Космонавты Гитлера. У почтальонов долгая память

«Я тебе сейчас зажгу… фонарь под глазом! Всю дорогу светить будешь», – грозно предупредил Шатко.

Их было точно – пятнадцать, всех, кто приехал к ней на день рождения (а Ольга Туртанова притворилась больной и не поехала; с ней Ксения и Светка – тоже придумали отговорки).

Все произошло слишком быстро… В какой-то момент показалось – пахнет чем-то горелым. Но в разгар праздника никто не придал значения. Вдруг свет погас, музыка смолкла, все погрузилось во тьму. Дом словно подрагивал от странной вибрации. Непонятный шорох нарастал сверху, все началось с чердака. В том месте, где над лестницей крышка люка – вызрело ослепительно переливающееся око… С багровыми прожилками, бешено вращающимся зрачком. Во мраке бродило и ворочалось чудовище, огненный циклоп! Сгусток накалился, от него побежали дымные змейки, потянулись шипящие струи… Что-то лопнуло с оглушительным треском, посыпались яркие искры, взмыл девчоночий вой. Многие ничего толком так и не поняли. Дом, покачнувшись, вышвырнул их наружу…

– Ну, блин… зажигательные танцы! – вякнул Вербаков из-за спин одноклассников.

– Да, реальная тусовка, – поддакнул Хлопунов.

– Фейерверк получился… зашибись! – добавил Синейнин.

Останавливались, съезжали с дороги машины. Подходили люди из поселка. Ребята позвонили сразу с мобильников, но не могли толком объяснить, где это находится, как подъехать. Их переключили на ближайшее отделение милиции и пожарную команду.

– Подумаешь, дача, – разумно рассудила Лена. – Четыре стены. Зато мы все живы.

Располосовав тьму лезвиями мигалок, подкатила милицейская коробочка. Никонова взяла на себя общение с представителями правопорядка.

Верно-верно-верно…

У Нади в такт стучали зубы. Таня и Оксана поддерживали ее с двух сторон… да не ее совсем! Как это бывает, нелепости громоздились, доводя до абсурда происходящее, но никто не замечал этого. И девчонки громоздили на нее, старались, чтобы не свалился в грязь, подсаживали ей на спину большущего, едва не в ее рост, плюшевого медведя, дорогущий подарок от всех ребят. Она отбивалась и не понимала, при чем здесь медведь? До медведя ли сейчас? Они что, с ума посходили?! Девчонки же успокаивали ее, умоляли не сходить с ума, не запачкать, главное, замечательного медведя! У него приделаны лямки, можно носить как рюкзак. Всей своей синтетически-блестящей тушей он умильно, если смотреть со стороны, вскарабкался на нее, приобнял лапами за шею. Она еще должна тащить какого-то медведя! В руках, к тому же, держала на привязи два больших розовых воздушных шара… с ними ничего не случилось ни из-за искр, ни из-за суеты, ни из-за суматохи.

Их какой-то ненастоящий, театральный картонный домик вспыхнул в одну секунду. Не зря говорят… «артисты погорелого театра»!

– Конечно, если сейчас что дорого стоит, так это земля в Подмосковье, – сказал кто-то. – А дом тебе молдаване хоть какой сляпают за две недели. Да самый настоящий дворец, только покажи на картинке.

«Почему молдаване? – переспросил голос, не то обидевшегося, не то возгордившегося за молдаван. – А может, белорусы с украинцами?»

– Вон и таджики подошли.

– И Казахстан подтянулся…

По закраинам поляны толклись группами – и каждая обсуждала происходящее на своем языке (приезжие рабочие – основное население престижного поселка). Они постоянно что-то здесь строят, охраняют, обихаживают роскошные коттеджи новых хозяев, сумевших скупить участки у прежних обедневших владельцев. Но интернациональные бригады старались не покидать свой сумрак ввиду приехавшей милиции.

