Мы с Кузиной умилялись этой идиллии, по временам поглядывая друг на дружку. Чего-чего, а идиллий в нашей жизни не было и не предвиделось.

Разговор шел бестолково-оживленный, самый что ни на есть женский разговор, когда все вперемешку: мужские портки и ребячьи синяки, тушь для ресниц и соседкин ухажер. Идиллия для нас с Кузиной была слишком приземленной, и потому разговор журчал без всяких подводных камней, и приятная усталость наполняла душу и тело, и уже мечталось о накрахмаленных простынях.

– Валия! – позвала в окно тетя Милда. – Беги на кухню, пожарь большую яичницу! С отцом гости пришли.

Надо было видеть эту яичницу! Мы с Кузиной предложили свои кулинарные услуги, но Валия сказала, что большая яичница – ее фирменное блюдо. Она взяла сковородку размером с велосипедное колесо, нарезала сало кусками со спичечный коробок и обжарила его на этой потрясающей сковородке, приговаривая при этом, что мужчины всяких тонкостей и изысканностей все равно не понимают. Она высыпала на сковородку полкастрюли оставшейся от обеда молодой вареной картошки, а когда картошка зарумянилась, вылила на нее штук пятнадцать яиц. Я захотела поднять сковородку с готовой яичницей, но Валия не позволила – слишком тяжело для меня. И она сама понесла сковородку во двор, где за наскоро убранным деревянным столом уже сидела вторая команда голодных во главе с дядей Вернером. А мы с Кузиной пошли следом, потому что надо же было предъявить меня хозяину дома.

За столом сидели шестеро. Двое были – дядя Вернер и Эдвин. Четверых я не знала. Айвар, муж Валии, и тетя Милда пошли в дом.

Я поздоровалась за руку с одним лишь дядей Вернером, да и то смотрела в этот миг не на него.

Один из тех четверых был вылитый Михаил Боярский. Та же прядь до бровей, тот же длинный нос и те же великолепные усы. А Боярского мы с Кузиной не можем спокойно видать. Понимаем, что это просто смешно, и сами на все лады над своей страстью издеваемся, а никуда от нее деться не можем. Видимо, это просто наш тип мужчины – раз мы блондинки, то подавай нам вороного, а раз мы по крайней мере наполовину северянки, то подавай нам нечто гасконско-испанско-темпераментное.

Кузина тоже заметила это сходство. Я видела, как она поглядела на вылитого Боярского.

Я была вне игры. И все же страшно захотела, чтобы Кузен немедленно позвал Кузину куда-нибудь погулять.

– Подсаживайтесь, – сказал нам дядя. – Мы тут, правда, не чай пьем, но если не откажетесь от пива…

– Она откажется, – сказала про меня Кузина, – а я попробую. Домашнее? Пиво в здоровенной канистре стояло у ножки стола.

– Поди теперь свари домашнее, – проворчал дядя. – Из деревни. Там у них колхозная образцово-показательная корчма для иностранных туристов. Аборигенам тоже перепадает.

– И копченые куры по десятке, – добавил Эдвин.

Тетя Милда встряла в разговор из окошка и произнесла речь о пользе домашней коптильни. Смысл речи сводился к тому, что если придется этой осенью какое событие отмечать, то и за пивом, и за курятиной надо будет ехать к черту на рога.

Это был недвусмысленный намек на Кузена и Кузину. Моя родственница, видно, ковала железо, пока горячо. Но поскольку за ней числился случай побега чуть ли не из-под венца, я не стала преждевременно за нее радоваться.

Мужчины заспорили об устройстве коптильни и даже принялись пальцами рисовать на столе канаву, бочки и прочие ее элементы.

Яичницы на сковородке уже не было. Ни кусочка.

– Дамы позволят курить? – спросил один из гостей.

– Дамам вредно… – начала было Кузина, но эта игра мне уже поднадоела.

– Дамы позволят, – решительно сказала я.

Вылитый Боярский достал пачку сигарет. Сидевший рядом с ним дядя потянулся за лежавшей на столе зажигалкой. Он щелкнул, мужчины прикурили, а зажигалку дядя положил на прежнее место.

Я бы не обратила на нее внимание, если бы не эта вытянутая на всю длину рука. Она невольно привлекала внимание к той точке, куда нацелено движение.

Это была обычная по форме заграничная зажигалка. Вся изюминка заключалась в том, что резервуар для горючего был оклеен цветной фотографией под прозрачной пленкой. На фотографии были пейзаж и две полуголые велосипедистки.

Зажигалка лежала между тарелками, и никто, кроме меня, больше не интересовался ею. Я осторожно взяла ее и вдруг перестала слышать разговор за столом.

Колено и бедро одной велосипедистки были помечены ожогом. Он мог произойти от не-потушенной сигареты. Прозрачная пленка расплавилась, и бумага под ней чуть-чуть обуглилась.

Если бы не этот ожог, черта с два бы мне удалось выменять зажигалку у прижимистой Светки, чтобы подарить Борису…

* * *

Итак, зажигалка, улетевшая в зимнюю ночь ко всем чертям, в сугробы, лежала сейчас на моей ладони, и я чувствовала, что мою физиономию что-то изнутри поворачивает набекрень, перекашивает гримасой крайнего изумления.

Стало быть, Борис не подобрал ее? Вещица крошечная, вполне мог не заметить. Значит, кто-то подобрал ее утром? Но я же сидела на подоконнике? Я видела, как проносились по дорожке заспанные люди, и никто из них не нагнулся.

Потом по двору бегал Званцев, но тогда я уже вырубилась. Может, их там даже много бегало… Они бы живо прихватили зажигалку как вещественное доказательство, и сейчас она пылилась бы в каком-нибудь ихнем шкафу, а не болталась бы на острове Долес.

Было только несколько минут, в течение которых зажигалка могла исчезнуть из-под окна. Это – между вышвыриванием Борисовых манаток и его ползанием под окном. Но об этом-то и подумать было страшно.

Ведь существовал, черт возьми, человек, который примерно в это время пробежал по двору. Или прошел быстрым шагом – по нашим дорожкам не очень-то разбежишься, надо внимательно смотреть под ноги. Этот человек в зги самые минуты мог увидеть блестящее, наклониться, вглядеться в декольте велосипедистки, ухмыльнуться, сунуть зажигалку в карман и удалиться туда, где его до сих пор отыскать не могут.

Значит, один из присутствующих – он?

И тут я впервые в жизни почувствовала шевеление волос на голове. Они, убранные в хвост, норовили выпрямиться, и в результате сопротивления резинки волосы рассвирепели, более того – разгорячились в прямом смысле этого слова. Температура моего скальпа была никак не меньше сорока.

За столом – шестеро.

Это не дядя Вернер, хотя физиономия у дяди та еще. Из всех присутствующих он больше всего похож на грабителя-профессионала. Но дяде незачем, однажды взяв свою зажигалку в руки, тянуться через весь стол, чтобы положить ее подальше от себя.

Это может быть Эдвин. Он еще мальчишка, но эти теперешние мальчишки на все способны. Только недоставало, чтобы это оказался Эдвин.

Кто-то из гостей….

Вылитый Боярский отпадает, и слава Богу! Он сидит рядом с дядей. Будь это его зажигалка, дядя бы так не вытягивался.

Маленький брюнет с бобровой сединой. Дядя положил зажигалку почти напротив него. Но это еще ничего не доказывает, потому что рядом с его соседом – лысым, но зато при бакенбардах – две тарелки и полная пепельница. Не класть же зажигалку в объедки!

Тарелки – слева. Справа – сверток. Вот если бы дядя положил зажигалку на сверток, это бы точно означало, что она принадлежит лысому. Чушь! Никто не станет водружать зажигалку на сверток, когда на столе есть свободное место.

Равным образом хозяином зажигалки может оказаться блондин с арапским загаром.

Все эти соображения возникли в моей сорокаградусной голове с сумасшедшей скоростью, Немногим медленнее я обежала взглядом четыре подозрительных лица, но ни на одном из них не было написано крупными буквами: «3ажигалка – моя!» Все курили – стало быть, все могли иметь при себе зажигалки.

Слух мой опять включился – как раз посередине очередного монолога Кузины. Она закатывала длиннейшие монологи в любом обществе и на любую тему и добивалась того, чтобы ее слушали.

Впервые в жизни от монолога была зримая польза – увлекшись. Кузина не обратила внимания на зажигалку. А эту штуковину она знает не хуже меня. Я вспомнила, как она тыкала наманикюренным лиловым ногтем в ожог и костерила Светку. И трудно представить даже, что произойдет, если Кузина узнает зажигалку.

Прикрыв ееладонью, я вслушалась в монолог. Кузина толковала о том, в чем она разбиралась примерно так же, как в мореходном деле, – о сортах, видах и типах домашнего пива…

Тут я сообразила, что могу определить хозяина зажигалки без заумных выкладок. Просто возьму и спрошу – чья такая прелестная штучка? Ведь имеет же право женщина быть любопытной!

Но для этого нужно было хоть на две минуты сплавить Кузину. А лучше – на пять.

Моя сумка с вещами стояла в средней комнате дома. Я стала соображать, что бы мне теперь могло срочно понадобиться. Остановилась на кофте. Хотя вечер был теплый, но мы, беременные, народ капризный, холодно – и точка.

Я и объявила, что мне теперь простужаться – хуже смерти, так что пусть милая сестричка сбегает за кофточкой, мне что-то не по себе.

Кузина сорвалась и ускакала.

Я заторопилась и все испортила.

Мне нужно было задать вопрос ни к селу ни к городу, чисто по-женски! Мне бы ответили автоматически, и разговор потек дальше. Но у меня не было времени сообразить это. Я потратила драгоценные секунды на совершенно нелепый обходной маневр.

Я взяла и поинтересовалась, откуда такие зажигалки привозят, как будто сама этого не знала.

– А их отовсюду привозят, – ответил мне дядя. – Главным образом, из Гонконга, я думаю. В этом чертовом Гонконге научились гнать такую фирму – от настоящей не отличишь. Когда я плавал, слово «Париж» означало именно Париж, а теперь – поди разбери.

– Они пишут «Париж» слишком большими буквами, – усмехнулся вылитый Боярский. И они заговорили о каких-то рейсах с заходами, бонах, боннике и радиоаппаратуре.

Я своими руками столкнула разговор на неверный путь, а драгоценные секунды убегали!

– Почему у нас не делают таких штучек? – опять встряла я в мужской разговор. – Почему в каком-то Гонконге могут, а у нас – никак?

Такие маневры нельзя проделывать с грацией слона в посудной лавке. Я поняла это, когда Эдвин спросил;

– А тебе очень нравится эта зажигалка?

– Платонически, я ведь не курю, – поняв, к чему он клонит, я в ужасе поспешила отречься от проклятой безделушки. Если он примется дарить мне зажигалку, значит, хозяин… Бр-р!

– Но мы же видим, что нравится! – ввязался дядя, – Мужики, будущим мамочкам ни в чем нельзя отказывать. Откажешь – а эту вещь мыши сгрызут. Подарим даме зажигалку?

– Подарим! – хором ответили гости.

– Да что вы, да зачем, мне неловко… – забормотала я, положив на стол зажигалку и отстраняя ее. – Возьмите, чья она, ну, возьмите, я очень вас прошу!

– Мужики, ни за что! – приказал дядя. – А то мыши заведутся. Женский каприз – это свято!

Итак, зажигалка вернулась ко мне, хоть и разжалованная из французской в гонконгскую. Последняя возможность вычислить ее владельца растаяла.

Мысль о том, что вредная Светка наверняка знала о происхождении зажигалки и все же содрала с меня восьмирублевый брасматик, неожиданно привела меня в ярость.

Я чувствовала знакомое ощущение попадания вожжи под хвост. А это означало, что я могу сейчас перевернуть стол, шарахнуть кого-нибудь сковородкой по лбу и побежать за милицией.

И тут я подумала, что человек, которому по долгу службы полагалось бы сейчас арестовывать хозяина зажигалки, сидит в музее и целуется с невестой!

Он там целуется с невестой, а я тут – распутывай его гнусную уголовщину? Дудки! Справедливость требует, чтобы каждый занимался своим делом. Его дело – раскрытие преступлений, и нечего ему отлынивать.

Под этой свирепой мыслью, как всегда у меня, затаилась другая – более соответствующая реальному положению дел. Только что я проявила самодеятельность – и в результате стала хозяйкой собственной зажигалки. Если я в детективном азарте еще что-нибудь предприму, то из этого может выйти еще меньше толку. Так что нужно искупать грехи. А единственный способ – поскорее все доложить Званцеву. Какой бы он ни был размазней – он следователь, или инспектор, или я уж не знаю кто, но в подобных ситуациях он разбираться должен по долгу службы.

Добежать до музея недолго. Четверть часа, не больше. Если бежать, конечно… Но кто меня в лесу увидит? Практиканток там не так уж много, и вряд ли они ложатся спать после передачи «Спокойной ночи, малыши!». Значит, еще десять минут – на поиски невесты. Но отправляться надо немедленно, чтобы Званцев застал всю компанию за столом.

Кузина и Кузен с хохотом и приплясом тащили мою кофту. Уж не знаю, что их так рассмешило, могу только догадываться – они вели кофту за два рукава, как барбоса на задних лапах, и оказывали ей разнообразные знаки внимания.

Я зажала в кулаке зажигалку и закашлялась. Чтобы привлечь к этому событию внимание, еще и застонала – негромко, но очень выразительно.

Все повернулись ко мне.

– Сколько раз я тебе говорила – не смей нюхать этот дым! Ишь, уселась в самое облако! – мгновенно встряла Кузина. – Курица копченая! Это в твоем-то положении!

– Меня продуло на реке! – возмутилась я. – И дым тут ни при чем.

– И ты простывшая сидишь на улице? Держи свою кофту! Впервые вижу такое безответственное отношение к своему здоровью. О режиме я уж молчу!

Режим! Кузина, охраняющая мой режим! Я поклялась в душе обязательно напомнить ей про режим, когда в очередной раз проворонит последний автобус, последнюю электричку и последнюю маршрутку и явится ко мне ночевать в три часа ночи.

– Режим мне на фиг сдался, можно подумать, что я его раньше соблюдала! – с чувством собственного достоинства ответила я. Ответила, зная, что разыгравшаяся Кузина не любит противоречий.

– Мало ли чего ты раньше не соблюдала! Раньше ты только о себе думала. Эгоистка!

Ей удалось выпроводить меня из-за стола и с торжеством отвести к тете Милде.

– Тетя Милда, мне действительно не по себе, – пожаловалась я, когда Кузина вернулась в компанию. – Мне бы прилечь…

– Это сперва свежий воздух тебя одурманил, а потом мужики обкурили, – спокойно объяснила тетя Милда. – Сейчас пойду их разгоню. Полночь скоро.

Этого только не хватало!

– Не надо их из-за меня разгонять! – взмолилась я, – Я же к ним туда больше не пойду! Завтра выходной, рано вставать им незачем, пусть посидят! Просто я такая дохлятина… А кто эти ребята? Моряки, что ли?

– Виестур – наш сосед, а остальные – черт их знает! Мешки моему старику дотащили. Ну, нельзя не угостить. Сам-то он в четыре захода эти мешки бы таскал.

Виестур – это, кажется, был смуглый блондин.

Не объясняя, что за мешки такие, тетя Милда повела меня в дом, в бабкину комнату. Там помещались только узкая кровать и старинный шкаф, расписанный цветами. Такие шкафы я раньше только в этнографическом музее видела.

– Вот сюда можешь платье повесить. Сюда я тебе стакан компота поставлю, чтобы случайно ночью не опрокинула. Окно вот так закрывается. Сумку можешь поставить сюда, в угол…

Тетя Милда неторопливо стелила постель, и вдруг я поняла, что никогда не буду такой, как она, – толковой хозяйкой, направляющей всю жизнь большого семейства без суеты, с пониманием всех и каждого. Я опоздала – в мои годы тетя Милда была уже матерью сына и дочки, думала о том, что и третий ребенок в доме не лишний, а бодрая и деятельная свекровь не слеша приучала ее вести большое усадебное хозяйство. Я опоздала – я уже не податливая глина, из которой можно лепить то, что требуется по обстоятельствам. Меня уже вылепили и обожгли…

Несколько раз тетя Милда как-то странно на меня взглянула. Это, видимо, не относилось к моему «интересному» положению – если у нее по этой части возникали вопросы, она их и задавала совершенно естественно. И лишь когда я разделась и по уши упряталась под одеяла, пока она ходила за компотом, а потом, пожелав мне доброй ночи, ушла, я поняла, что могли означать эти взгляды. Тетя Милда страшно хотела, но не решилась расспросить меня о Кузине.

Все-таки племянник явно намеривался осчастливить семью новой родственницей. А родственница вертит юбками перед подвыпившими мужиками и закатывает несуразные монологи…

Скажи я хоть слово о Кузине – и расспросы начались бы. Но я, озабоченная своими проблемами, этого слова не сказала, и слава Богу.

Оставшись в одиночестве, я могла хозяйничать в комнате по-своему.

Я и принялась.

Прежде всего, я закрылась на крючок и намертво закрепила его. Потом вскрыла шкаф и соорудила из бабкиных простыней человекообразную фигуру с пузом. Под одеялом фигура смотрелась вполне реалистично, особенно впотьмах. Если бы кто, не в силах достучаться, сунул голову в окно, сомнений бы не возникло.

С одной стороны, затевать все эти страсти было незачем. Я могла и просто сказать, что хочу прогуляться по лесу на сон грядущий. И сумела бы решительно отсечь всех сопровождающих, включая Кузину. Но с другой стороны – а если бы не сумела? Оказаться в ночном лесу наедине с убийцей? Да еще, может быть, подозрительным убийцей – он-то помнит, при каких обстоятельствах попала к нему зажигалка, а я проявила к ней совершенно бесстыжий интерес! Бр-р! Мне еще малость пожить охота…

Вот из этих самых соображений я и сползала своим поролоновым пузом по стене, сползала медленно-медленно, вися на подоконнике и не понимая, когда же наконец коснусь земли.

Дом стоял на довольно высоком фундаменте. Вдоль стены, выходившей на реку, шла узкая тропинка, по одну сторону которой и был этот самый фундамент, а по другую – самый настоящий обрыв. И я не могла просто выпрыгнуть в окно, потому что как раз в темноте оступилась бы и загремела с воплем прямо в реку. Приходилось ползти, с риском повредить поролоновое пузо, без которого я не могла явиться перед Званцевым. Его бы инфаркт хватил!