся отечественные писатели», «живые классики»: идет Герой Труда и суперлауреат Михаил Алексеев, идет Герой и Ленинский лауреат страстный Егор Исаев, идет такой же Герой и мультилауреат Валентин Распутин, идет почти столь же обильный лауреат Василий Белов, идет Владимир Крупин, не очень лауреат, но автор «Живой воды» и, значит, тоже весьма живой классик, идет Виктор Лихоносов… Ровно полдюжины. Идут и идут, «а на них… никто не обращает внимания!» — горько и гневно воскликнул гость съезда и повторил за ним Виктор Кожемяко. И с чувством добавил: «Можно представить нечто подобное в советское время?»
Интересно, а чего они ожидали? Что пассажиры устроят бурную овацию? Или вскочат и рявкнут: «Слава живым классикам!» Или запоют «Вы жертвою пали в борьбе роковой?..» Даже когда Пушкин появлялся в театре, то, по воспоминаниям современников, лишь все бинокли и лорнеты поворачивались в его сторону и на сцену уже никто не смотрел. Однако, никто не шумел «Да здравствует солнце русской поэзии! Ура!»
Мне в жизни приходилось встречать на улице, в метро, в театре некоторых известных писателей, с которыми не был знаком. Например, встречал Пастернака — один раз на Тверском бульваре, второй раз в метро, третий — в Консерватории (он мне тогда билет на концерт Нейгауза продал). Но если бы в трамвай вошел даже Лев Толстой, я, конечно, лишь уступил бы ему место и постарался искоса разглядеть его. А что еще? Неприлично же глаза пялить или затевать разговор, если человек тебя не знает, тем более орать: «Привет зеркалу русской революции!»
Конечно, было бы отрадно, если хотя бы уже перед Орлом кто-то в вагоне узнал, скажем, Алексеева и воскликнул: «Михиал Николаевич, дорогой, вы ли это? Да как же я сразу-то не разглядел? Ведь я ваш давний-предавний читатель. Приобретал все ваши книги. Читаю и перечитываю. Отменно вы поработали. Наслаждаюсь…»
Да, приятно, если бы состоялся такой примерно разговор. Но ведь могло случиться и совсем иное. Дело в том, что не так давно М.Алексеев со страниц «Завтра»(№ 18 03) на всю страну рассыпался в любезностях, похвалах и благодарностях своему земляку саратовскому губернатору Д. Ф. Аяцкову. За что? Может, губернатор своим умным руководством добился того, что саратовцы живут лучше, чем другие россиянцы? Увы, приведу лишь две цифры Госкомстата: в среднем по стране месячный заработок составляет 5500 рублей, а в Саратовской области — 3330, т. е. на две с лишним тысячи меньше (Советская Россия. 27.5.04). Или за то благодарил Алексеев, что Аяцков отказался от идеи создания в области публичных домов, а те, что есть, приказал закрыть? Нет, не слышали мы это.
Так за что же человек с Золотой Звездой Героя и с двумя высшими орденами на груди, Шолоховский лауреат рассыпался мелким бесом перед человеком, который входит в пятерку самых отъявленных любимцев народ: 1.Горбачев, 2.Ельцин, З.Чубайс, 4.Черномырдин и, конечно же, 5. Аяцков. Оказывается, как сам писатель радостно сообщил, за то лишь, что губернатор «вновь и вновь» помогает изданию его сочинений. Помните, что сказал В.Личутин? Если «нас» не признают, то какая же это власть!» А в данном случае нас «признают» да еще как! Издали не то пять, не то десять наших книг. Значит, это прекрасная власть, на нее молиться надо.
А вот представьте, что среди пассажиров оказался бы майор ФСБ В.В.Александров из саратовского города Балашова. Он мог бы подсесть к Алексееву и сказать: «Знаете ли вы, дорогой землячок, что в нашей с вами родной области один за другим останавливаются заводы? В моем городе уже несколько лет стоит сахарный завод, а он был один такой на всю область. Известно ли вам, что в моем Балашовском районе зарплата еще ниже, чем в среднем по области — всего около 2000 рублей. А хлеб в прошлом году подорожал на 40 процентов. Кто же при такой жизни купит ваш прекрасный восьмитомник? А лечитесь вы где? Надо думать, в президентской поликлинике, в каком-то ЦКБ? Уж, конечно, там нет того, что у нас в Саратовской области: больные идут к врачу со своими шприцами, перчатками, ватой, а торговцы лекарствами покупают себе миллионные «мерседесы». Вы писали в «Драчунах» о голоде 1933 года. Ужасная картина! Но ведь все-таки это было семьдесят лет назад. А нынче-то без засухи и неурожаев у вас на глазах мрут по миллиону в год — это как? В том 33-м году Шолохов, медаль которого у вас на груди, не выдерживал «дистанцию времени» в пятьдесят лет, а тогда же метал бесстрашные письма Сталину и тем спас от голодной смерти сотни тысяч своих земляков. А вы что сейчас пишете? Мемуары! И очень живописно рассказываете то о своих недополученных премиях, то о том, какие муки претерпели вы с публикацией одного-двух своих сочинений, то как с Владимиром Солоухиным рыбалить на Волгу ездили, какую вкусную ущицу едали. Ну-ну, успехов вам».