Никонова как раз вступила в перепалку с кем-то из милицейских чинов, раздавался ее резкий пронзительный голос. Стражи порядка пытались выяснить, кто же хозяин? И что это за молодежная банда, не они ли сами поджигатели, хулиганы? От пожарных на разведку примчался ярко-красный уазик, моргал мигалками, шевелил усами антенн, размышляя, звать ли своих на подмогу? Наконец, появившийся великолепный брандмайор, потоптавшись подле жалкого для него зрелища догорающего домика, разочарованно плюнул в добегающие до его ног и робко гаснущие пред огнеборцем слабые дымные змейки.

– Да что там тушить… и тушить уже нечего, – шмыгал носом Чешнак, специально выделенный Наде в помощь как верный оруже… точнее, цветоносец. Растопырив руки, насколько мог, он стоял рядом, прижимая к себе охапку подаренных букетов. Цветы впитывали огненные блески, хотели ими напиться, кивали тяжелыми головами, склоняясь к Надиному плечу. Из-за цветов и Чешнака не видно. Синхронно подшмыгивая своему приятелю, долговязый Рудулис, которому поручено следить за подарками, то и дело ронял на землю блестящие наборы в розовых бантиках, диски, книги… и еще сто пятьдесят неизвестных коробочек, что выскальзывали из его неуклюжих пальцев

ты Надюх если в следующий раз танцевать будешь

тьфу-тьфу-тьфу не дай бог конечно

то землетрясение случится наверное

высказался из-за спин ребят неизвестный «доброжелатель», она не поняла кто. Ну и пусть… ведь все это сегодня ради нее! Праздник удался на славу! И еще эти огни… она давно ждала этого… Сцена. Цветы. Зрители в темноте. Беспощадный свет рампы. А где же те невесомые золотистые феи, что перепархивали в лучах света? Остов дома догорал. Бился в агонии, ворочался дикий зверь, разметав лохмотья вздыбленной шкуры, рыча смрадной пастью – и не хотел умирать, рассыпая искры, тараща угли слепящих ненавистью глаз.

Еще более усугубляя нелепость происходящего, ее мобильник затрепыхался пойманной рыбкой в кармане куртки. По определителю незнакомый номер.

– Надя? Надежда?! Это Аратюнян говорит, – голос неизвестного выдержал паузу, чтобы его признали. Будто все только и мечтают, чтобы им позвонил какой-то Аратюнян!

– Это Аратюнян! Надя! Вы в порядке?

Она просто не успела сказать ему что-нибудь от всей души. Не удавалось пристроить трубку ближе к уху, мешал настырно лезущий из-за спины медведь, сбившийся капюшон куртки, запутавшиеся волосы, шары в руке, рвущиеся на свободу.

Нет! Она не в порядке! Она очень даже не в порядке!

– Это Ара! тю! нян! Вы только не волнуйтесь! У нас здесь все нормально! Все нормально, я говорю, слышите? Это я вам как врач заявляю!

Аратюнян. Да. Главврач. До нее наконец дошло… но если что-то с мамой? Как раз сейчас, в этот момент, она там, в забытьи, проходит самый пик.

Так бы и осела на землю – но воздушные шары тянули вверх, медведь позади уперся ногами.

– Не переживайте, Надя, – он долдонил свое. – Вы будете говорить со своей мамой. Она хочет поговорить с вами. Заверяю, с ней все нормально. Я передаю телефон.

– Надя! – донесся из дальней дали родной любимый встревоженный мамин голос. – Ты цела? невредима? все живы? дача сгорела?

…….

Что она должна сказать?

Надя оглядела странное действо, центром которого оказалась. Все как-то пообвыклись с происходящим, в кажущейся суматохе просматривалась некая самоорганизованность. Ребята, милиционеры, просто любопытные, интернациональные рабочие… по крайней мере, никто не остался в одиночестве, все были сплавлены, объединены. Разве что хоровод не водили, положив сплетенные руки на плечи друг другу. Она взяла в другую руку веревочки с двумя трепещущими любящими сердцами… мамы и папы… Подсадила на плечи повыше плюшевого медведя

догорает мама

[Серый человек]

Ну, допустим, – сказал начальник, выслушав то, что зачитал подчиненный. – Но что это говорит о нашем объекте? Ничего. Люди собрались, скинулись, кто сколько может, покупают книги, какие хотят. Пусть даже уничтожают, это их личное дело.

– Но здесь есть одно замечание Феликса Альбертовича, директора. Вот здесь… это место… и если граждане поймут… в общем… Он говорит, что при определенных условиях они готовы перейти к более радикальным действиям. «Ведь надлежит взять подобие с ветхозаветного прообраза… (говорит директор)… надлежит взять подобие с ветхозаветного прообраза… когда народ Божий, возвратившийся из вавилонского пленения, приступил к восстановлению разрушенных стен Иерусалима. Тогда, по слову Писания: «строившие стену… одною рукою производили работу, а другою держали копьё. Каждый из строивших препоясан был мечом по чреслам своим, и так они строили». Кстати, добавляет директор, они собираются обратиться за

консультацией по этому вопросу

к специалисту

вы понимаете, в чем здесь подтекст?

– Честно говоря, не совсем, – пожал плечами начальник. – Возможно, к специалисту, толкующему Священное Писание?

– Нет! Здесь есть его слова: «к отцу одной нашей ученицы». А кто «отец одной нашей ученицы» и тем более «специалист по радикальным действиям»? Ведь это же тот, кто интересует нас, объект, за которым мы ведем наблюдение! Разве это не его разработка – снайперский самокорректирующийся прицел на жидких кристаллах с лазерным наведением?

– М-да… – лицо начальника выражало крайнюю степень задумчивости. – Что-то я припоминаю. Ведь он назвал его, этот прицел, «Незримый меч». Так, кажется?

– Вот именно! «Каждый из строивших препоясан был МЕЧОМ по чреслам своим…»

26

И не просто догорает… Ведь это те страшилища с чердака. Ворочаются, обугливаются и съеживаются. Последние всплески закрутились в смерч, разметались рыжими космами, затрясли взлохмаченной бородой. Вспыхнул ослепляющий взор, от дыма защипало в носу. Они устроили пожар! Пусть их пепел развеет ветер, раскатают и вдавят в грязь колеса машин. Рабочие из Молдавии, Белоруссии, Украины, Таджикистана и Казахстана – растащат на подошвах ботинок вместе со слякотным снегом.

Ее мама почувствовала это… Ей передались Надины токи. Вот пробегают и гаснут блуждающие огни, пляшущие письмена.

Это она все устроила!

Была в самом центре, среди всех. И преобразилась. И присела, и подпрыгнула, и свела и развела руки, и ударила себя по бедрам. Дикие песни моего народа! Так-так-так, внимание! – громко хлопнула в ладоши. Зазвучали шаманские бубны, послышалось горловое пение, вступили барабаны – стук сердец, страстные вздохи, колеблющие вечер стоны. Трещотки, колокольчики, флейты.

Все превратились в единое существо. Взмахнула рукой – поднялась и опала волна… кивнула головой – узор тут же сменился… Повела, завьюжила, втянула в хоровод. Не спряталась, не убежала, не застыла в ступоре у стенки, как перед расстрелом. В завихряющиеся потоки к ним влились, присоединились, тихо скользнули девушки из сада в голубых бальных платьях – стало тесно. Движения размешивали терпкий настой запахов, восклицаний, быстрых взглядов, откинутых челок со лба. Накатили грозовые тучи, просквозил плазменный кий. Обрушилось сонмище голенастых кузнечиков… Все вращались, раскинув руки часовыми стрелками; волосы насыщались блеском, черные извивающиеся пряди, как тысяча тропинок – вели в заколдованный лес. Вознеслось ритуальное песнопение с зашифрованным тайным значением.

Только ей известен его смысл.

Часть вторая

[Химу]

И порешат девчушки извести его. Для этого развести огонь побольше, вскипятить чугун, подтащить каменного мальчика и, когда котел раскалится, опрокинуть ему на голову. А там бежать со всех ног, авось спасутся! Так и сделали. Огонь полыхает, чугунок кипит, они вынесли его, посадили рядом. «Что это вы делаете, милые сестрицы?» – забеспокоился; видит, дело неладно. «Мы еду для тебя варим. Скоро будет готово», – ответили. А тут как раз и подошло… Изловчившись, опрокинули на него чугунок, насадили на башку – бросились наутек! Тогда он заорал страшным голосом. Невыносимая боль ослепила его, чугунный раскаленный обруч сдавил виски. С такой силой он мотал головой… что где-то пробил брешь в реальном мире и так, с ужасающим воплем, с померкнувшим светом в глазах, прорвался сюда.

Эта боль прогрызла висок, проточила в мозгу сквозные дыры. Воющий гул сверлил темя, и наступал предел, пульсирующая красная мгла перед тем, как в голове все взорвется, перемешается с осколками льда, звездами, искрами… кусками, кажется, разлетающегося черепа! Химу бежал, падал, полз вверх по ледниковому языку, распластавшемуся меж скальных останцев, похожих на черные драконьи зубы. Волочил за собой ставший бесполезным карабин. Белизна сверкающего снега становилась невыносимой по контрасту с густой тенью железной птицы… тень накрыла его! Зависла с воем и грохотом, расплевывая нити ядовитой слюны. Все вокруг защелкало, затренькало, засвистало

да это русские соловьи

нет, откуда им взяться? Это падают на него вертолеты. В высоко выводимых руладах хотел распознать (это надо успеть обязательно), в чем разница трелей? Вот и почин, и клыканье, и пленьканье. А вот и лешева дудка … э, как выводит! Пошел кукушкин перелет. Звучит водопойная россыпь. И пульсирующая красная мгла… А ведь он знает, да! Об этом ему рассказал один человек, сторож в бывшем санатории, разоренном войной. Химу в нем отлеживался, залечивал раненое колено. Сторож, знаток соловьиного пения, научил любить искусство маленьких певцов. Серых. Незаметных. Свинцовых…

Конечно, кто их увидит, это же пули!

Вот один остывающий комочек устраивается в ноге, сейчас запоет невыносимой болью среди его мышц и артерий. Пуля попала в бедро. Химу бросило на камни.

А ведь он видел когда-то… видел дивного ночного певца в том саду! Настоящий соловей – огромный, метров шесть в длину, хвост его терялся в темноте. Да, шесть размашистых шагов во всю площадку, на которую выходила балконная дверь его комнаты на втором этаже. Площадка, плоская крыша пристройки к столовой, квадратным носом бороздила изумрудные волны сада. Соловей покачивался среди ветвей у края площадки. Тугой, как аэростат, синяя кожа чуть поскрипывала, если потрогать. Тупой скошенный лоб, печальный круглый глаз, полуприкрытый кожистым веком… Он коснулся его бока, соловей замер, отплыл в глубокой воде ночи, сада, звезд – но приблизился, кажется, даже потерся о руку. Сдержанно вздыхал, отдувался, не нарушая гармонию, сотканную из неисчислимых серебрящихся нитей рулад и трелей, на которые привязаны такие же висящие повсюду синие ночные певцы… их щелканье, посвист и переливы разливали в сердце благоуханное благословение всему сущему.

Голова Химу становилась все больше… наполнена чем-то горячим… красный кувшин с водой… Как он понесет его на плечах среди снующих пуль? Они затянули все ячейками ловчей сети – она опутывает, прерывает их загнанный бег. Неподалеку, среди камней, серые тени человека-лисы и человека-мыши … И кто-то кричал ему. Это Лифат! Вынырнул из красных волн (а они превращаются в дым, он отгоняет его). Размахивает руками, указывает какую-то пещеру, лаз.

Лифат в ярости бьет из автомата.

Лицо его в копоти, искажено.

