Исповедь Сатурна

— Спустимся в подвал, — предложил я ему, — там нас не смогут услышать.

— А в доме могут?

— Не знаю. Но на всякий случай давай спустимся.

Мы вышли из кухни и прошли в столовую, откуда был вход в подвал. Это был даже не подвал, а просто первый этаж, встроенный в фундамент дома. Мы спустились вниз, и я показал Косте свои склады и самодельный тир. Винтовки ему понравились, он даже вызвался пострелять и, нужно сказать, проявил себя совсем неплохо. Может, у нас в семье был наследственный талант к стрельбе? Я посмотрел, как он стреляет, и отметил, что для бывшего пограничника он делает это на «отлично». Потом мы с ним сели на моем складе в окружении бутылок.

— Дело в том, что я не просто так сюда переехал, — начал я. — Меня искали в России и могли убить. Или арестовать. На мой арест был выдан ордер.

Он молчал, не перебивая. Мне нравилась его спокойствие. Я в его годы был более неосмотрительным и горячим.

— Я был профессиональным киллером, — выдохнул наконец я, — чтобы как-то выжить и посылать вам деньги, мне пришлось научиться убивать. Правда, убивал я в основном бандитов, но это меня не оправдывает.

— Какие деньги? — недовольным голосом спросил он. — Мать говорила, что ты ничего не посылал.

— Вот стерва, — не выдержал я. — Она тебе все врала, Костя. Я каждый месяц посылал вам деньги. Передавал через надежных людей, пересылал на ваш почтовый адрес, когда не было оказии. Я все эти годы вам помогал. Каждый месяц.

— Странно, — пожал он плечами, — а мне казалось, что мы жили достаточно скромно.

— Это ты спроси у нее, куда она тратила мои деньги, — сразу вспылив, зло говорю я. Но потом успокаиваюсь.

Сейчас не время вспоминать про мою бывшую жену. Я ее давно не видел. Но какова дрянь! Скрывала от мальчика, что я им помогаю! Впрочем, сейчас не до нее. Хорошо еще, что она не стала возражать против приезда Кости в Америку.

— В общем, я вам помогал, — говорю я, чтобы закрыть эту тему. — Но у меня появились большие проблемы, и мне пришлось уехать. Сначала в Европу, а потом в Америку. К этому времени у меня появились документы и деньги. Поэтому я приехал сюда вместе с Сашей и решил здесь обосноваться.

— Она действительно не твоя дочь? — спрашивает Костя.

— Она моя дочь, — устало говорю я ему. — Я люблю ее, как родную, и она меня любит и уважает, как отца.

— А меня ты не любил?

Представляю, как ему было больно. Столько лет без отца. То ли без вести пропавшего, то ли исчезнувшего, то ли сбежавшего. Нужно было определяться еще тогда, когда я ушел от них. Я не думал о его проблемах. У меня хватало своих.

— Очень любил, — отвечаю я. — Ты даже не представляешь, Костя, как мне было сложно здесь оставаться.

— Представляю, — в его голосе появились прокурорские нотки, — с этим тиром, с этим домом, с машинами, с твоими собаками, с твоим собственным самолетом.

— При чем тут самолет? Мне так не хватало нашего Питера, тебя, Костя, моих корешей. Иногда хотелось все бросить и к вам приехать. Но я знал, что ничего не выйдет. Я тебе говорил, что грехов за мной много. Очень много, Костя. И поэтому у меня появились проблемы и здесь, в Америке.

Он снова молчит, терпеливо ожидая, когда я ему все разъясню.

— В общем, от меня требуют, чтобы я снова стал киллером, — выдохнул я. — Мне приказали убрать одного человека. А я этого делать не хочу. Я уже давно «завязал», как говорят блатные.

— Какая разница? — не понимает Костя. — Одним меньше, одним больше. Ты же сам говоришь, что стрелял бандитов. Ну и правильно делал. Меньше гадов по земле ходить будет.

— Дело не в этом. Дело в том, что они знают и про тебя, и про Сашу. И если я откажусь, они угрожают вас убить. Они знали, что ты приезжаешь, и решили, что теперь я не откажусь наверняка. Когда ты сообщил, что едешь, я не знал, что сказать. Даже не представлял. С одной стороны, очень хотел тебя увидеть. А с другой, понимал, какая опасность тебе грозит. Но если бы ты остался в Питере, опасность была бы не меньше. Поэтому я решил, что будет лучше, если ты приедешь сюда.

— Хочешь, чтобы я тебе помог с ними справиться? — спрашивает Костя.

