С великим скрипом я оказалась на тропинке, по ту сторону забора, опоясывавшего дядину усадьбу. Со двора доносились голоса и хохот Кузины. Так она хохочет, когда кокетничает. Пожелав ей успехов, я вдоль стенки прокралась до угла.

Хорошо, что у меня хватило ума не пригибаться, шныряя под подоконниками. Я сообразила, что в доме все равно ни души, кроме спящих детей, и некому в этот час таращиться на реку. В порядке награды за интеллект я обнаружила на одном подоконнике карманный фонарик. Это было весьма кстати.

Я цапнула фонарик и смылась.

Оставалось сползти по крутому откосу к реке, берегом отойти подальше, выбраться наверх и приступить к поискам музея.

Конечно, сползая к реке, я хлебнула босоножками колючего и холодного песка вперемешку с еловой хвоей, а когда разулась, чтобы вытряхнуть эту гадость, оказалась на острых и противных камнях. Тут во мне и взыграла отвага – я поняла, что, доводись мне все затевать сначала, я запросто попросила бы мужичков-морячков выгулять меня по ночному лесу до музея и обратно, хохоча при этом не хуже Кузины. А в музее торжественно бы сдала их с рук на руки Званцеву, и оставалось бы только явиться через некоторое время в угрозыск за благодарностью и, ценным подарком. Да, конвоировать по лесу четырех потенциальных убийц было бы приятнее – все-таки по ровной земле, а не по этим мерзким камням.

При ближайшей возможности я вскарабкалась наверх. Пространственное мышление у меня развито. Я вспомнила табличку со стрелкой, сообразила, что дорога к дядиной усадьбе шла по лесу параллельно дороге к музею, прикинул направление и двинулась.

Минут через пять увидела перед собой метрах в десяти белесый квадрат и страшно обрадовалась – это мог быть только очередной указатель со стрелкой! Я нацелила на него луч фонарика.

Плакат сообщал, что на острове водятся фазаны, а штраф за убийство птички – пятьдесят рублей! Я присвистнула – дороговатое получилось бы жаркое!

Еще через пять минут я набрела на настоящий указатель, ускорила шаг и вскоре увидела за деревьями силуэт башни. У барона был неплохой по тем временам архитектурный вкус. Музей окружали газоны, цветники и художественно расположенные кусты. Я пошла прямо к зданию – тем более, что на втором этаже горел свет.

За шиповником появилась голова. Я направила на нее луч. Более того, я к ней устремилась, насколько позволяли изгибы дорожки.

– Добрый вечер! – радостно сказала я, вглядываясь в голову.

– Добрый вечер, – ответила женщина лет пятидесяти и вышла из-за куста. – Ищете кого-нибудь?

В руках у нее были оцинкованные ведра, а сама она была в выцветшем платье и резиновых сапогах на босу ногу.

– Мне бы кого-нибудь из сотрудников музея… – нерешительно сказала я. – Вы не подскажете, где можно найти директора или хотя бы кого-нибудь дежурного?

– Я сотрудник музея.

Я изумилась, но лишь на мгновение, не нужно быть гением, чтобы сообразить – живущие прямо при музее сотрудники наверняка завели себе подсобное хозяйство.

Представив себе, что я говорю с этой сотрудницей днем, когда она – при залитой лаком прическе и, несмотря на жару, в чулках и в туфлях, я завела такую светскую беседу.

– Я, видите ли, не здешняя. Приехала к друзьям, у них остановилась во-он там… У меня здесь подруга, она учится на историческом. Она мне еще весной писала, что у них практика в вашем музее. Вот, хотелось бы ее найти:.

– Так вы подругу ищете? – переспросила женщина.

– Вы не подскажете, где тут у вас живут практикантки? Вряд ли их поселили далеко от музея!

– Практиканты у нас в последний раз были два года назад, – в непонятной растерянности отступая в темноту, сообщила женщина. – А сейчас у нас никого нет!

* * *

– Извините! – крикнула я ей вслед. – Наверно, у них там что-то сорвалось с практикой! Извините! Спокойной ночи!

Но она уже торопливо огибала музей.

Я отошла в сторонку, присела на пень и задумалась.

Какого черта Званцев мне врал?

Зачем вообще врать незнакомому человеку? Что я, претендовала на его руку и сердце, что ли, раз он так спешно сочинил невесту-практикантку?

Нет. В моем положении не претендуют!

Откуда же взялась невеста? А главное, где же в таком случае сам Званцев? Или где-то тут в кустах стоит машина времени, на которой он отправился на два года назад, к невесте?

Я подумала – а не вернуться ли в усадьбу? В конце концов, я сделала то, чего от меня требовала совесть, – я попыталась найти Званцева. Не моя вина, что он мне соврал. Вот пусть теперь сам свое вранье и расхлебывает! Как только попаду на материк – кровь из носу, а позвоню в угрозыск и доберусь до званцевского начальства!

И все-таки – в чем дело?

У всякого вранья есть причина, это я знала по себе. Врать из любви к искусству – патология, а Званцев производил впечатление размазни и растяпы, но уж никак не тронутого.

Надо было восстановить в памяти разговор и те конкретные слова, которые он употребил для вранья. Ведь не с места в карьер он доложил мне о невесте. И наводящих вопросов я тоже, кажется, не задавала. Впрочем, я спросила насчет родственников. Можно ли считать невесту родственницей? Бог ее знает…

Званцев сказал про невесту, отвечая на вопрос о родственниках. Но не сразу. Сперва он рассказал про музей. Сперва – музей, потом несуществующая невеста. Ему понадобилось объяснить свое путешествие в музей. Какого, спрашивается, черта? Эко событие – человек в музей собрался! На выставку поглядеть. Архитектурой насладиться. Не поджигать же музей он сюда ехал!

Стоп! Какая, к лешему, выставка в половине девятого вечера? Рейс-то последний!

А ну-ка, еще раз все прокрутим! Я – про родственников, он – про музей? Идею родственников и друзей он отметает сразу. Едет в музей, и точка. Потом он соображает, что музей уже закрыт и что я могу напомнить ему об этом. И приплетает невесту.

Но куда же он собрался, если не в музей? И почему он не мог сразу соврать насчет родственников? Проверять бы я его пошла, что ли? Нет, брякнул – в музей!

А ну, еще усилие – и я у цели! Брякнул… Он ведь правду брякнул, не подумавши! Званцев – человек простой и выстраивать систему вранья, видимо, не приучен. Он действительно направлялся в музей ради одному ему известных целей. А чтобы мне их не растолковывать, он изобрел на ходу самое трогательное – невесту. Значит, музей ему был нужен именно в вечернее и ночное время. Видимо, и с музеем связана какая-то гнусная уголовщина. Вывод из этого один – Званцев где-то поблизости.

Он может сидеть в засаде, например. На дереве. Или в кусте шиповника – чего я ему от всей души пожелала! Или в реке.

Я стала искать другие варианты. Ничего, кроме засады, в голову не лезло. Видимо, я безнадежно отстала от жизни. Методы из романов Конан-Дойла на острове Долес могли дать осечку.

Мало ли что затеял Званцев! Мало ли какие события должны разыграться этой ночью на острове! Чуть не так повернись – и такие коррективы внесешь в происходящее, что все затеи Званцева прахом пойдут.

Благоразумнее всего было не вмешиваться. Ну, соврал Званцев. Я ему тоже, в сущности, соврала – и тогда ночью, и на трамвайчике. Значит, квиты. Разыщу его в понедельник и продемонстрирую зажигалку. Он съездит на остров, побеседует с дядей Вернером, с соседями, и так далее. Далеко хозяин зажигалки не убежит.

А если убежит? Ведь преступнику закон не писан, и каждый лишний час, проведенный им на свободе, чреват всякими пакостами. Именно сейчас, сидя на пне, я осознала эту банальную истину.

Званцев где-то возле музея. Если обходить музей кругами, точнее – по расширяющейся спирали, рано или поздно я наткнусь на него, Или он на меня. Ведь его интересует именно музей? Значит, и лица, шныряющие вокруг музея, тоже.

Через пять минут после принятия этого решения я уже знала, чем буду заниматься в понедельник утром. Жалобу сочинять буду. Вложу в нее всю ядовитую иронию, на какую только способна. Могли бы уж сотрудники музея навести в парке порядок. А то порядочный посетитель вынужден продираться сквозь крапивные джунгли. Эти мелкие собственницы, наверно, только о своих огородах и беспокоятся!

Описывая первый круг, я забрела в заросли шиповника и долго из них выбиралась. А когда выбралась и продолжила свой маршрут, заметила подозрительную тень, которая словно растаяла при моем появлении.

Я забежала за угол музея и выглянула. Нет, мне не померещилось – тень, пригнувшись, совершила перебежку от куста к кусту. За мной следили.

Я предположила самое ужасное – Кузина, обнаружив мое отсутствие в комнате, подняла шум на весь остров. И хозяин зажигалки понял причину моих неуемных расспросов! Правда, было совершенно непонятно, как он вычислил мой маршрут. Но ведь бывают же, черт возьми, и роковые случайности!

Бегать на шпильках не очень удобно, и все же я побежала, стараясь ступать как можно бесшумнее. Остановившись за следующим углом, я услышала шаги. Тот, который следил за мной, тоже бежал.

Это не мог быть Званцев – Званцев узнал бы меня по силуэту. Это не мог быть и какой-нибудь незнакомец. Кому я нужна с этаким пузом! Значит – убийца!

И мне страшно захотелось проснуться в своей комнате и увидеть трещины на высоком потолке, и стрелки будильника, и, потянув носом, восхититься густым запахом кофе, который варит для своего семейства бабка Межабеле…

Мелькнуло в памяти что-то этакое из моего последнего разговора с бабкой, что-то очень важное, но как будто написанное неразборчивым почерком. У меня не было времени предаваться воспоминаниям. Проснуться дома было уже невозможно.

