Душа сутенера

Он вызвал по селектору секретаря Рашковского и попросил принести кофе для гостя. После чего они вдвоем, вместе с хозяином кабинета, прошли в другую комнату, находившуюся рядом. Здесь были личные апартаменты Рашковского. Кудлин, пропустив вперед Валентина Давидовича, закрыл дверь.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Рашковский.

— Плохо, — признался Кудлин, — если они решили прибегнуть к подобному методу, значит, чувствуют себя «на коне». Очень плохо. Но нельзя поддаваться на шантаж. Ни в коем случае. Иначе мы потеряем все наши позиции.

— Тальковскому, видимо, стало известно, что мы передали президенту информацию о его махинациях в Австрии, — предположил Рашковский. — Я думаю, что наш материал ему очень не понравился.

В руководстве Службы внешней разведки были люди Рашковского, они и «получили» информацию о действиях Тальковского и передали ее президенту.

— Если бы он был уверен, что сможет заблокировать решение кабинета министров на уровне премьера или президента, он не стал бы прибегать к подобным методам, — продолжал Рашковский.

— Верно, — согласился Кудлин, — поэтому решение все равно будет принято в нашу пользу. Нужно только исключить на время из этого процесса Лепина, чтобы не подставлять его. И конечно, разобраться с этой пленкой и с теми, кто делал запись.

— Это легче всего, — отмахнулся Рашковский. — Но что делать с Лепиным? Как-то надо вывести его из-под удара.

— Нужно, чтобы сегодня его не было на заседании правительства, — предложил Кудлин, — чтобы решение было принято без него. Пока Тальковский будет решать, что предпринять, мы найдем всех, кто участвовал в записи этой кассеты.

— Согласен, — кивнул Рашковский, — Но как мы можем не пустить Лепина на заседание правительства? Это же абсурд.

— У него случился сердечный приступ, — пояснил Кудлин, — например, ишемия или микроинфаркт. Об инфаркте говорить не нужно, из-за такой болезни его могут убрать с должности. А вот небольшой сердечный приступ, с которым он попадет в больницу, будет очень кстати. С врачами из кардиологического отделения мы договоримся, это не проблема. Пока он будет в больнице, правительство примет решение, а мы постараемся найти тех, кто нам нужен.

— Да, — согласился Рашковский, — это оптимальный вариант. Нужно объяснить Лепину, что он должен вернуться домой и вызвать «скорую помощь». Бригаду врачей мы подготовим. Я думаю, что сейчас у него сердце действительно болит. И нужно сделать так, чтобы к нему в палату никого не пускали.

— Сделаем, — улыбнулся Кудлин.

— А ты, Леонид, должен найти всех, кто организовал видеозапись, кто участвовал в съемках, всех, кто знает об этой кассете. Разумеется, кроме самого Тальковского. Нужно сделать так, чтобы они замолчали. Раз и навсегда. Ты меня понимаешь?

— Ты же сам сказал, что это легче всего, — напомнил Кудлин и улыбнулся.

Рассказ восьмой

Я вернулся в свой в офис на проспект Мира, чтобы найти Никитина и отправить его к гимнасту. С мужчинами договариваться и сложнее, и легче. Сложнее потому, что уже после первых слов он может дать вам в морду, и на этом разговор закончится. Легче потому, что если он этого не сделает сразу, то не сделает и потом, решив, что можно договориться. Для нормального мужчины одна лишь мысль о том, что к его жене кто-то прикоснется, неприемлема. Если мужчина готов обсуждать условия, то он уже немного свингер, или «ограш», так звучало это страшное слово на Востоке. Если мужчину так называли, это было неслыханным позором, после чего нужно было убить обидчика. У этого слова нет дословного перевода. Если разобраться, то это сутенер, торгующий матерью, женой или сестрой. То есть самый отвратительный тип мужчины, какой только может появиться под солнцем. Не думайте, что слово «сутенер» меня оскорбляет. Это моя работа. Но если меня назовут словом «ограш», если намекнут, что я способен договариваться о своей матери или сестре, которой, правда, у меня нет, я бы немедленно вцепился в глотку обидчику.