Десантники идут по пятам, заперли их среди скальных откосов ледяного корыта. Стены все круче, впереди тупик. От тропы они могли прорваться только в это ущелье. Кто-то навел на тропу десантников, обрушивших из засады ураганный огонь. Из его группы никого не осталось. В ботинке скользит и хлюпает от крови. Расщелина, куда они забились… разошедшиеся, расступившиеся на шаг плиты. Ниша, свод над головой. Ветер надул листву, ветки, лесной мусор. Лифат держал под прицелом уходящий вниз поток каменной россыпи. Химу привалился к камню, будто тащил его за собой, спина у него в ледяном клее. Ни пошевелиться, ни сдвинуть непомерную тяжесть. Могильный холм за плечами.

Понемногу пришел в себя, распластал полштанины, бинтовал рану. Марля тут же напитывалась темным, как и небо над ущельем. Десантники встанут на ночевку, заперев их в западне. Они у них на крючке… а уж он-то точно! Леска боли извивалась, пропадала в валунах и тянулась, была привязана к дульному срезу автомата того десантника, что зацепил его, закидывая удочку длинных очередей. Теперь, отставив в сторону потрудившееся оружие, боец, наверное, наворачивает тушенку, переговаривается с товарищами. Покуривая, они вспоминают бой.

Однажды дядя, старый эше, взял Химу на рыбалку… От щенячьей радости он, малец тогда, неловко взмахнул удилищем, засадил себе в палец крючок. Не успел даже испугаться, показал дяде, кровь стекала в ладошку багровым озерцом. Дядя развел костерок, раскалил кончик своего ножа и насыпал на него щепотку таджотаджа. Резко ухватил его, пацаненка, за загривок, сунул к ноздрям лезвие с игрой солнечных бликов от реки, волнующимися травами, отражением в стали гордо парящих птиц.

И сейчас у Химу тот самый нож, он помнит кровь мальчика, сияющий день… Через ранку, по руке, в память вполз изумрудный змей Химу. Дым переливался узорчатой кожей, менял расцветку. Свил кольца у него в голове, задремал. Дядя оставил нож, когда ему пришло время отправиться к Старцу. Когда ни глянешь на лезвие – в нем всегда отражаются птицы, плывут облака. Он сделан из когтя Орла, на рукояти этот серебряный символ, ширококрылый знак. По клинку маршируют строгие буквы, как солдаты в строю, на нем записана волчья заповедь. С нами Бег. С нами Бег – и морозный воздух, врываясь в легкие, отдавался в крови. Хотелось броситься в снег, упиваться скользящими по насту розовыми языками отсветов, зарыться лицом в летящие навстречу игольчатые брызги, слизывать обретенной шершавостью языка кровавые отблески со страниц древней книги… содержание которой будто бы знал, смутно помнил, но не мог прочесть. Древнее ясновидение надежно раздроблено, измельчено, затерто в генных ячейках уходящей в глубь поколений памяти. Или взвыть на Луну? обратиться с протяжным выдохом, нутряным воем? поведать о себе, передать весть? быть связанным с ней притягивающими и животворными нитями? Представлял, как мчится над изменчивым потоком теней, над искрящимся блеском, среди хлещущих веток, перечеркивающих пространство, и – вот-вот вырвется на простор! – в зовущем инстинкте обретая дикую и неуемную свободу, сильную и молодую свою волчицу… будто слышал рядом распаленное жаркое дыхание, чувствовал мокрый запах шерсти, хлопья пены, пятнающие снег… Вот о чем говорит эта заповедь. Дядя принес нож из ущелья, рваный скальный распил которого тянется до самой верхотуры кряжа. От мерцающего света луны, когда она нальется багровым оком, проляжет зыбкая дорожка в призрачное царство. Там застыла на бегу, вмерзла в лед волчья стая. Иногда волки оживают и резвятся, взбивая лапами невесомый снег. Их шерсть переливается от лунных бликов, разносится отрывистый лай, хриплые немецкие команды.

Дядя не успел… а может, не захотел говорить обо всем, что знал от того, кто был прежде эше. А тот знал от эше, что был до него. И так – до самого прародителя их рода, пастуха Мусы. При нем огненный шар скатился с неба, ударил в самую главу Старца. Вниз потекли огненные реки, пепел и дым заволокли небо, было нечем дышать. Потом все застыло. Муса, самый бесстрашный из горцев, взобрался туда, куда не доберется снежный барс, не долетит ширококрылый орел. А человек может подняться, когда его призовет Старец. И Муса бы погиб, но на вершине нашел и забрал с собой Камень, упавший с неба. В нем заключена сила Старца. Камень был у их рода, но потом пришли торговцы таджотаджем, которые хитростью и посулами выманили его. Осталось только Письмо, на нем срисованные с Камня, нанесенные на кожу расходящиеся завитки спирали, выдавленные линии и значки. Истрепавшийся на сгибах, потемневший и залоснившийся неровный край кожи. Письмо дядя передал ему. Химу приспособил непромокаемый пластик, крепкую тесьму, хранил всегда при себе. И потертый замшевый мешочек с буквами к Письму. Буквы жили в этом мешочке – невзрачные жуки-крестоносцы. Когда он впервые увидел их, даже удивился… ведь никаких настоящих крестов нет! Кресты светятся на них, сказал эше. Ты сам увидишь, когда попробуешь таджотадж.

Дядя не просто выбрал именно его из всех мальчишек-сверстников, чтобы передать знания. Он давал выпить на испытание особое снадобье. Мальчик засыпал, видел необычные сны. Надо было запомнить, пересказать их. И только он, один из всех, побывал глубоко под землей, в пещере, чувствовал невообразимый ужас, но прошел через нее. Где-то посередине – плоский камень, за ним сидело трое: человек-волк, человек-лиса и человек-мышь. На камне красный кувшин. Когда проходил мимо, страх не давал взглянуть. И чудовища спрашивали его ужасными голосами, спрашивали три раза: «Чей это красный кувшин?» Несмотря на охватившую немоту, что подчиняет себе в кошмарах, все же собрался с духом, крикнул им: «Это мой красный кувшин!»

«Хорошо, мой мальчик, – сказал эше. – Видно, ты отмечен знаком Мусы».

Но сам Химу не так хорошо умел читать предсказания по Письму. Мог, конечно, оживлять буквы. Если выдохнуть на них изумрудный дым таджотаджа, жуки-крестоносцы, выпущенные на волю, расползутся, замрут рядом с каким-нибудь знаком, символом. Но как разгадать, в чем намек, предупреждение? Ведь через них свою волю передает Старец.

Сам эше провел такой обряд, что обернулся коршуном – столкнул огромную скалу на отряд немецких горных стрелков, прорвавшихся сюда во время войны. Оставшиеся в селении старики и подростки загнали их в ущелье и перебили из ружей.

Раньше знания и опыт передавали долго. Да если бы они с эше только и сидели с утра до вечера, эше бы все говорил и говорил – это только на словах, – а надо сделать самому, попробовать, чтобы получилось. Собирали вместе травы, сушили, перебирали. Дядя готовил целебные настойки, притирания, отвары, лечил заболевших в деревне, в том числе и тех, на кого нашлют неизвестную хворь, колдовство.

Но времена теперь стали слишком изменчивы, торопливы. И отец Химу исчез, пропал в горах, когда проводил караван. Как и многие мужчины в селении. Крутанулась иззубренная лопасть войны, разметала прежних родственников. Многие стали заклятыми врагами. Смешаны, перепутаны ошметки судеб. Нет векового уклада, исчез смысл жизни их селения… Костистыми руками мужчин деревни, больше привыкших к ружью, чем к мотыге и заступу, когда-то были сжаты тайные тропы. Их род испокон веку жил ими, следя, чтобы течение контрабандных ручейков питало долины внизу. Выхлестнувшаяся теперь уголовная накипь, главари всех мастей пожелали установить свой порядок, изменить древние русла потоков, чтобы большая часть текла в их карманы, оседая весомым прибытком. Моторы стали мощнее, оружие скорострельнее, оптика видит сквозь ночь. И больше тонн взрывчатки можно затащить на верхотуру. Вертолетам не так страшна непогода, плохая видимость в пространстве, прощупанном локаторами, сжатом и накрытом радиосетью.