— Нет, — невольно улыбаюсь я ему, — конечно нет. Это в кино так бывает, Костя, когда герои убивают всех бандитов. В жизни все намного сложнее. В общем, чтобы я чувствовал себя спокойнее, тебе нужно исчезнуть. Хотя бы на некоторое время. Виза у тебя на один год, но такой срок не понадобится. Только недели на две-три.

— Куда исчезнуть? — удивляется он. — Я не знаю английского языка, ничего здесь не понимаю. И вообще Америку не знаю. Куда я могу спрятаться? Просидеть у тебя здесь в подвале две недели?

— Нет. Не в подвале. Ты уедешь в другой город, к нашей родственнице. Это моя троюродная сестра. Ее мать и моя мама были двоюродными сестрами, а наши бабушки — родными сестрами. Она, конечно, дальняя родственница, но они с мужем хорошо знают местные условия и смогут тебя спрятать на время. Поживешь у них, пока я не закончу все свои дела. А потом мы с тобой снова встретимся. И уже больше никогда не расстанемся. Это я тебя обещаю.

— Не понимаю, — говорит он после долгого молчания, — если ты знал, что будут такие неприятности, зачем ты разрешил мне приехать? Я бы лучше остался в Питере.

Он не понимает, с кем мне пришлось связаться. Он ничего не знает не только про Барлоу, но и про Оглоблю, про Трошина и всех остальных. Он не сможет понять, что русская мафия в Нью-Йорке — это очень опасно, а мафия в Питере — это еще и очень страшно. Он не понимает, что я не смог бы защитить его в Питере и могу спрятать только здесь, в Америке.

— Нет, — возражаю я Косте, — не лучше. Они бы тебя и там достали. Ты лучше послушай меня, как тебе быть. И постарайся все запоминать с первого раза. От этого зависит теперь не только твоя жизнь, но и наши с Сашей жизни. И учти, что они могут позвонить от моего имени или от имени любого человека. Ты будешь думать, что говоришь со мной, тогда как разговаривать будет совсем другой человек. У них есть такая подлая штука, называется голосовым синтезатором. Если ты звонишь мне, называй число пятьдесят. И я буду знать, что это твой шифр. А если звоню я, то буду называть число сорок пять. Это будет мой шифр. Только два числа.

— Зачем такие сложности? — возражает Костя. — Я думаю, что мы друг друга и так узнаем.

Не нравится мне, что есть в нем этакое упрямство. Молодой и горячий, каким я был когда-то. Только жар молодой быстро остывает. Или его остужают насильно, смотря по обстоятельствам.

— Ты меня послушай, — вздыхаю я, понимая, как много нам еще нужно сказать друг другу. — Если все будет нормально, мы с тобой еще поговорим обо всем, Костя. И о моей прежней жизни, и о твоей матери, и о том, кто был прав.

— Я и так знаю, что ты был не прав, — вдруг говорит он очень тихо, — не нужно было нас одних оставлять. Мне в школе ребята проходу не давали, все время дразнили, что у меня нет отца. Живого отца. И я ничего им сказать не мог. Умер ты или погиб. Или, может, тебя никогда не было?

Я молчу. Конечно, он прав. Когда-нибудь я ему все расскажу. Но сейчас не время. Нужно решить, как его спрятать, это сейчас важнее всего.

— Потом мы обсудим и это, — твердо говорю я ему, — а сейчас послушай меня. Запомни наши числа и никому не говори про них. И никому не доверяй. Нужно сначала осмотреться, а потом действовать. Поэтому я придумал, как нам поступить.

ОЛД-ТАУН

ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ

Барлоу позвонил мне и сообщил, что согласен быть гарантом моей безопасности. Более того, он пообещал организовать мне встречу с одним из «заказчиков». Это меня несколько удивило и озадачило. Получалось, что Барлоу слишком легко согласился на все мои условия. Почему он на это пошел? Ведь было очевидно, что я им нужен не только в качестве специалиста по устранению неугодного свидетеля, но и в качестве идеального объекта, которого можно будет устранить сразу после выполнения заказа. Никто не знает о моем прошлом и никто не догадается, почему я неожиданно попал в автокатастрофу или погиб от случайной пули во время банальной полицейской перестрелки. Организовать могут все что угодно. Тем более полиция штата не станет идентифицировать меня с наемным убийцей, увидев мой протез. Когда-то отсутствие руки было моим самым прекрасным алиби. Теперь это стало важным элементом моей подставки.

Гадал я недолго. Уже на следующий день Барлоу и двое его громил, среди которых был Трошин, повезли меня на встречу. Мы почему-то поехали не в Огасту, а к побережью, до которого было чуть больше ста километров. В пути все молчали. Мне не о чем было говорить с Барлоу и его людьми, а они, очевидно, не хотели беспокоить меня лишними расспросами. Они ведь знали, какой козырь держат у себя, и готовились его выложить на обратном пути.

Мы приехали на побережье и остановились около небольшого одноэтажного дома, выходившего окнами на берег. Здесь уже были две машины и несколько неизвестных мне людей. Я сделал вид, что вхожу в дом, но на всякий случай присмотрелся к каждому, стараясь запомнить их лица. Они мне еще пригодятся. Оглобли среди них не было. Очевидно, мафия не испытывала недостатка в людях. Светило солнце, вокруг носились чайки, гдето далеко играли дети и были слышны их голоса. А я в сопровождении своих провожатых вошел в дом, где царил полумрак. За столом сидел мужчина с изжеванным, мятым лицом и какими-то потухшими глазами. Он с непонятным интересом взглянул на меня и показал на стул:

— Садитесь, — предложил он по-английски.

Я сел. Барлоу уселся рядом, а его люди вышли из комнаты.

— Вы хотели со мной поговорить, — сказал этот тип уже по-русски.

Он говорил безо всякого акцента, как человек, долгое время проживший в России. Я пригляделся. Если человек с таким лицом — глава мафии, то я — папа римский. Скорее, он советник главы мафии. У него хоть и потухшие, но чрезвычайно умные глаза. Нужно сразу дать им понять, что со мной нельзя играть. Я уже видел и «паханов», и «авторитетов». Итальянская «коза ностра» или китайская «триада» меня еще могли обмануть, подсунув вместо шефа его советника. Но не наша мафия. Этих я чую за версту. От настоящего авторитета должна исходить энергетика силы. Настоящей силы. Иначе Барлоу не сел бы так бесцеремонно в его присутствии.

— Я хотел поговорить с шефом, а не с вами, — отвечаю я ему и вижу, как он удивленно и уже с большим интересом смотрит на меня. Помолчав целую минуту, он спросил:

— И почему вы решили, что со мной не стоит разговаривать? Вам не понравилось мое лицо? Или мой внешний вид? Почему вы решили, что я не могу быть шефом?

— Охранники вели себя слишком расслабленно, — охотно объясняю я ему, — да и Барлоу не должен был садиться в вашем присутствии. Во всяком случае, без вашего разрешения.

— Мне много рассказывали про тебя, Левша, — сказал он после паузы. — Значит, вот ты какой. Опыт у тебя большой. И наблюдательность сохранил, если замечаешь такие подробности. На будущее мы учтем такие детали. Но ты прав. Не стану с тобой играть, ни к чему это. Мы ждем еще одного человека с минуты на минуту. Я должен ему позвонить. Подожди минутку.

Он поднялся и поманил за собой Барлоу. Я слышал обрывки их разговора из-за закрытой двери. Очевидно, неизвестный отчитывал Барлоу. Тот доложил им о сломленном инвалиде, готовым спасти дочь любой ценой. А этот тип сразу понял, что имеет дело с умным человеком. И поэтому не стал притворяться. Они вошли через несколько минут. Барлоу был красным от возмущения, но молчал. Он вышел за дверь, явно сдерживаясь и едва не хлопнув дверью. Когда мы остались одни, неизвестный мягко сказал:

— Иногда приходится терпеть и таких людей. Говорят, что этот кретин организовал нападение на тебя? Это правда?

— Я думаю, что кретину кто-то подсказал устроить это нападение, — мне важно не переиграть, но и показать себя дурачком не стоит. Мой собеседник умеет читать чужие мысли. Он не просто советник, он, очевидно, мозг организации.

— Возможно, — соглашается он, улыбаясь. — Но во всяком случае я думаю, что тот инцидент нужно считать случайным. А ты действительно тот самый Левша, о котором в России ходили легенды?

— Про легенды не слышал. А Левшой меня назвали в шутку, когда я потерял левую руку.

— Где потерял?

Он перешел на «ты» и разговаривает со мной так, словно мы с ним давние друзья. С этим типом нужно держаться на дистанции. Несмотря на свое изжеванное лицо, он очень умен.

— В Афганистане. Я был командиром роты. Снарядом оторвало, а спасти не смогли.

— И ты, герой-инвалид, решил стать киллером?

— А тебя это так волнует?

Я тоже перешел на «ты», мы с ним были примерно одного возраста, просто его жизнь, кажется, побила еще сильнее, чем меня.

— Не волнует, но интересно. Говорят, что у тебя есть правительственные награды бывшего Союза? Это верно?

— У меня много чего есть. Показать все сейчас или поверишь на слово?

— Вот ты какой ершистый, — добродушно сказал он, улыбаясь. — Ладно, не нервничай. Все будет нормально. Сейчас шеф сам приедет. Через несколько минут будет здесь.

— Так бы сразу и сказал, а то про руку мою расспрашиваешь. И Барлоу присылаешь на переговоры. Ты бы ему сказал, чтобы своих молодчиков не присылал. Я ведь хоть и однорукий, но стреляю неплохо. Вполне мог при следующей встрече отстрелить этому Барлоу голову, к чертовой матери. И любой американский суд меня бы оправдал, увидев мои синяки.

— Мы ему уже сделали втык. Он привык работать своими методами. Не знает, что к нашим людям особый подход нужен.

— Вот ты ему все и объяснишь. А заодно поясни, чтобы не держал меня за фраера. Мне нужны гарантии, что вы меня потом не уберете. Иначе зачем затевать всю эту галиматью, если вы меня все равно кокнете?

— А жаргон тебе не идет, — лениво советует он, — выглядишь не слишком органично. Ты ведь в зонах не был, в тюрьмах не сидел, откуда у тебя блатной лагерный жаргон? А насчет гарантий ты тоже прав. Если захотим, все равно уберем в любой момент. Поэтому тебе лучше на слово нам поверить, чем дергаться.

В этот момент за стеной слышна возня, кто-то бежит. Очевидно, приехал сам шеф. Слышен громкий голос Барлоу. Что-то говорит Трошин. Мой собеседник медленно встает со стула. Я поднимаюсь следом. Дверь открывается, и входит невысокий человек с подстриженными ежиком короткими волосами, острыми чертами лица, пронзительным взглядом. Он хотя и невысокого роста, но сразу ясно, кто перед тобой. И не потому, что все остальные забегали. От него исходит та самая уверенность силы, которая смущает остальных.

— Приехал? — спрашивает он, обращаясь не ко мне, а к моему собеседнику. Тот кивает.

Затем проходит к столу, садится первым и жестом разрешает сесть всем остальным. На этот раз Барлоу, вошедший следом за ним, совсем не чувствует себя столь вольготно, как несколько минут назад. Он осторожно садится на стул где-то в глубине комнаты. Мой собеседник с изжеванным лицом опускается на свой стул. И только после этого сажусь я.

— Вы поговорили? — шеф меня пока игнорирует. Он обращается к своему советнику. Тот кивает.

— Ты согласен? — наконец спрашивает меня этот «авторитет».

Первые слова, обращенные ко мне. Здесь важно не переигрывать. Все-таки передо мной не Барлоу, и даже не советник шефа. Если я начну дерзить или высказываться непочтительно, то меня уберут немедленно, прямо здесь. Несмотря на гигантскую подготовку, какую они провели. Власть шефа держится на авторитете, и я не должен ни в коем случае подвергать ее сомнению.

— Я хотел поговорить, — осторожно начинаю я, стараясь его не раздражать.

У него злые, бешеные глаза, и я понимаю, что свой «авторитет» он завоевывал по-настоящему, в лагерях, а не покупал за большие деньги, сидя в роскошных апартаментах Бруклина.

— О чем? — резко спрашивает он. — Тебе мало, что мы оставляем в живых тебя и твою сучку? Тебе еще нужны какие-то гарантии?

— Нужны, — упрямо говорю я, облизывая губы. — Я хотел с вами встретиться, чтобы вы мне их подтвердили.

— Смотри, какой смелый, — удивляется он. — Ладно, считай, что ты их получил. А кто даст мне гарантии в отношении тебя? Что вдруг не сбежишь и не обманешь нас? Или в последний момент не побежишь в ФБР? Ты нам такие гарантии дать можешь?

Откуда мне было знать, что передо мной сидел сам Коготь. Говорят, что он считался правой рукой самого Рябого, погибшего задолго до того, как я появился в Америке.

— Мне деваться некуда. Я свое дело сделаю, — отвечаю я ему.

И вдруг в разговор вмешивается его советник.

— Он все сделает, — говорит этот тип, и я вдруг с ужасом слышу следующие слова: — У него еще сын есть в Питере. Хороший мальчик, в банке работает. Если даже здесь он от нас скроется с дочерью, то мы его сына там возьмем.