В общем, Семен поедет на переговоры, и уже скоро будет ясно, согласен гимнаст на поход в клуб свингеров или нет. Никитина я нашел довольно быстро, благо есть мобильный телефон, и отправил его по нужному адресу. Потом у меня появились новые проблемы. Пришли две девочки, которых мне рекомендовали для работы. Одна была очень неплохая, симпатичная, пухленькая, как персик. Вторая же меня немного насторожила. Ей было никак не больше шестнадцати, а я такими вещами не занимаюсь. Зачем мне проблемы с милицией? И тем более, зачем такие проблемы моим клиентам?

— У тебя есть паспорт? — спрашиваю я у второй девочки.

— Я забыла его дома, — нагло врет она, глядя мне в глаза.

Зачем мне такая дрянь, если она с самого начала меня обманывает.

— Когда принесешь, тогда и будем разговаривать, — жестко говорю я ей.

Дверь в кабинет плотно закрыта, и Раечка не слышит, о чем мы говорим.

Неожиданно девица начинает плакать.

— Мне еще полгода осталось, — хлюпает она, — возьмите меня. Я буду стараться, честное слово.

Что в таких случаях делать, я уже знаю. Достаю носовой платок и протягиваю его девочке.

— Родители живы?

— Только мама, — говорит она сквозь слезы.

— Где работает?

— Не работает. Она инвалид второй группы. Дома сидит.

— Понятно.

Я ведь сразу оценил и ее одежду, и ее разбитые сапожки. Конечно, ей хочется к нашим девочкам; конечно, ей хочется одеваться, хорошо кушать, иметь машину, квартиру. Она и не предполагает, какой страшной ценой будет расплачиваться за все.

— Сколько тебе лет на самом деле? Только без обмана. Скажи честно.

— Четырнадцать, — всхлипывает она. Четырнадцать лет. К серьезным клиентам возить ее нельзя. Она, конечно, не учится и не собирается учиться. А дома ей неинтересно. Голодно и тревожно. Что я должен делать? Выбросить ее на улицу? Отказать? Так она все равно будет заниматься тем, чем решила. Только на вокзалах и в подворотнях, рискуя умереть от случайной заразы, от удара ножом, от выпивки или наркотиков, к которым сразу пристрастится. По большому счету, я спасаю этих девочек, предоставляя им хоть какую-то работу.

— Ладно, не плачь.

У меня есть знакомые женщины, которых интересуют именно такие «нераскрытые бутончики». Хотя я подозреваю, что девочка, сидящая передо мной, уже имеет немалый сексуальный опыт.

— Вот тебе номер телефона, — я показал ей записку, — запомни и верни мне бумажку. Позвонишь и скажешь, что от меня. Там тебя примут.

— Спасибо, — благодарит девочка и морщит лоб.

Я понимаю. Ей трудно запомнить даже номер телефона. У нее нет таких аристократических кровей, как у меня. У нее вообще вместо крови неизвестно какая гадость. Она ведь дочь неизвестного отца и матери-инвалида. И, соответственно, там другие гены, другая наследственность. Ей трудно запомнить семь цифр. Она хлопает глазами и изо всех сил старается запечатлеть в мозгу этот номер.

— Возьми бумажку, — говорю я ей, видя как она мучается, — отдашь в квартире, куда приедешь. Там тебе все объяснят.

Ее подругу я посылаю в другое место. Той уже исполнилось шестнадцать, есть паспорт. Если немного поработать с этой девочкой, из нее может получиться пикантная особа. Если, конечно, у нее окажется хоть капля здравого смысла. Именно поэтому я так ценю Валентину. На сто моих девочек попадаются одна или две интеллектуалки. Остальные — безнадежные дуры.

Впрочем, я люблю их всех. Люблю по-своему. Это даже не жалость, это нечто другое. Я их понимаю. Я понимаю их проблемы, их сомнения. Никогда в жизни я не позволю себе обидеть кого-то из них, если они этого не заслужили. Я стараюсь заботиться о них, чтобы они не болели, не ходили к коновалам-врачам, чтобы хоть изредка чувствовали себя счастливыми.