А тут, вообразите, с другого боку подсел бы с газеткой другой Александров, Павел из самого Саратова. И сказал бы: «Помню я ваш фестивальчик, Михаил Николаевич, помню. Незабываемо! Постарался Аяцков для вас, отгрохал… Но ведь Саратов-то рушится, избиты до предела дороги, а губернатор двугорбого верблюда завел и скачет на нем в своем поместье. Ему прислуга говорит: «Дмитрий Федорович, да вы как султан!» Он отвечает: «Я и есть султан Саратовский!» В городском бюджете не хватает денег на многие социальные мероприятия, а он, как писали, за 52 тысячи евро забронировал каюту высшего класса на сублайнере для поездки в Афины на Олимпийские игры…
И вот недавно всех жителей области как громом поразила весть о привлечении к уголовной ответственности этого фестивальщика и олимпийца. Все с облегчением вздохнули. Да что там, вся область ликовала! Наконец-то правда восторжествует. Будет предел тому беспределу, что творится у нас под руководством верблюжьего наездника. 70 миллионов рублей из бюджета области найти не могут. Прокурор Бондар вызвал Аяцкова, предъявил ему обвинение и взял подписку о невыезде. Но тут произошло поганое чудо. Видимо, как я понимаю, дело не согласовали с Ельциным, и тот взбеленился: Аяцков же его любимец, он его даже в преемники прочил. И ЕБН учинил взбучку ВВП. И вот сообщили: уголовное дело возбуждено преждевременно. Да еще какой-то премией его наградили. Какой? У нас все знают, что еще в 1998 году к вашему восьмидесятилетию администрацией Саратовской области в лице, конечно, верблюжатника Аяцкова и Союзом писателей России учреждена Всероссийская премия имени Михаила Алексеева. Так вот мы и гадаем: не эту ли премию ему вручили?.. Однако, заметьте, не сказано, что дело прекращено за отсутствием состава преступления, как было, если помните, например, с Гусинским, но только — возбуждено преждевременно. Так что мы надежды не теряем. Но и вы, Михаил Николаевич, будьте начеку: могут вызвать в качестве свидетеля. А вдруг обнаружится, что на издания ваших книг да на «Алексеевский фестиваль» из тех 70-ти пошло миллиончиков 10? В самом деле, не из своего же кармана Аяцков благодетельствовал вам. Что тогда? Неужели не понимаете, что он вас с вашим фестивалем, как ширму для себя и для своего верблюда использует? А? Словом, будьте начеку!..»
Да, вот так достопечально могло обернуться дело с М.Алексеевым. А с другим Героем — с Егором Исаевым? Если б его узнали, могли бы сказать: «Егор Александрович, по выражению Виктора Кожемяко, вы не только живой, но и страстный классик. До восьмидесяти дожил, а все страстный! Кто ж не помнит ваших пламенных речей, громокипящих статей, вдохновенных поэм!.. Кстати, замечательные поэмы «Суд памяти» и «Даль памяти», принесшие вам Золотую Звезду, Ленинскую премию и кучу других наград, кажется, вот уже лет 15–20 не переиздавались. Неужели издателя не находится? А пора бы! Ведь теперь что угодно можно издать, лишь бы деньги были.
Но что же теперь вы так молчаливы? Ваша нынешняя творческая скромность или латентность на фоне былой бурной активности выдающегося советского патриота озадачивает многих. Вот и биографы ваши отмечают: «В последнее десятилетие изредка(!) печатает стихи». И приводится лишь один-единственный пример: журнал «Москва»№ 5 99. Но если напрячь память, то можно привести еще, по меньшей мере, один пример: более раннюю статью в «Правде», написанную в ответ на статью там же «Муса Джалиль и куровод Исаев» и запомнившуюся похвалами Черномырдину за его чуткость и человечность. Как вы могли, классик! Ведь даже нынешний американский президент, первый разбойник в мире, и тот обругал Черномырдина не то кровососом, не то муравьедом.
Но если не находится издатель-доброхот, неужели у вас денег нет у самого для издания своих великих поэм? Ведь вот критик С.Чупринин уверяет в своем отменном энциклопедическом справочнике, что еще в 95 году вам, еще кое-кому Ельцин за хорошее поведение (может, в частности, и за похвалу тому же муравьеду Черномырдину) выписал в довес к уже имевшейся повышенной, как у Героя, еще и не то «президентскую», не то «лауреатскую» премию. Надо думать, это не хухры-мухры. А в совокупности с первой — о-го-го! За десять лет можно было бы скопить на собрание сочинений в 10 томах с золотым обрезом.
Так, может, в этом и вся загадка вашей латентности: громким словом, неосторожным жестом, неожиданным чихом боитесь спугнуть президентского ангела-хранителя с платежной ведомостью в руце? Вот один из вас и пишет поэму из XIII века о том, как Русь угнетали татары, в расчете на то, что читатель сообразит, что это о дне нынешнем, а другой — вообще молчит.
Но вон Юрий Бондарев. Он и в 89-м году по моральным соображениям отказался быть в числе учредителей демократского ПЕН-центра во главе с Андреем Битовым, и в 90-м в знак протеста против публикации Солженицына вышел из редколлегии «Нашего современника», и в 91-м подписал «Слово к народу», и в 93-м возглавил защиту Союза писателей России, и в 94-м отверг ельцинский орден, и в 98-м произнес антирежимную речь о Сталине и гордо заявил «Я — сталинец!»… А главное, все эти годы он выступает с публицистическими статьями и романами, где твердо и гневно протестует против контрреволюционного переворота и ограбления родины, защищает русскую культуру: «Искушение» (1992), «Непротивление» (1996) «Бермудский треугольник(2000)… А ведь Бондарев тоже получает «президентскую» или «лауреатскую» пенсию. Значит, он не боится ее потерять. А вы? Потому и молчите? Что, разве без нее прожить не смогли бы?»
Поделиться книгой: