Помоги проекту - поделись книгой:
…Раз десять, пока Сама добирался до Черного Бульвара, ему становилось так плохо, что он терял надежду доехать. Наконец, мучения закончились, и он, в два раза медленнее, чем накануне, вскарабкался на четвертый этаж и позвонил. Дверь открыл улыбающийся Ян в какой-то невообразимо-алом китайском халате. Едва он увидел Сашу, как улыбка сползла с его лица, уступив место деловито-озабоченному выражению медика. Он подхватил Сашу под руку и, проведя в гостиную, усадил в кресло.
– Выглядишь ты как… - он не договорил. - Воды дать? Тоника?
Саша покачал головой: «Я не могу ничего ни есть, ни «пить. Меня все время рвет».
– Ах вот оно что… - в глазах Яна вспыхнул странный огонек, и он опустился на диван напротив Саши. - Кажется, я знаю, в чем дело. После каждого приема пищи сильная рвота, боли в области желудка, озноб, судороги по всему телу, неукротимый голод? Так? Ну, это дело поправимое. Сейчас я дам тебе кое-чего выпить, и тебе сразу станет лучше, а потом все пройдет.
Он ушел на кухню, загремела посуда, хлопнула дверца холодильника. Через минуту Ян появился снова, неся в руке стакан с какой-то красной жидкостью.
– Это что, - вяло поинтересовался Саша, - томатный сок?
– Нет, это такое лекарство. Гематоген. Пей.
Саша сделал осторожный глоток. Подождал. Хуже не становилось. Тогда он залпом осушил стакан и прислушался к своим ощущениям. Ощущений не было. Никаких. Было только огромное облегчение. Лишь спустя несколько минут он осознал, что он совершенно здоров и сыт. Он облизнул губи. Вкус был солоноватым и странно знакомым. Тогда он посмотрел стакан на свет, вдруг задрожал и выронил его на ковер: «Ян, Ян, что это, что это было?!»
– Это была обыкновенная человеческая кровь, - ответил тот и спокойно улыбнулся.
Впервые за последние сутки Сашу бросило в жар. Он схватился за воротник рубашки и нечаянно наткнулся на давешний порез на шее. Тут он смутно вспомнил кадры из «Графа Дракулы» и догадался…
– Что, что ты со мной сделал?!
– Я? - спокойно улыбнулся Ян. - Я всего-навсего подарил -тебе ВЕЧНОСТЬ.
Саша в ужасе бросился вон из этого проклятого дома. Уже на лестнице он услышал, как Ян крикнул ему вслед: «Ты все равно вернешься! Только я научу тебя есть!»
Снег вылетел из кабинета с табличкой «Начальник городского Управления» как ошпаренный. Секретарша проводила его сочувственным взглядом: даже через двойную дверь она слышала, как ревел полковник. На Снега обрушился град всевозможных «почему». Почему после четырех убийств следственная группа не имеет сколько-нибудь сносной версии о причинах преступлений, почему к месту происшествия ни разу не была доставлена служебно-розыскная собака, почему нет никаких продуктивных улик, почему, почему, почему… И почему до сих пор отсутствует заключение судмедэкспертизы? Разумеется, мы в курсе, что Главный эксперт болен, но что, у них в отделе вообще никого нет?! Град вопросов закончился коротким мощным взрыком: «Под суд пойдешь!»
Старший инспектор почти бежал по коридору, а в голове зудела всего одна мысль: «Экспертиза… экспертиза… экспертиза?…» - выпевало там на разный манера
…Залесский испугался дикого вида своего шефа, когда тот ворвался в кабинет. Хотел было что-то сказать, но Снег но дал ему вымолвить ни слова, залпом выдохнув: «Иди найди машину, едем к медикам! Быстро!»
…В машине Залесскому показалось, что Старший инспектор пришел в себя, и он, наконец, решился завладеть его вниманием.
– Есть новости, Сергей. В ответ раздалось раздраженное рычание.
– Ребята из патрульного дивизиона сообщили, что видели в ночь с 27-го на 28-е в районе Черного Бульвара очень крупную белую собаку, по виду - то ли кавказскую овчарку, то ли московскую сторожевую. Без хозяина. И вела себя очень странно. Участковый сказал, что поступила жалоба от жильцов нескольких домовладений по Бульварной улице, что ночью в их дворах появилась огромная белая собака и разорвала нескольких мелких домашних животных… Ну, кошку, трех кроликов и прочее. Участковый позвонил в Службу по уборке города, там ему сказали, что утром 28-гэ экипажем спецмашины 24-55 в районе Бульвара была отстреляна бесхозная кавказская овчарка чисто белой масти, по виду - больная бешенством. Санэпидстанция эту версию подтвердила, сейчас проводит в районе Бульвара противоэпидемические мероприятия.
Из-за непроницаемо-черных очков Залесский не видел глаз Старшего инспектора, но странную невольную улыбку боковым зрением зафиксировал.
– Повтори, пожалуйста, еще раз поподробнее.
Выслушав Залесского, он очень спокойным голосом сказал: «Останови машину у ближайшей остановки, до медиков я доберусь сам. А ты вот что… Поезжай сейчас же в Службу по уборке, потом в санэпидстанцию, отбери у всех показания, потом разыщи участкового и патрульных, пусть напишут обо всем, что касается собаки, подробные рапорта на мое имя…»
– Уже все сделано, материалы в вашей оперативной папке, в столе.
Тут ему пришлось втянуть голову в плечи от негодующего вопля Снега: «Так что же ты, трах-тарарах, не сообщил об этом, когда меня вызывали на ковер?!» Залесский пробормотал: «Еще не все было готово…» И когда понял, что второй волны гнева не будет, примирительным тоном спросил: «Так что, прямо к медикам?…»
Подходил к концу четвертый день сашиных пыток. Боль, почти на сутки притихшая после бокала крови, стальными когтями терзала внутренности, голод и жажда мучали все сильнее, становясь совершенно нестерпимыми, но ни глотка, ни кусочка не удавалось проглотить: неудержимая рвота была ответом на все эти попытки. Мозг, вначале пытавшийся как-то осознать весь ужас, всю невозможность, всю чудовищность положения, теперь совершенно затуманился, и сквозь эту пелену голода, боли и тошнота все ярче и ярче пробивался кровавый свет одного -единственного желания - избавиться от этих мучений любыми путями, кроме двух:
Саше не желал ни умирать, ни становиться убийцей. Наконец, когда трезвый рассудок окончательно покинул его, Саша, едва-едва удерживаясь на грани сознания, побрел в каком-то адском, мутно-алом свете на Черный Бульвар, к Яну. «Будь, что будет, - нашептывал ему в затылок Кто-то. -Будь, что будет…»
… Снег повесил трубку и, глубоко вздохнув, как человек, укладывающийся в постель, откинулся в кресле. Судя по выражению его губ, по которым Залесский уже начинал читать не хуже сурдопедагога, результат беседы с начальством его удовлетворил.