Есть такие, которые понимают и ценят мою заботу. А есть другие, которые ничего не понимают и ничего не ценят. Вот таких я наказываю. Наказываю так, чтобы другие поняли: поблажек не будет. Или ты работаешь, или убираешься вон. А если ты провинилась, если, не дай Бог, выясняется, что ты еще и обманываешь своего сутенера… Иногда трупы девочек находят в самых разных местах, других «сажают на иглу», третьих просто выгоняют. Способы наказания различны, все решает сутенер.

Девочки уехали, а я вышел в приемную к Раечке, которая говорила с кем-то по телефону. Здесь обычно находятся Раечка и один из наших охранников. Сегодня дежурил Митя. Спокойный, несколько заторможенный бугай, здоровый как бык. Увидев меня, он поднимается со стула.

— Сиди, — разрешаю я ему.

Из приемной можно пройти в четыре кабинета: мой, Югансона, Никитина и Дамкаева. В общем, у нас «солидная контора», в которую не стыдно прийти любому «клиенту».

Раечка, увидев меня, сразу закончила разговор. Кажется, она тайно влюблена в меня, но, слава Богу, у нас очень хорошие, дружеские отношения. Иначе на работе нельзя. Тогда это не работа, а бардак. Начальники, которые спят со своими секретаршами, напоминают мне людей, которые держат собственных жен на производстве. Это примерно одно и то же. Вместо исполнительного помощника вы получаете ревнивую стерву, которая следит за каждым вашим шагом. То есть вы как бы сажаете свою жену на телефон, по которому должны говорить с другими женщинами. Мало того что это глупо, это еще и нерационально.

— Вам звонили, — заглядывая в свой блокнот, Раечка ровным голосом перечисляет звонивших.

— Очень хорошо. Это все? — я усаживаясь на стул рядом с Митей.

— Еще звонили от Славика, — улыбаясь, сообщает мне Раечка. — Хотели уточнить, где именно мы находимся.

— От какого Славика? — я сразу почувствовал неладное: Славик прекрасно знает, где именно мы сидим.

— Сказали, что от вашего знакомого…

Я достаю мобильный телефон и набираю номер Славика. Странно, телефон отключен. Славик никогда не отключает его, даже ночью. Очень странно, что кто-то звонил от его имени… Такого не было никогда. Такого просто не может быть!

Но телефон Славика по-прежнему не отвечает. Я убираю свой мобильник. Не представляю, что могло случиться. В тот момент я и не подозревал, что мои неприятности уже начались. И вдруг я получаю последнее светлое сообщение. Мой телефон звонит, и по номеру, высветившемуся на нем, я понимаю, что это Никитин.

— Я тебя слышу, — быстро говорю я Семену.

— Он согласен, — сообщает мне Никитин радостную новость, — договорились, что они сразу получат наличными десять тысяч долларов, и тогда он пойдет в клуб со своей женой. Но только один раз.

— Скажи, что один, — я опускаю руку. Почему-то мне невесело. Ведь я должен быть доволен: провернул такую сложную операцию. Но внутри меня пустота. Человеческая низость и беспринципность меня всегда пугают. Я сам служу Злу и удивляюсь, как часто Зло торжествует. Если бы Андриан отказался, если бы он попытался набить морду Семену, я бы его уважал. Впрочем, какой, к черту, отказ, если он спит с другой женщиной? Если живет с женой, которая встречалась с другим мужчиной, и считает это нормальным… Разве может такой человек отказаться? Тем более от огромной суммы денег и возможности пожить где-нибудь на Карибах? Конечно, получив десять тысяч, он не успокоится, но больше он ничего не получит. Больше я просто не смогу выжать из нашего Дипломата. У меня и так получились большие накладные расходы. Двадцать пять тысяч долларов заплатит нам Дипломат, но из них больше половины уйдет. Но в данном случае я получил некое удовлетворение от проведенной операции, в результате которой крепкая на вид семья оказалось гнилой внутри.

И вот что я вам скажу, перефразируя Толстого. Счастливых семей почти не бывает. Или встречается одна на тысячу, а может, и того меньше. А все остальные… Они только на вид счастливые, а внутри гнилые. Все гнилые семьи похожи друг на друга. Просто их счастье, что они не встретились с таким персонифицированным Злом, как ваш покорный слуга.

И все-таки интересно: кто звонил от Славика?