Меня словно обухом по голове ударили. Про Костю разговора не было. Барлоу даже не намекал, что они знают о существовании моего сына. Хотя я должен был догадаться! Если они добрались до моих банковских счетов, если смогли проверить все мои документы и узнать про прежнюю жизнь, то должны были рано или поздно выйти на Костю. Я был слишком самонадеянным, полагая, что они не узнают о его существовании. Мне казалось, что Костю можно исключить из игры. Как же глупо я ошибался.

— При чем тут мой сын? — я так ошарашен, что слышу собственный голос, продолжая играть, хотя чувствуя себя раздавленным тараканом.

А они продолжают давить:

— Это наша гарантия, — говорит советник, обращаясь к шефу. — Никуда Левша не сбежит. Он ведь знает, что мы можем достать и его сына, и его дочь.

— Умный ты, стервец, — не выдерживаю я, обращаясь к советнику.

Тот кивает в знак согласия, но его лицо не меняется. Очевидно, все органы чувств у этого человека давно атрофированы. Наверное, он еще и наркоман, судя по безразличию, с которым он решает человеческие судьбы. Но в его воспаленном мозгу рождаются очень верные схемы. Я — как муха, попавшая в паутину, откуда невозможно выбраться.

— Он у нас самый умный, — соглашается шеф. — Значит, сынок у тебя в Питере остался, а дочка здесь. Ну вот и гарантии появились. А наши гарантии — мое слово. Я тебе слово даю, что тебя пальцем никто не тронет, пока я жив. Тебе достаточно моего слова или хочешь письменного обязательства?

Потребовать письменного обязательства — значит неслыханно оскорбить человека, поставившего свою воровскую честь под своими словами. Поэтому я, закусив губу, отрицательно качаю головой. Бандит удовлетворенно кивает. Ему понравилось мое понимание ситуации.

— Тебе нужно сделать только один верный выстрел, — говорит он и, уже обращаясь к Барлоу, спрашивает: — Ты объяснил ему, где и когда он должен стрелять?

Барлоу медлит несколько секунд. Сукин сын, не хочет, чтобы я знал, как хорошо он владеет русским языком. Но не ответить шефу нельзя. А отвечать на английском тоже невозможно, очевидно бандитский «авторитет» еще не овладел английским настолько, чтобы на нем разговаривать.

— Еще не сказал, — отвечает Барлоу на хорошем русском языке с одесским акцентом.

Ах, сукин сын! Он такой же Барлоу, как и Трошин. Они все здесь из нашего родного отечества. Просто Барлоу, очевидно, прибыл сюда еще совсем молодым и успел поднатореть в юридических науках. Наверное, он даже не Барлоу, а какой-нибудь Барлов или Барлив. Не хочу гадать, но говорит он слишком правильно для обычного американца.

— Ну так скажи, — разрешает шеф. — И объясни ему, что мы — серьезные люди. Если дали слово, то его держим. Пусть выполнит свою работу, и я сам буду отвечать за безопасность его детей. И сына, и дочери. А с ним ничего не случится, если будет вести себя правильно.

Шеф встает и направляется к выходу, не попрощавшись со мной. Я поднимаюсь со стула, раздавленный состоявшимся разговором. Они ввели дополнительный резерв в нашу игру — моего сына. И я теперь остаюсь без козырей и без своей игры. Я начинаю думать, что мне легче принять их приглашение, чем продолжать упорствовать. Советник шефа идет следом. Кажется, он понял, что именно произошло. До сегодняшнего разговора у меня мог быть план. После этой встречи я обязан выполнять все, что мне прикажут.

— Не переживай, — советует мне эта гнида, — сделай все нормально, и с твоими детьми ничего не случится. Можешь быть уверен, что их никто не тронет.

Он выходит следом за своих главарем, а я остаюсь с Барлоу. Вот тогда я и вспомнил весь лексикон русской матерщины. Барлоу выслушал меня спокойно. Его нельзя прошибить даже матросскими ругательствами. Когда я замолчал, он с каким-то удовольствием сказал по-английски:

— Никогда не слышал таких грязных ругательств, мистер Келлер. Вы действительно хотите знать, в кого именно вам предстоит стрелять?

Я молчу. Кажется, на сегодняшний день я выдохся. Он подходит ко мне и достает из кармана газету с фотографией неизвестного мне высокого мужчины лет сорока пяти — пятидесяти.