– Ну, как Папаша? Сменил гнев на милость?
– Гм… Пока говорить рано, но кое в чем, похоже, я его убедил. Насчет медзаключения он тоже сомневается, хотя и версия с собакой, пожалуй, его особенно не вдохновляет. Тем более, что ее труп уже сожгли и подвергнуть его нашей экспертизе невозможно. Все, что у нас есть - показания патруля, случайных свидетелей, экипажа спецмашины - ничто напрямую но связано с убийством. А заключение кинологов -так, сочинение на вольную тему. «При определенных обстоятельствах…, если допустить, что…» Слишком много сослагательного наклонения. Нет четкого и недвусмысленного мнения, что бешеная собака может разорвать человека на части, как в нашем случае».
– А кролики, кошка?…
– Следствие ведется по делу об убийстве людей, а не кошек и кроликов. К тому же, как я понял, у участкового либо очень богатое воображение, либо плохо с точностью словоупотребления. Мне кажется, что животные были просто сильно погрызены, но не разорваны на части, как наши потерпевшие. Вряд ли эта художественная проза, включая и эссе кинологов убедят прокуратуру. На этом основании дело нам не закроют. Я на своем веку достаточно написал отказных материалов, можешь мне поверить.
– Так что у нас остается? Версия судмедэкспертов?
– Ты слишком пышно титулуешь этого сопляка, который замещает Главного. Ты же его видел: на стене Фреди Крюгер, в руках - Хичкок, в глазах - нездоровый блеск, в голове маньяки. Ну, и заключение в том же духе: новый Джек Потрошитель. Хорошенькая перспектива для отдела, для нас с тобой, да и для города тоже. Маньяк может залечь на дно на любой непредсказуемый срок, а может выйти на охоту через час.
– Ну, а что Папаша?
– Господин полковник что-то пробуровил насчет эксперта-психолога, если версия о маньяке подтвердится. Честно говоря, мне это не очень понравилось, потому что психолог может нам столько ложных наводок надавать - до пенсии будешь отрабатывать. Единственное, что меня порадовало - это конец нашей беседы. Папаша сказал, что постарается убедить прокурора в собачьей версии. И тот, кстати, может, стиснув зубы, с ней согласиться: накануне выборов надо позаботиться о правовом имидже города. Во всяком случае, пока у нас головных болей будет поменьше. И я, наверное, выпишу себе командировку в одно курортное местечко, где у нас есть пара пустяковых делишек. Отпуска мне, конечно, никто не даст, а перевести дух необходимо… Тебя что-то смущает?
– Да как сказать… Б общем, ничего, если не считать, что мы как были, так и остались на месте. А дело это мне не нравится.
– Что, какая-то зацепка?
– В общем-то не зацепка, а так, заусенец… Но очень странный… Видишь ли, один из патрульных, мой старый знакомый, охотник и собаковод, уверен, что видел не собаку, а белого волка…
…Саша полулежал на диване, покачиваясь в теплых волнах ленивой сытой дремы. Не только говорить, но и думать о чем-то не было ни сил, ни желания. Голод, боль, тошнота исчезли бесследно после того, как Ян чуть ли не силой влил в него два стакана крови, и то лишь убедив Сашу, что кровь - донорская и что у Яна, как врача, есть возможность доставать ее, правда, в небольших количествах. Расслабление и сонливость внезапно исчезли от резкого неприятного запаха аммиака. Саша открыл глаза и увидел наклонившегося над ним Яна с пузырьком в руке. Ян убрал нашатырный спирт и уселся в кресло напротив: «Ну что, продолжим прерванный разговор?»
– Какой? - простонал Саша, безумно сожалея об утерянной нирване и глядя на Яна почти с ненавистью.
– Вернее, не прерванный, а несостоявшийся - ты так быстро убежал тогда…
Перед мысленным сашиным взором прокрутились прошедшие дни духовных и физических мучений, и он,, стиснув зубы, ответил: «Глаза бы мои тебя не видели, маньяк чертов!»
Ян рассмеялся так же весело и беззлобно, как в первую их встречу в баре.
– Ну вот видишь, ты же совершенно не владеешь предметом, а пытаешься меня клеймить и проклинать! Поэтому давай-ка я тебе расскажу все по порядку о себе и обо всем, что я знаю, а ты уж сам потом будешь делать выводы…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«ОЧЕНЬ ОДИНОКИЙ ВАМПИР»
– …Это случилось почти год назад, когда мне исполнилось 27, и я снова вернулся в этот город, город моего детства и моей юности… Впрочем, сентиментальную часть можно опустить, она тебе знакома. Чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество, я поехал на машине (тогда у меня была машина, темно-синий «вольво») в загородный ресторан, где с успехом напился до такой степени, что не заметил, когда за моим столиком появились двое субъектов, изрядно мне подливавших и попеременно изливавших мне душу. Как вскоре выяснилось, они полюбили меня с первого взгляда и поняли, что я нуждаюсь в дружеской помощи и поддержке, каковая мне бескорыстно предлагалась. Меня постигла участь всех нелюдимов, привыкших пить в одиночестве: я попался. К тому же, вероятно, они мне еще что-то подсыпали в спиртное, да и напитки подбирались по принципу «на тот свет без пересадки». Когда я почувствовал, что перехожу «на автопилот», я попросил своих новых «друзей» отвезти меня домой, потому что сам за руль сесть не смогу. Должен тебе заметить, что тогда, кроме алкоголя, у меня была еще одна слабость: к дорогим побрякушкам, которыми я в ту пору обвешивался, как Ее Величество Императрица Елизавета. Это меня и погубило. Меня вынесли из ресторана, я отдал ключи, объяснил, куда меня отвезти (они, к счастью, слушали невнимательно, или я плохо изъяснялся, иначе они ограбили бы и квартиру), потом оказался на заднем сиденье и тут же отключился. Дальнейшее помню очень туманно и отрывочно: кто-то шарил по карманам, срывал с пальцев перстни, с шеи - золотую цепочку с крестом, усыпанным камнями, я сопротивлялся - поначалу вяло, потом все активнее… Последняя мизансцена, которую я запомнил, была примерно такова: машина мчится где-то в горах (за окнами то мелькают черные деревья, то вдруг повисает близкая луна над каким-то ущельем), я делаю отчаянный рывок и хватаю того, что за рулем, за волосы, в это время второй несколько раз бьет меня ножом. Последний удар приходится в грудь, прямо в область сердца, и я, как ни странно, успеваю удивиться, что боли не чувствую, и тут мое сознание гаснет окончательно.