Интерлюдия

Они ворвались в его квартиру, как только он открыл дверь. Собственно, сначала на пороге стоял один человек, невысокого роста, худой, с вытянутым лицом и запавшими печальными глазами. Он сообщил, что пришел проверять газ, и Славик спокойно открыл ему дверь. Что мог сделать этот тщедушный тип с хозяином дома, который был выше ростом и вдвое тяжелее его? Но неожиданно оказалось, что за дверью было еще двое. Дверь стремительно распахнулась, и Славик оказался на полу.

Они его ни о чем не спрашивали. Это были настоящие профессионалы. Один из них точно ударил в солнечное сплетение, и Славик согнулся от боли. Его поволокли в спальню, залепили скотчем рот. Тщедушный тип, оказавшийся их руководителем, сел на кровать, спокойно наблюдая, как его подчиненные расправляются с хозяином дома. Связав руки Славику, один из них, также ни о чем не спрашивая, несколько раз ударил его в живот. Видимо, на руке того, кто бил, был надет кастет, так как боль была нестерпимой. Славик замычал и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он готов был сделать все что угодно, рассказать обо всем, лишь бы остановить эту чудовищную боль.

Он начал мычать, давая понять, что хочет говорить. Если ворвавшиеся грабители ничего от вас не требуют, значит, им нужно нечто гораздо большее, чем деньги или ценности, спрятанные в вашем доме. Он замычал сильнее, и тщедушный тип с печальными глазами, разрешил снять со рта скотч.

Славик тяжело задышал, обессиленно закрыв глаза. Два громилы стояли над ним.

— У меня три вопроса, — равнодушно произнес тщедушный, — только три вопроса. Постарайся ответить на них точно, иначе будешь мычать до вечера, пока мы не отобьем тебе все внутренности.

— Какие вопросы? — выдавил Славик. — Кто вы такие?

— Друзья одного твоего знакомого, — пояснил тщедушный тип. — Первый вопрос: кто поручил снимать на кассету Лепина? От кого ты получил это задание?

— Что?!

Славик ожидал все что угодно, только не это. Наверно, ему нужно было промолчать, но он растерялся и не знал, как именно реагировать на подобный вопрос. Тщедушный тип взглянул на одного из своих громил. Тот наклонился и, быстро залепив рот Славику, ударил его сзади по почкам. Тот от боли чуть не потерял сознание. Он изгибался всем телом, стараясь облегчить страдания. Он забыл обо всем на свете, почти обезумев от нарастающей боли. Через несколько секунд ему на голову вылили стакан холодной воды, и он начал снова приходить в себя.

— Успокоился? — чудовищно равнодушным голосом спросил тщедушный тип. — Итак, первый вопрос. Кто тебе поручил снимать Лепина?

Скотч со рта снова сняли. Славик понимал, что лучше рассказать всю правду, иначе просто сойдешь с ума от боли, так умело педалируемой этими головорезами.

— Меня… попросил… Михелевич, — выдохнул Славик, — Виталий… Михелевич. Он живет по адресу…

— Мы знаем, где он живет, — перебил его тщедушный человек. — Я это у тебя не спрашивал. Второй вопрос: кому ты поручил организовать съемку? Мне нужно имя сутенера или организатора этой встречи. Вспомнишь его имя или тебе помочь?

— Нет… Не нужно мне помогать… Я все помню… Я все хорошо помню. Девочек организовал Петр Лютиков. Он известный в городе сутенер. Он организовал и девочек, и оператора.

— Очень хорошо. Где его найти?

— У него офис на проспекте Мира и еще квартира на Кутузовском. Я могу дать его телефоны, все телефоны.

От испуга Славик ничего не соображал, иначе бы он понял, что после таких вопросов человека не оставляют в живых.

— Назови, — ласково разрешил тщедушный.

Славик быстро пробормотал номера телефонов Лютикова. Он еще надеялся спасти себя от новой боли и от смерти, забыв главный принцип любой жертвы — не доверять своим палачам.