Я завернула за следующий угол и увидела раскидистую липу. Липа вовсю цвела. Она стояла в облаке сладчайшего аромата, который ощущался даже у стен музея. И была она огромна – нижние ветки лежали на земле. Можно было войти в эту липу, как в шатер.

Липа – вот кто спасет меня. Преследователь по инерции будет бегать вокруг музея, как в дореволюционной кинокомедии, а я возьму себя в руки и под прикрытием липы смоюсь от греха подальше.

Добежать до липы я не успела. И встать вплотную к стволу – тоже. Тут появился он.

Он все еще хоронился за кустами. Я видела только голову и плечи. Он огляделся. Волосы вроде были темные – значит, не Виестур. Лысина под луной вроде не блестела.

Тут у меня отшибло всякое соображение – пригибаясь, он тоже побежал к липе.

Я сдернула с ноги босоножку и занесла ее над головой – острым каблуком вперед. Если вмазать каблуком по физиономии… Жутко, но другого выхода у меня нет.

Вбежав в липовый шатер, он выпрямился и занял наблюдательную позицию. Он стоял спиной ко мне, и, будь у меня отвага самостоятельно захватить преступника, я могла оглушить его каблуком по виску. Но я от ужаса затаила дыхание и стояла так целую вечность – пока преступник, переступив с ноги на ногу, не качнулся с амплитудой в пятнадцать градусов.

– Званцев! – изумленно воскликнула я. Он резко повернулся.

– Вы? Так это я за вами гонялся?

– А вы что, не узнали меня?

– Совершенно не узнал.

– Ну, знаете ли! – я даже оскорбилась за свой ни с чем не сравнимый силуэт. Мужчины не очень наблюдательны, но если Званцев скажет, что не заметил моего пуза, я точно дам ему по шее босоножкой.

– А как я мог вас узнать, если из кустов торчала только ваша голова? Растяпа реабилитировался.

– Я вас искала, Званцев. Всю крапиву облазила.

– А ко мне прибегает перепуганная Аусма Карловна – там, говорит, незнакомая женщина ищет каких-то практикантов, а их у нас два года не было!

– Это я вашу невесту искала, Званцев.

Он смутился. Я ждала ответа, но не дождалась.

– Между прочим, меня ваша личная жизнь совершенно не интересует, и, как вы понимаете, я спрашивала про практиканток, чтобы найти вас. Я вас по очень важному делу ищу. Кстати, по вашему делу.

– Вы о чем?

– Как это о чем? Помните, вы мне днем рассказывали о преступнике, который убил моряка и оставил труп в «жигуленке»?

– Ну?

– Я видела этого преступника!

– Где? Во дворе? Так что же вы…

– Какое там во дворе! На острове Долес!

– Где?..– ошалел Званцев.

– Да здесь же, на острове!

Тут наверху, в кроне липы, зашебуршало. Что-то увесистое сорвалось с ветки и с треском обрушилось вниз!..

* * *

Мы шарахнулись в разные стороны. Оно, не долетев до нас, видимо, проснулось, отчаянно захлопало крыльями и, выбравшись из кроны, тяжело полетело к лесу.

– Заснул и сковырнулся, черт немазанный! – прокомментировал Званцев. – Кило на пятнадцать потянул бы, не меньше.

– Три тридцать за кило… – посчитала я. – Между прочим, ничего особенного, я думала, он дороже обойдется…

– То есть как?

– Штраф за убийство фазана – пятьдесят рублей, – сообщила я как можно ехиднее.

– Какой же это фазан? Индюк.

– Индюк на ветке?

– Они на ночлег часто забираются повыше.

– И специально прилетают из дому ночевать в музей? Образованные же индюки на острове Долес! Это фазан, Званцев.

– Откуда здесь фазаны?

– Откуда – не знаю, но в лесу висит объявление насчет штрафа. Так что это фазан.

– А если бы висело объявление насчет штрафа за страуса, это был бы страус? Вы их своими глазами когда-нибудь видели, фазанов-то?

Я постаралась припомнить последнее посещение зоопарка в возрасте одиннадцати лет…

– Кажется, нет, а что?

– А то, что там, направо, усадебка стоит. Перед ней – двор. Во дворе – телега.

– Ну?

– А на телеге я сегодня вечером видел целую семью индюков. Штук двенадцать. Этот оттуда «прилетел».

– И все-таки мне кажется, что это был фазан, – упрямо ответила я. Одно дело – когда к тебе с дерева слетает красавец фазан, а совсем другое – когда тебе на голову валится заспанный индюк.

Званцев спорить уже не стал. В конце концов, спасибо бы сказал, что я не грохнулась в обморок от такого явления.

– Бог с ним, с вашим фазаном. Скажите лучше, кого вы там обнаружили.