– …Пришел в себя в лесу, в бетонном тоннеле для ливневого стока под дорогой. Дикая головная боль, в теле такие ощущения, будто сутки назад вынули из бетономешалки: все избито и изломано, а сверху какая-то заскорузлая корка. Не сразу понял, что это кровь, которой так много, что она покрывает меня всего и насквозь пропитывает мою одежду. Но удивиться этому обстоятельству я не успел, потому что меня ожидало гораздо более невероятное открытие: в груди, по рукоятку всаженный, торчал нож. Мелькнула дурацкая мысль, что я жив от того, что нож еще в ране. Но я же врач и, несмотря на головную боль, соображал я тогда на удивление быстро. Даже беглый осмотр убедил, что нож, уж если не в сердце, то, по крайней мере, в жизненно важной области, в крупнейших артериях. Будто во сне вытащил нож и проследил, как рана моментально затянулась, не выпустив не единой капли крови. Явилась еще одна дурацкая мысль: не на том ли я свете? Однако мусор, набившийся в сточную канаву, не оставил на этот счет никаких сомнений: на том свете, каким бы он ни был, не может быть смятых пачек от сигарет, битых бутылок от «пепси-колы» и использованных презервативов. Тогда я внимательно осмотрел нож и себя. Нож был обычной самодельной финкой без особых украшений и номеров, да и сталь - так себе. Такие обычно берут «на одно дело», чтобы, ударив, не вытаскивать из раны и не подвергаться опасности обрызгаться кровью жертвы. Его я выбросил: как улика он вряд ли бы пригодился, к тому же лезвие было хоть и грубо, но остро отточено, и без чехла или ножен в карман его положить было бы неудобно и опасно. С таким же странным дотошным спокойствием я осмотрел и себя. Тело было таким же холодным, как бетон, пульс не прощупывался, сердце не билось. Может быть, я впал в какую-нибудь редкую форму каталепсии? Чепуха, я же сижу, двигаюсь, думаю! Не сразу удалось мне заметить еще одну любопытную особенность моего нового состояния: дыхание. Постоянное ритмичное дыхание исчезло, и, похоже, я в нем не нуждался. То есть, я мог сделать сколько угодно произвольных актов вдоха-выдоха любой глубины и частоты, но мог и не делать ни одного вздоха вообще. Причем, в течение весьма продолжительного времени. Как удалось мне установить позже, дышать мне требовалось не чаще, чем нормальному человеку зевать или потягиваться. Однако, я забегаю вперед… Позже мне удалось сделать в отношении себя массу удивительных открытий, в свое время ты о них тоже узнаешь.
Итак, я выбрался из тоннеля и побрел по трассе. Было раннее утро. Самыми неприятными, вернее, единственными неприятными ощущениями были головная боль (не сразу я понял, что она порождена хорошо знакомым тебе голодом) и неудобства, причиняемые заскорузлой от крови одеждой. Я не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь, однако вскоре мне встретился дорожный указатель, и я понял, что ухожу прочь от города, в горы, по одному из второстепенных шоссе, ведущих к санаторным поселкам. Я повернул на 180° и побрел обратно, не испытывая по-прежнему ничего, кроме головной боли и желания раздеться. Это мне удалось позже, когда потерявший обычную шоферскую болтливость водитель грузовика доставил меня в травмпункт лесхоза (некоторое время я называл это место «леспунктом травмхоза», очевидно, из-за нестойкого функционального нарушения речи). На мое счастье, нормального врача там не оказалось, а усатое существо в белом халате с газырями и фуражке - «аэродроме» в последний раз появлялось под сводами моей Альма Матер, когда приносило туда последний взнос за свой липовый диплом. Он внимательно осмотрел меня, наверное, надеясь отыскать прилипшую где-нибудь в укромном месте купюру, но, поскольку таковой не обнаружилось, местный Вишневский помазал, где достал, йодом, спросил, не надо ли мне «какой-нибудь справка» и, когда я сказал, что нет, потерял ко мне всякий интерес. Я не осуждаю его, ведь ему, очевидно, были знакомы лишь два диагноза: «живой» и «мертвый». А здесь был настолько сложный случай… Впрочем, это я понял тоже чуть позже. К моему великому счастью, грабители оставили без внимания уникальную коллекцию моих домашних ключей, и вскоре, расплатившись с тем же примолкнувшим шофером, доставившим меня домой, я, наконец, принял душ и смог как следует осмотреть себя. Никаких особенных следов, не считая вдохновенной йодной росписи, на моем теле но нашлось.