— Сейчас проверим, — сказал вдруг тщедушный, пододвигая к себе стоявший на тумбочке телефонный аппарат. Он набрал номер, глядя на Славика. И когда на другом конце ему ответили, он быстро сказал:

— Я звоню по поручению Славика. Вы не могли бы назвать мне адрес своего офиса. Я знаю, что вы находитесь на проспекте Мира, но не помню номер дома. Какой? Большое спасибо.

Он положил трубку. Славик с надеждой смотрел на него.

— Ты сказал правду, — кивнул тщедушный. — Значит, Михелевич предложил, а Лютиков все организовал?

— Да. Так все и было. Они снимали на квартире Михелевича. Я ничего больше не знаю…

— Девочек поставлял Лютиков?

— Да. У него лучшие девочки в городе. Но я не знал, что они будут снимать. Я узнал это потом, — Славик решил, что такая ложь может его спасти.

— У кого сейчас кассета?

— Я отдал ее Михелевичу.

— А копию ты не делал?

— Нет-нет. Конечно нет. Ни в коем случае. Зачем мне копия?

— А кто-то делал копию?

— Наверно, тоже нет. Я не знаю, но могу все узнать.

— Ты ничего не знаешь, — задумчиво сказал, поднимаясь, его страшный гость, — и думаю, что ничего больше не узнаешь. Спасибо за откровенность, но тебе лучше остаться здесь.

Он взглянул на своих спутников. Последнее, что увидел Славик, это лицо наклонившегося к нему чужого человека. Ему снова залепили рот, затем второй палач достал пистолет с длинным стволом. Славик в последнюю секунду понял, что это глушитель. Он попытался крикнуть, но три пули, пущенные в тело, прекратили его многогрешную жизнь.

— Поехали, — кивнул тщедушный, — у нас еще много работы.

Рассказ девятый

В нашем деле очень важна оперативность. Нет, нет, безопасность, отлаженность работы, надежность — это все, конечно, нужно. Но еще и оперативность. Дело в том, что наш бизнес построен на человеческих желаниях. А они могут меняться в зависимости от настроения. У меня раньше так бывало. Звонит клиент и требует срочно девочек. Если я мешкаю или не присылаю ему их сразу, он «остывает», начинает сомневаться. С одной стороны, большие деньги, выброшенные неизвестно на что. С другой, все они немного играют в рулетку со смертью, опасаясь СПИДА или сифилиса. Я, конечно, проверяю девочек, но абсолютной гарантии не может дать никто. И клиент начинает думать, что с женой ему не так уж и плохо, а с любовницей и вовсе хорошо. И отказывается от моих услуг через час или через два. Поэтому в нашем деле важно не упускать момента. Поступил заказ — выполни его сразу, иначе рискуешь потерять клиента.

После звонка Никитина я уже знал, как мне действовать. Откладывать не имело смысла. Нужно было позвонить в бар, который действовал как «свингер-клуб» для избранных, и предупредить, что вечером у нас будут гости. Конечно, сцену мы ставили для семьи Дипломата и для понравившейся им парочки. Для начала все могут быть в масках, а потом обе парочки пройдут в одну из комнат и там могут делать все, что захотят. Если бы не этот проклятый заказ, если бы не деньги, которые мне обещал Дипломат, я бы наверняка поехал к Славику или попытался бы уточнить, кто именно от него звонил. Но я торопился, мне хотелось поскорее закончить с Дипломатом и получить с него деньги. Он ведь согласился на все мои условия. Сначала он предлагал десять, потом мы договорились о двадцати. В последний день окончательная цена была двадцать пять тысяч долларов плюс три с половиной тысячи накладных расходов. Только не думайте, что у меня базар и здесь можно торговаться. Цены могут расти только в сторону увеличения. В конце концов, за больший объем услуг нужно больше платить. Это правильно.

Я позвонил Дипломату и сообщил, что у меня все готово. Это его обрадовало. Потом я назвал цену. Это известие обрадовало его гораздо меньше. Но вообще-то я его понимаю. Платить такие деньги, чтобы какой-то гимнаст обрабатывал твою жену… Дипломат молчал несколько секунд, очевидно, обдумывая сказанное мною. Я даже забеспокоился, что он откажется в последний момент. Но он наконец произнес:

— Договорились. Мы будем вечером там, где вы скажете. Только учтите, что в клубе нас никто не должен увидеть.