Оттого что-то необратимо сломалось в привычном механизме горного времени. Оно сбилось со своего круга. Обломки искореженных секунд, израненных минут, искалеченных часов осыпались, рухнули вниз, в долины… раня осколками людей, разрывая прежние связи. А кто будет его лечить и налаживать? Бинтовать повязками с травами, втирать мази, поить отваром и наговаривать древние успокаивающие слова?

Но им надо подготовиться, как-то продержаться до утра. Холод выгрызет сведенные голодом внутренности. И его рана… нужно вырезать этот жесткий комок, клок шерсти подземного. Иначе он прорастет ядовитыми щупальцами, впрыснет отраву в сердце. Все должен сделать Лифат, пусть он вырежет пулю.

Слушай, брат, знаешь, что сказал Старец? Он хочет живое сердце. И это твое сердце, Лифат. Ты готов, брат? Старец говорит через Письмо – с чужаками идет подземный, он вывел их на тропу. Только Химу улетит отсюда, держа в когтях сердце. Станет темнокрылым коршуном – и не будет преграды для крыльев, что темнее всех напитанных темным бинтов. Там, где он будет рассекать ледяной воздух, нужны два сердца.

Над Лифатом жужжало и роилось эхо полета недовольных злых пуль, просквозивших в этот день, но не задевших обугленную смертельным дыханием голову. Вот нож, Лифат. Сначала ты вырежешь свинцовый крючок, он засел в моей ране. Надо развести костер, прокалить лезвие.

Химу был готов к этому, но не Лифат… когда надрезав края раны, вырвал комок жестких перепутанных волос, клок шерсти подземного! Химу бросил его в пламя, оно вспыхнуло, все заполнили лохмы дыма. Тени демонов, сойдясь, плясали дикий танец.

Лифат провалился в сон, недоумевая перед увиденным – где пуля обернулась шерстью, а его брат Химу… что он делает? Разговаривает с Письмом? А жуки-крестоносцы в нем нашептывают, что Лифат должен умереть, сердце его жаждет Старец? Нет, брат, так не пойдет! Лифат, укрывшись с головой, почти не шевельнувшись, вытащил пистолет. Остается только сня…

Он еще только подумал об этом, но Химу стальным когтем, в котором ветер от реки и шелест трав, отражение облаков, парящих птиц, – размахнул ему горло от уха до уха. Старец никого не отпустит, если выбрал себе на заклание.

27

…Итак, времени осталось не много, – студентка-практикантка незаметно бросила взгляд на часы:

– Ваша классная руководительница, Энгельсина Сергеевна, просила оставить несколько минут в конце. Она придет, сделает важное объявление…

Шел шестой урок, литература, все изнывали от навалившейся тоски, сонливости и безразличия. Это не относилось, в общем, к уроку литературы, или к практикантке, или к тому, как она ведет… пытается вести урок. Ведь кто-то должен его вести? Уже самые остроумные шутники выдохлись. Но время «зависло», как компьютер, собранный скучными неинтересными людьми в невообразимой стране Скуке в конце месяца.

– Ну, может быть, почитаем что-нибудь? Что вы читали в прошлый раз? – неуверенно предложила она. В «прошлый раз» – имелось в виду, когда тоже вела очередная практикантка. Получалось, что Таисия Михайловна, настоящий учитель по литературе, вела через раз. Но школьники уже привыкли, что они как полигон для испытаний, и не замечали этого.

– В прошлый раз читали «Чапаева», – подсказала Лапышева. – Там вон книжечка в обложке, закладка в ней. Черточкой отмечено, где остановились.

Студентка нашла и перелистала книжку, выбрала нужное место и стала читать:

…Она поглядела на меня, повернулась к Чапаеву, и жемчуг сверкнул на ее обнаженной шее.

– Это и есть наш новый комиссар? – спросила она.

Голос у нее был чуть глуховатый, но приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал из-за стола, взял ее прохладную ладонь и хотел поднести к губам, но она не позволила мне сделать этого, ответив формальным рукопожатием в манере петербургских emancipe. Я чуть задержал ее ладонь в своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – так что опасайтесь вызвать у нее раздражение.