Вчистую затянувшийся шрам под левым соском не напугал бы сейчас даже и специалиста (где это, мол, батенька, вас так опасно царапнуло?). Температура была комнатной, ни пульса, ни сердцебиения, ни дыхания. Словом, из зеркала на меня глядел стопроцентный труп по всем законам медицины, биологии и юриспруденции. Не считая того, что он был жив… Ну, а дальше сказались то ли мои профессиональные качества, как врача-исследователя, то ли новые свойства моего мозга: я начал изучать себя как феномен. Ты не специалист, поэтому я не буду описывать тебе картину лабораторных и инструментальных исследований, хотя она была, конечно, потрясающей. Девочки из лаборатории нашего заведения, куда я приносил образцы крови, кожи, волос, ногтей, эпителия и так далее, интересовались, не спутался ли я с уфологами, захватившими в плен инопланетянина. Я отшучивался, что познакомился с приехавшим из Африки бизнесменом-зомби, и приглашал посидеть с ним вечерок в ресторане. Правда, заведующая лабораторией, этакая Жанна д’Арк от медицины, в категорической форме заявила, что патологоанатомическая гистология - не наш профиль и, если мне охота работать с материалами подобного рода, на это нужно официальное разрешение моего начальства. Разумеется, никакое начальство не входило в мои планы, и я заявил, что, если валюта их не интересует, я могу найти другую лабораторию (мой отдел действительно оплачивает исследования в валюте). Впрочем, ни эта, ни другая лаборатория мне уже была не нужна. Я получил огромный и совершенно ни с чем не сопоставимый материал, на осмысление которого не хватило бы и целой жизни…
– …В общем, если, как я сказал, из зеркала на меня смотрел вполне нормально функционирующий живой труп, то с предметного стекла микроскопа таращился биоробот. Шли дни, я по-прежнему ходил на работу, возвращался домой и продолжал наблюдения за собой. Возможно, эта отстранение-объективная позиция холодного разглядывания самого себя спасла меня тогда от сумасшествия. Я обнаруживал все новые и новые физиологические качества: исчез многолетний кашель курильщика, появилась странная бессонница, которая, однако, совсем не мучала - достаточно было свалиться перед восходом солнца на пару-тройку часов. Причем сон (если это был сон) проходил без сновидений и напоминал скорее простое включение-выключение. Ни предварительной сонливости, ни последующей заторможенности. Исчезли гастрит и старинный, еще с юности, ревматизм. Несмотря на то, что я никогда не жаловался на внешность, все окружающие, да и я сам, отмечали, что я резко похорошел внешне, если не считать какой-то особенной бледности и стремления избегать не только загара, но и вообще прямой инсоляции. Перепады температуры и атмосферной влажности, давления и прочие метеофакты я перестал замечать вообще, хотя раньше отличался высокой метеотропностью: надвигающийся дождь или шторм могли порой уложить меня с головной болью. Ради эксперимента несколько раз купался в зимнем море. Это не произвело на мой организм никакого впечатления. Кипяток, кислоты и щелочи тоже перестали быть опасными, как и режущий инструмент. Регенерация - была ошеломляющей. Однажды, в исследовательском порыве, я отсек себе палец большим секционным ножом. Едва я успел приставить его к месту, он сам как-то половчее пристроился, совмещая отрезанные кости, сухожилия, сосуды и ткани, и мгновенно прирос. Кровь, хлынувшая было из раны, тут же успокоилась, кожные покровы очень быстро восстановили свою целостность. Боль некоторое время ощущалась при движениях, очевидно, нервные пути регенерировали чуть дольше остальных. Единственное, что беспокоило, - голод. Он крепчал день ото дня, и сколько и чего бы я ни ел - не насыщался. Метаболизм при этом отсутствовал с первого дня моего «убийства» - я не смог представить на анализ ни кусочка кала, ни капли мочи. Насколько я мог понять, все это без остатка переходило в энергию, однако голод не утихал, а, наоборот, с каждым приливом сил становился все нестерпимее. Цикл лабораторно-экспериментальных исследований я закончил энцефаллограммой и электрокардиограммой, которые по известным причинам снимал самостоятельно. Электрокардиограмма была настолько безупречной, что меня хоть сейчас могли принять в морг без дополнительных рекомендаций. Ее я тут же уничтожил. Энцефаллограмма свидетельствовала о каких-то не вполне понятных процессах возбуждения в коре, но в целом по ней можно было бы дать военкоматовское заключение о пригодности к службе в ВДВ и подводным работам. То есть, я не был ни истероидом, ни дебилом, ни шизофреником. Теперь мне предстояло искать ответа на самый главный вопрос в литературе, совершенно далекой от науки. Я взял отпуск и целиком окунулся в мистику. Направление поисков мне подсказал случай: однажды, собираясь на какой-то институтский банкет в свою контору и повязывая у зеркала галстук, я обнаружил у себя длинные белые клыки. Кстати, верхнего правого, обычного коренного клыка у меня не было с детства: его удалили в школе. Обманывать себя дальше не было смысла, и я понял, что я - вампир, носферату, немертвый. Однако, это предварительное заключение, несмотря на всю его дикость для такого материалиста, как я, требовало более глубокого изучения вопроса. Не гляди на меня так, это сейчас я говорю о своих открытиях так отстраненно. Шок я испытал, может быть, посильнее, чем ты, поскольку я все-таки специалист по жизни и смерти и всем основным процессам, происходящим в человеке в этом промежутке. Мне снова пришлось убедиться, что я не галлюцинирую: я сделал ортодонтический слепок своего прикуса и показал знакомому протезисту, спросив, что он об этом думает. Тот ответил, что если киношники для своих ужастиков научились так здорово делать грим-протезы актерам, то ему скоро придется уходить на пенсию. Сомнений не осталось - вампир!!! Я должен был узнать как можно больше о своем новой состоянии. Я понимал, что был действительно убит во время ограбления, но вместо смерти перешел по каким-то необъяснимым пока причинам в качественно новое состояние и стал другим существом, обладающим наряду с какими-то прежними, человеческими качествами чем-то новым, необычным и невероятным. Чем же именно? Ответ на этот вопрос я и кинулся искать в книгах о вампирах, художественных и мифологических, мистических и псевдонаучных, которые доставал, где только мог. Я читал о вампирах, упырях, вурдалаках, ламиях, эмпузах, их особенностях и отличиях, повадках, образе жизни, изучал себя и сравнивал с прочитанным. Что-то совпадало, что-то соответствовало лишь отчасти, целая группа признаков у меня отсутствовала вообще, то ли в силу специфики моего случая, то ли потому, что являлась чистой легендой, например, по классическим канонам, я не отбрасывал тени, как при естественном, так и при искусственном освещении. И в зеркале, кроме как для себя самого, ни для кого не отражался (я назвал это явление «зеркальной невидимостью», в отличие от других форм невидимости, например, гипнотической, которыми тоже владел). Я действительно мог усыплять взглядом и прикосновением, но получалось это не всегда и не со всеми, в частности, были трудности с полицейскими, продавщицами гастрономов и мясниками. В книгах было написано, что мастерство приводит с опытом. Ха! «С опытом»! Неожиданно обнаружилось мое умение превращаться в черного кота, летучую мышь, растворяться в тумане. Это было забавно, но требовало значительных затрат энергии. Например, после трансформации в летучую мышь и получасового полета мог бесследно исчезнуть весь хмель от выпитого в течение целого вечера.
Однако я не нашел в себе никаких обещанных литературой способностей управлять силами природы: ветер, тучи, осадки и прочее подчиняться мне вовсе не желали. И дневной свет отнюдь не являлся убийственным для меня, просто он был мне неприятен. Однажды, пересилив себя, целый день провалялся на пляже - и ничего. Даже, как это ни странно, обгорел, хотя на следующий день от этого не осталось ни следа, как и от всех прочих видов ожогов.
Собаки на улицах и лошади в парке шарахались от меня, как и полагалось, следовательно, чуяли. Никакого желания лежать в гробу либо на освященной земле какое-то время суток я не испытывал. Может, потому, что не был похоронен после смерти? Кто знает! Желание спать, как я уже говорил, появлялось только в предрассветные часы. Но если поспать почему-либо не удавалось, особых неудобств я не испытывал. Особой физической силой я не отличался до своей смерти, но теперь мог завязывать в узел не только кочергу, как мистер Шерлок Холмс, но и довольно толстые арматурные прутья.
Изучаемые мною вампирологи утверждали, что вампиры ничего не едят и не пьют, однако я, может быть, по привычке, и ел, и пил, и ощущал вкус пищи, и хоть энергии она мне и прибавляла, но не насыщала. Это и понятно - ведь требовалась кровь. Зато алкоголь, к моему удовольствию, пьянил ничуть не хуже, чем раньше.
Но голод! Голод оставался неразрешимой проблемой. Донорская кровь оказывала на меня такое же влияние, как молочная диета на тигра. К тому же такая кровь имела силу, если употреблять ее сразу после сдачи, когда она еще теплая, а это - уже достаточно серьезная проблема. Законсервированная или замороженная, она годится только для весьма легкого завтрака, хотя в твоем, например, случае: этот способ питания
Мои клыки почти не исчезали, и я понял, что придется идти на охоту. Теперь, когда ты и сам оказался в моем положении, тебе понятны все нравственные мучения и проблемы, которые встали тогда передо мной. Однако я быстро (голод, воистину, великий учитель) нашел выход -
В тот же вечер я отправился на поиски. Для начала выбрал тот же самый ресторан, где я так мило отметил свой последний день рождения. Как это ни удивительно, они снова были там и за тем же самым столиком подливали очередной жертве. Их наглость и полная уверенность в своей безнаказанности поразили меня. Последние нравственные тормоза были убраны. Сев за столик за колонной, я наблюдал за ними в зеркало, в котором они меня разглядеть никак не могли.
Их новый «клиент» - толстый плешивый мужчина лет пятидесяти - был уже едва теплым, когда они - подхватили его под руки и потащили к выходу. Я последовал за ними. Толстяк был отведен в достаточно удаленные кусты, где его стукнули по голове увесистым газетным свертком, сорвали золотые часы, вытащили бумажник и скрылись. Я подбежал к потерпевшему, он был жив, но без сознания, рана, по всей видимости, была поверхностной. Заработал двигатель отъезжающей машины. Моя добыча пыталась бежать! В ночную тьму над рестораном взвилась летучая мышь.
…Когда ты научишься сам превращаться в летучую мышь, ты сможешь восстановить мои тогдашние ощущения во всех деталях. Это не восприятие человека-Бэтмена, но и не способ видения обычной летучей мыши. Самое главное - меняется отношение ко времени. Летучая мышь живет гораздо быстрее, что ли, ее собственное время - молниеносно. Поэтому не будет преувеличением сказать, что спустя несколько мгновений я уже стоял посреди дороги и спокойно наблюдал, как ко мне приближается свет фар
…Бот так моя первая охота помогла мне найти компромисс межу чудом выжившей во мне человеческой моралью и жестокой потребностью моего организма в свежей крови. Со временем я даже выработал свой кодекс чести, который отличает банального вампира-убийцу от охотника, завладевающего своей добычей по жестким правилам. Правила же эти заключаются в следующем. Первое - никогда не убивать без «лицензии», то есть без достаточно веских причин. Ключевая причина - преступление, совершенное моей жертвой и оставшееся безнаказанным. Второе - перед убийством обязательно побеседовать с жертвой и добиться от нее признания в содеянном. Эту заповедь я нарушил только однажды когда моей добычей сделался убийца молодой женщины и ее грудного ребенка, оправданный судом за взятку. Я усыпил конвой и покончил с ним прямо в камере. Третье - никогда но прельщаться на мелкую и легкую добычу, которая сама плывет в руки: бомжей, бродяг, опустившихся проституток, беспомощных, стариков, детей, больных и т.д. предпочту голодные колики, чем потерявшегося ребенка или какую-нибудь беззащитную старушку. И, наконец, четвертое - никогда и ничего не забирать у жертвы, никак не пользоваться ее материальными ценностями. Пока мне это удается… Я сделался крупнейшим специалистом по преступному миру нашего города. У меня есть свои осведомители и в валютном мире, и в наркомании, и среди теневиков, и среди уголовников, и в полиции, и в суде. Иногда они передают мне жуткие слухи и пугающие легенды о «тумане-убийце», «черном коте-мстителе», которые циркулируют в этой среде. И если кто-то становится жертвой неведомого убийцы (а мой почерк, как ты понимаешь, отличается от стиля обычных наемников-киллеров), в «кругах» в один голос говорят: «Значит, у такого-то за душой - грязная «мокруха», Черный мститель так просто не убивает». Это, конечно, ласкает слух, но главный судья себе - я сам. И я не позволяю себе искать дешевой популярности в преступном мире, который я презираю так же, как и весь остальной мир нормальных людей. К тому же особенно расслабляться нельзя: преступный мир, как я выяснил, уже ведет энергичные поиски неуловимого киллера-одиночки, желая либо заполучить его к себе в исполнители, либо покончить с ним. Есть информация, что кое-кто из признанных экстрасенсов и магов «Черного лотоса» ужо получил весьма заманчивые предложения-заказы на розыск меня. Чихать я хотел на всех этих колдунов и шарлатанов, однако кое-кто из них может совершенно случайно натолкнуться на технику борьбы с вампирами и узнать способ убийства немертвого… Тебя он интересует? Пожалуйста - от тебя у меня нет секретов. Вампира можно убить только одним-единственным способом: пулей из самородного серебра. Но если ты думаешь, что я боюсь смерти, - ты ошибаешься. Одно время я даже искал ее, пока не убедился, что это бесполезно. Увы, ни я, ни ты не можем умереть даже от того единственного, что нам доставляет столько мучений - от голода. Только пуля самородного серебра может дать нам желанный покой и забвение. Но, ты знаешь, в последнее время желание смерти у меня как-то потускнело и стерлось. Во-первых, меня захватывает моя охота и поединок Неуловимого карателя с преступным миром, а, во-вторых, я по-новому увлекся своей работой. Дело в том, что я нашел способ излечения от рака в любой стадии, вплоть до неоперабельной. И я спас уже около двухсот пятидесяти человек. А откуда, по-твоему, у меня три гражданства и пять постоянных виз в крупнейшие страны мира? Откуда у меня валюта и возможность жить на широкую ногу? Саркома не делает различия между богатыми и бедными. А я делаю. Кстати, скажу тебе по секрету, СПИД я тоже лечу. Да, ты правильно догадываешься. Это связано с моей способностью изменять физические и химические свойства крови того человека, с организмом которого вступает во взаимодействие моя кровь или слюна. Это я установил случайно, когда порезал палец скальпелем во время операции, и моя кровь упала прямо на операционное поле, в опухолевую зону. Случай был стопроцентно безнадежный, больного зашили, а через три месяца нашего Главного, с которым мы вместе проводили операцию, за малым не хватил удар, когда больной завалился к нему с цветами, коньяком, радостными слезали и соплями. Кроме непосредственного орошения опухоли, как я выяснил, такой же эффект дает и прямое переливание моей крови пациенту, Мне немного жаль расставаться с жизнью, потому что это удивительно смешная штука. Как тебе эта интермедия - вампир-донор? Конечно, я напускаю туману, маскирую свою методику различными отвлекающими маневрами, ложными инъекциями, ложными операциями. Но одного из моих коллег, слишком уж любопытного, пришлось убрать, естественно, включив его в свое меню. Разумеется, я несколько раз предварительно предупреждал его, чтобы он не совал свой нос в мои дела. Но он слишком любил деньги и считал, не без основания, мою «технологию» источником несметных богатств. Знаешь, что было самым смешным во всей этой истории? Когда настал его час, я рассказал ему, как все есть на самом деле. Это был очень умный и столь же корыстный и безнравственный человек. Перед смертью он умолял меня знаешь о чем? Чтобы я не убивал его, а сделал немертвым или живым вампиром, как тебя. Не знаю, откуда он узнал о такой возможности, но он так живо расписывал фантастические перспективы, которые возникнут перед нашим «концерном», если в дело включится он, что я без колебания прикончил его. К счастью, ни жены, ни детей, ни близких у него не было. мысленно я повесил его голову на почетном месте в своей коллекции добытых на охоте преступников. Получи он Вечность - это был бы величайший диктатор не только всех народов, но и всех времен, возможно, до скончания этих самых времен… Впрочем, я, кажется, влез на котурны. Не люблю эту обувь.
Кстати, открытие моих целительных качеств выявило еще одно несоответствие со свойствами «классического» вампира. По идее, моя кровь должна была сделать пациента вампиром, как это случилось с тобой. Однако кроме самого факта исцеления никаких необычных явлений в организме больного не происходило, по крайней мере до настоящего времени. Единственное объяснение, правда не безупречное, заключается в том, что моя кровь попадала в организм человека, обреченного на смерть, то есть, с определенной точки зрения, уже мертвого. И, по-видимому, вся сила моей крови расходовалась на то, чтобы «воскресить» больного. Впрочем, тут еще масса неясностей… Но я вижу, ты хочешь что-то у меня спросить. Извини, я и так долго злоупотреблял твоим вниманием, наверное от того, что обрадовался возможности с кем-то откровенно поговорить. Итак, я готов ответить на все твои вопросы.
Саша несколько минут молчал, потом потянул из пачки «пэлмэлину» и некоторое время тупо смотрел, на огонек зажигалки, поднесенной Яном, словно не соображая, зачем он это делает. Наконец, прикурил и затянулся. По мере того, как он курил, руки его переставали дрожать, покрасневшие было глаза высохли и заблестели. Он поклялся себе, что это было первое и последнее проявление слабости его, сашиного, характера, которое увидел Ян. И вот, когда появилась уверенность в том, что голос дрожать не будет, Саша откашлялся и заговорил.
– Ну что же… Первое, о чем я хотел бы узнать - какого дьявола ты вмешался именно в мою жизнь и чему я обязан таким вниманием к своей судьбе, которая, даже если половина из сказанного тобой - правда, теперь превратится в какой-то кошмарный фантастический сон?… - тут он почувствовал, что начинает срываться, и посчитал нужным закурить новую сигарету, потому что первая уже сгорела со скоростью бикфордова шнура.
– Почему именно ты? - Ян поиграл бокалом из двухцветного хрусталя, отхлебнул оттуда чего-то красного (не то кагор, не то кровь) и спокойно ответил: Потому что именно ты пришел и сел за мой столик. В нашей с тобой истории судьба должна была сказать свое слово без моей подсказки. Та
«Ты знаешь ли, что значит слово «вечность»? Ты чувствуешь ее неумолимый зов?» Ах, Александер… Я понимаю - ты ненавидишь и осуждаешь меня. Но пойми и ты: я уже осужден неизвестным мне страшным судом. Обвинительного заключения я не знаю, но приговор мне известен слишком хорошо: «Осудить на Вечность и Одиночество». Попробуй представить себе это! Мимолетная жизнь, ураганная старость и недалекая смерть всех, кто будет мне близок - друзей, любимых женщин, детей, внуков (если они вообще будут), сплетения судеб, политических и личных страстей, распад старых империй и возникновение новых, все, чем страдают и живут обычные люди - все мимо меня, не задевая меня. И скоро, наверное, надоест мне эта игра в справедливую охоту и Всесильного целителя, в любовь и политику, и я останусь как Вечный жид, как дочь Макропулоса наедине со своим страшным для всех бессмертием и неувяданием, и этим непреходящим, все время возвращающиеся голодом…
Саша рассмеялся странным сухим смешком и несколько раз кашлянул, поперхнувшись дымом очередной сигареты.
– Так ты решил притянуть меня в порядке коллективизации вампиризма на Руси? Так сказать, «за компанию и Вечный жид повесился»! Умно, умно. Но неужели ты решил, что поставишь меня перед фактом - и я твой навеки? Ни хрена подобного! Да!… - он снова закашлялся, отбросил сигарету и прохрипел: - Да, я твой, навеки твой заклятый враг! Я буду бороться с тобой, насколько хватит моих сил, а если их не хватит - покончу с собой, хоть этой самой самородной пулей, хоть голодом!
И он снова закашлялся. Ян чуть-чуть растянул губы в усмешке, подобрал с ковра окурок и затушил его в пепельница, исполненной в виде головы двуликого Януса: с одной стороны лицо Ленина, с другой - Сталина.
– Тебе, мой друг, нужно еще многому научиться, прежде чем вести со мной войну. Это будет неплохое развлечение. Но для начала позволь мне кое-что объяснить тебе. Существует разница между мертвым вампиром, каким являюсь я, и живым, каковым являешься ты. Мелких различий много, например, твоя неспособность есть и пить. И много курить, кстати. Твой кашель неслучаен, это родственный синдром. Употреблять ты можешь только кровь. Во всем остальном ты - такой же обычный человек, как и все остальные. И ничем из того, что свойственно мне, ты не обладаешь. Ты можешь делать детей, испытывать боль, отражаться в зеркале и прочая и прочая. Ты не можешь состариться, во-первых, и не можешь упереть, во-вторых. В случае гибели ты переходишь в то состояние, в котором нахожусь теперь я. С приобретением всех упомянутых мною качеств. Грубо говоря, ты уже не человек, но еще и не вампир. Ты - хризолида, куколка, переходная форма от жизни к не-смерти. Полуфабрикат Вечности. Ну, а насчет голодовки с целью гибели… Не советую тебе подвергать себя подобному испытанию. Когда голодные муки достигнут пика, ты можешь, потеряв контроль над собой, впиться в шею первому встречному. Любимой девушке, скажем, или родной маме, или врачу «Скорой помощи», или полицейскому… Привлекает тебя такая перспектива? Мне бы не хотелось носить тебе передачи в тюрьму или дурдом. В современной медицине, даже в психиатрии, не существует диагноза «вампиризм». Как, кстати, и в уголовном праве. Так что прежде чем копаться в том дерьме, где мы с тобой оба увязли по уши, в поисках топора войны давай лучше. объединимся и попробуем рассмотреть нашу общую проблему с разных сторон. Может быть, найдем выход. А я гарантирую тебе пищу и кров. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе лучше всего поселиться у меня? О прописке я позабочусь сам.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«ХРИ3ОЛИДА»
Снег уложил последнюю папку с документами в свой портфель, защелкнул его и потянулся. Залесский сидел напротив и рассеянно перебирал что-то в картотеке.
– Ну вот… Все, что тебе может понадобиться - в моем столе, ключ от своего сейфа я заберу с собой, сейчас забегу домой, а вечером, по хододку, рвану в Графские… Как поет один бард-идиот, «девочки в купальниках с загаром на зевальниках»! Спулю всю эту макулатурную деятельность местным отцам-Браунам, а сам - загорать и купаться. А то живем на море и моря не видим.
Залесский слушал своего шефа и молча удивлялся. Никогда не замечал он у старшего инспектора склонности к пошлятине и пустому трепу. В сочетании с тем, как он обрадовался, узнав о приостановке расследования «в верхах», это наводило на странные размышления. Залесский по опыту знал, что случайностей в нашей жизни очень мало, и смутно начинал подозревать какую-то нехорошую зависимость между радужным настроением начальника, «некругло» закрытые делом, причем делом нешуточным, и спешным отъездом старшего инспектора из города под совершенно призрачным служебным предлогом. В качестве рабочей версии Залесский выдвинул предположение, что Снег ожидает новых событий по замороженному делу об убийствах на Черном Бульваре, но желает свалить все, что может случиться, на него, Залесского, с тем, чтобы как-то списать свое странное нежелание глубоко копать в этой темной, как сам Бульвар, истории. Хотя, с другой стороны, если что-то еще произойдет, вряд ли Снега похвалят за отсутствие в столь серьезной обстановке по такому ничтожному поводу, как инспектирование периферийных отделов. Тем более, что это не прямая его обязанность. А что нежелание было, делалось ясно хотя бы потому, что Снег буквально мимо ушей пропустил его, Залесского, замечание о белом волке. Можно было бы понять и объяснить хоть что-нибудь, хоть как-нибудь, если бы патрульный сказал, что видел какого-нибудь ублюдка или придурка в белом маскхалате или кимоно. Тогда бы стрелки качнулась в сторону маньяка или чего-нибудь подобного, а это вывело бы расследование на новый виток, что никому не понравится. Была и еще одна странная деталь, которая вроде бы не имела отношения к делу, но почему-то настораживала: однажды утром, в разгар страстей, кипевших вокруг Бульвара, Залесский пришел на службу раньше Снега и с изумлением обнаружил, что отдел не заперт, а личный сейф старшего инспектора распахнут, чего не случалось никогда. На мимолетное замечание Залесского по этому поводу Снег буквально взорвался и, хотя потом и извинился, объяснить ничего не пожелал.
…Снег неожиданно прервал болтовню, так поразившую его помощника, поднялся, подхватил свой портфель и подошел, протягивая руку для прощального рукопожатия. Взгляд Залесского привычно уперся в непроницаемые очки начальника, он почувствовал что его руку сдавили несколько выразительнее, чем полагалось по обыкновению, и старший инспектор произнес совершенно другим голосом: «Занимайся своими делами и не лезь к Бульвару. Так будет лучше для нас обоих. Помнишь любимый Папашин анекдот: «Могу копать - могу не копать!»? Так вот, лучше не копать. Кстати, он был не очень доволен, что слухи о каких-то белых волках уже начали циркулировать в патрульном дивизионе. Папаша - не любитель полицейской мифологии..Все. До встречи».
Он быстро вышел из кабинета. Залесский некоторое время оставался стоять в раздумье, потом сел, закурил и подумал, что раз в это дело впутывается «верх», значит, пахнет мафией и коррупцией, и в этом случае ему лучше всего хватать за попку безлицензионных путанок в третьеразрядных кабачках, а Бульвар оставить Снегу, Папаше и всем, кто за ними стоит. И еще он подумал, что хоть это и дурость, но он это дело не оставит, и придется работать на свой страх и риск, в полном одиночестве.
Настроение у Наташи было не просто отвратительное. Ей казалось, что все вокруг разваливается, все уплывает из рук и что теперь так будет всегда. С Сашей происходило что-то нехорошее, и она не могла понять, что именно. Сперва эта странная болезнь и последовавшие за нею непонятные изменения в облике Саши и его поведении. Он продолжал не пить и не есть, хотя на боли уже не жаловался и на наташины вопросы о здоровье отвечал уверенно «в порядке». Он не ел даже у нее в гостях, когда она готовила его любимые блюда, что ее сперва обижало, а затеи начало беспокоить. Однажды она расплакалась и потребовала объяснений. Саша, в час по чайной ложке, выдавил из себя нечто малоубедительное насчет угрозы гастрита, какой-то особой диеты и вообще необходимости начать новую, правильную жизнь. В чем заключалась эта самая диета и какую именно новую жизнь он собирался начать, Саша, судя по всему, сам не знал или не хотел говорить, а скорее всего - все это было наскоро придуманной отговоркой. Одно. было несомненно: все эти пугающие ее изменения в Саше были как-то связаны с его новым другом - Яном. К Яну она испытывала странное двойственное чувство. За глаза она боялась и испытывала к нему стойкую неприязнь. Но стоило ей познакомиться по сашиному настоянию с его новым другом, как ее пленила его мягкая, плавная, всегда убедительная речь, странная влекущая красота, которой, похоже, заразился от него и Саша. С непонятным замиранием сердца она обнаруживала все новые и новые общие черты у Саши и Яна: бледность, контрастирующую с яркими алыми губами, плавные движения, скользящую походку, завораживающую речь. А когда она оставалась одна, ее начинала терзать ревность: Наташа понимала, что между Яном и Сашей есть что-то большее, чем просто дружеская связь, понимала она, что вряд ли это какое-то сексуальное отклонение. Эта связь имела привкус преступности и мистики, но в чем конкретно она заключалась, Наташа понять не могла и от этого мучалась еще больше. Ян отлично улавливал эти ее настроения и во время их встреч, ставших почти ежедневными, старался как мог развлекать ее и преуспевал в этом. Он был замечательным собеседником и обходительным кавалером, и иногда, таясь даже от себя самой, Наташа думала, что, если бы ей пришлось выбирать между Сашей и Яном, сашины шансы вряд ли бы перевесили. Однако. Ян оставался вежлив и корректен. К концу первой недели этого знакомства Наташа окончательно запуталась в своих ощущениях. Одно ей было ясно: прежних безмятежных отношений уже нет, и Саша, по-видимому, постепенно, но неотвратимо уходит от нее все дальше и дальше. Нужно было. что-то делать, но что именно - она не знала.
Саша сидел перед телевизором и отсутствующим взором наблюдал то за биржевыми страстями, то за льющимися за окном потоками дождевой воды. В руке он держал бокал, утром наполненный Яном из собственных вен («это, кстати, тоже согласно классической традиции, я тебя могу и хочу подкармливать, как донор»), в пальцах другой дымилась сигарета, которой он почти что не затягивался, лишь время от времени машинально стряхивал пепел в череп двуликому Сталинусу.
Жизнь, после того, как проблема питания была разрешена, как-то незаметно вкатилась в спокойную колею, почти не отличающуюся от прежней. Разве что Саша перестал ощущать себя, как любой нормальный студент, за чертой бедности, да с Наташей все было как-то не так. Зато он неожиданно для себя резко продвинулся со своей дипломной работой «О социальных аспектах религиозных реформ Эхнатона». Откуда только взялись мысли! Причем они не только взялись, но и довольно резко выстраивались в работу настолько интересную, что обычно вежливый, как уличный регулировщик, сашин научный руководитель неожиданно прямо и грубо поставил вопрос об аспирантуре. («А не хватит ли вам, юноша, валять дурака? Шли бы вы в науку!») Правда, сейчас мыслей в голове осталось ровно столько, сколько коньяку в пустой бутылке из-под «Наполеона», накануне воткнутой Яном в пасть полунадутого «монстр-фантома». Вернулся он вчера в настолько великолепном состоянии, что, по его собственному признанию, часть пути он проделал по воздуху в виде летучей мыши, в каковом попытался выщипать мех у сбежавшего из зоопарка нетопыря, претендовавшего, по его, Яна, подозрениям, на «нашу территорию». Потом, вытащив из бара полбутылки коньяку, он принялся поливать им комнатные цветы, нежно мурлыкая при этом: «Ах вы, мои бедненькие совсем засохли!» Саша, которого по причине вынужденного «сухого закона» эта картина доводила до умоисступления, принялся силой укладывать Яна в постель, приговаривая сквозь зубы: «Упырь, убийца, алкоголик, ложись спать, скотина пьяная!» На что тот удивленно поинтересовался: «А что, уже рассвет?»После чего принялся конючить, что спать не желает, а желает выпить с Сашей на брудершафт, чем доконал его окончательно. Получив от разъяренного брата по крови в лоб, он неожиданно успокоился и мгновенно уснул.
«Но нет худа без добра, - вяло размышлял Саша, потягивая из бокала яновскую кровь, содержание спирта в которой - явно превышало все допустимые нормы. - Хоть в таком виде можно попробовать разговеться!»
Несмотря на то, что он слегка захмелел, мысли об унизительности и неестественности его положения овладели им с новой силой. Поэтому, когда появился Ян, совершенно трезвый и чем-то озабоченный, Саша сразу набросился на него с упреками. Ян слушал его в полуха, небрежно развалясь в своем любимом кресле и попыхивая дочерна обкуренной трубкой, к которой прибегал исключительно в минуты крайнего раздражения и озабоченности. Своего серого плаща, сделавшегося от дождя черным, он почему-то не снял. Вода капала на ковер, и это еще больше раздражало Сашу.
– То положение, в котором я по твоей милости оказался, сделало бессмысленной не только мою жизнь, но и мою смерть, понимаешь ли ты это?!
Поделиться книгой: