Медленно вздыхая, нас обогнал старенький грузовичок со слабым «сердцем» — поминутно он чихал и заглохал, но чудом оживал вновь; на щите его заднего борта был намалеван огромный дорожный знак: «Въезд воспрещен!». Проводив его взглядом, мы двинулись дальше.

Зеркало лениво погасло.

— Знаете куда мы идем? — спросил Генерал-Консул.

— Нет.

— И я тоже.

— Как так? — уставился я на него. — Но вы же встречающий!

— Ну и что. А вам завидно?

Я ничего не понимал.

— Вы зачем прибыли?! — крикнул Генерал-Консул. — Вы тут прилетаете, понимаешь, а мне отчитываться перед Королем! Какая у вас цель? — он помахал перед моим носом длинным пальцем.

— Позвольте… — начал было я.

— Не позволю!

— Но дайте же мне сказать…

— Не дам, — визгливо вскрикнул Генерал-Консул и стал вдруг поразительно живо растворяться в воздухе.

У меня заболела голова. Я потер глаза, которые от тонкой рези пустили слезу — чего со мною давно не было.

Ноги отделились от Генерал-Консула и побежали прочь через дорогу. Пронзительно завизжали колеса. Я что было силы закричал им остановиться, но где там! Они бежали еще резвее, вскочили на капот проезжавшего автомобиля, прощально выбили чечетку и скрылись на той стороне дороги. Меня же кто-то схватил за лодыжку и отчаянно дернул, так что я стал падать головой на асфальт. Я чувствовал себя героем замедленного фильма. Вдруг невесть откуда-то взялась вода — прямо-таки нахлынула потоком и понесла, понесла, а я лежал на спине и смотрел как по равномерно светящемуся небу расползается огромная амебообразная густо-сиреневая клякса и что у нее появляются глаза, которые недвусмысленно мне подмигивают. Я перевернулся и погрузил лицо в глубину, кишащую сонмами насекомых. Одно из них, особенно противное, подплыло ко мне.

— Что ж ты, Федя, — забулькало оно. — Человек называется — руки, ноги, голова. Еще боготворим вас, а за что, собственно? Как боги вы плохи, ибо не знаете своих привилегий. Спору нет, вы — наши родители, но мы уже не дети и теперь могущественнее вас. Умнее. Не все, правда, дети умнее своих родителей, но мы — безусловно: мы полны воли к жизни, мы правильные дети, а вы ударились в панику: конец истории, конец конца истории… Эх, Федя, Федя! Папочка! — насекомое хихикнуло, щелкнуло меня по носу и исчезло.

А быстрина течения все несла и несла: вдоль стен долгих домов к двухэтажному желтому отелю, затем внутрь него, вверх по лестнице, по коридору и в номер, в молочно-белую кровать. Внезапно вся мокрота схлынула и я пробудился.

Надо мною, наклонившись будто стрела башенного крана, стоял Генерал-Консул.

— Пробудились они, пробудились, — закудахтал он. — Никаких злокозней, милейший, все издержки адаптации.

Я приподнялся. Я весь был в прохладном поту и некоторой слабости.

— Искренне извиняюсь, — продолжал тараторить Генерал-Консул, — но время моих полномочий окончилось и я передаю вас в следующие руки. Итак, прощайте? Не поминайте лихом, — вскрикнул он и выскользнул за дверь.

В проем тут же сунулась новая, прилизанная физиономия.

— С вашего э-э… можно? — спросила она вежливо.

— Заходите, заходите, — пригласил я, плохо соображая. Сев на обрыв кровати и свесив вниз ноги, я нащупывал, абсолютно бесплодно, впрочем, тапочки.

В комнату вошел жизнерадостный мужичонок и представился «комендантом сего гостеприимного заведения».

— Вы не обижайтесь на него, — кивнул на дверь. — Генералу не дают много знать, а что скажут, то и он говорит.

— А кто им руководит? — безвинно спросил я.

Комендант занукался, замыкался, стал выкручиваться, ходить вокруг да около кустов, но потом честно признался, что не знает, что возможно это люди Короля, а возможно и нет, и что у НАС нет шансов когда-либо это узнать. Но, однако, уже поздно и я мешаю вам отдыхать; ложитесь спать, ни о чем не думайте. С завтрашнего дня вы переходите в ведомство господина Помидура, а жить пока будете в этой гостиничке и в этом вот номере. Так что спокойной ночи, мистер Феодос. С удачным прибытием!

— Подо-ждите, — недоверчиво остановил я его и покачал головой. — Вот вы сказали, что сейчас ночь, а за окном светло. Где ваша хваленая логика? Нету логики. Может быть у вас геостационарное солнце? — я почувствовал как меня кольнуло в самые глубины подсознания, что не пролетело и суток, а я уже погрязаю в ИХ образе мыслей.

Комендант улыбнулся и с жаром потер руки.

— Обожаю легкие вопросики, — сказал он и даже содрогнулся от удовольствия. — Легкие вопросики не ставят в неудобное положение… Объясню вам запросто: смены дня и ночи у нас нет. Это раньше были, а теперь на улице всегда светло. Зато посмотрите на окно: стекло-фотофаг как последнее изобретение кооператива «Нерукотвор». При включении питания это стекло становится непроницаемым для света. Все просто.

Я грустно почесал затылок.

— Не понимаю стопроцентно.

— Поймете когда-нибудь. Может быть. Выключатель на стене.

— Ну хорошо, а каков распорядок дня в отеле? Ресторан ночью открыт?

— ……….. Мы питаемся в столовой! — с проникновенной гордостью прошептал комендант. — Она работает с десяти ноль-ноль утра.

— Как поздно!

— Всего распрекраснейшего, — буркнул комендант. — Ключ-то вот, — он звякнул ключом о стол и выскочил за дверь, весело посвистывая.

Я спрыгнул с кровати и в растерянности сделал несколько шагов до окна. Окно выходило в глухой дворик, где среди горы угля, связки подгнивших пиломатериалов и ряда ржавых мусорных контейнеров тусовались лохматые дворняжки и пьяный дворник метлой смахивал пыль с забора. Я выключил свет, то есть, точнее, включил темноту и юркнул под белоснежное одеяло. Стало хорошо.

Вначале было хорошо, а потом плохо. Засыпал я долго и трудно. Мне все мерещился перелет и люди Дуремонии, с которыми удалось познакомиться, а особенно донимала вероятность: скорее уж все жители Земли добровольно откажутся от чаевых, чем незнакомая планета будет разговаривать на твоем языке. Что-то я этого не мог понять. Я чувствовал, что мне специально подсовывают чудеса, чтобы я удивлялся, а за ширмой прячется нечто большее, даже зловещее, но понять я его уже не смогу, меня на него не хватит. «Ууу, — бормотал я сквозь дремоту. — Мы вас еще поизучаем… мы вас еще повоюем… мы это идиотство и идиотиков ваших повыселим, а добро поселим… ууу…» И уснул окончательно.

Глава вторая

(Солнечный зайчик бесшумно подкрался, а потом что было силы прыгнул всем своим весом в глаза. Феодос выскочил из-под одеяла и отпрянул спиной к стене. Ножки кровати от энергичного резонанса подломились и на пол посыпались матрацы, подушки, а за ними скатился и сам Феодос. Утро наступало добрейшее-предобрейшее…)

Я встряхнул головой и отвратительный сон исчез. Контуры предметов едва различались в темноте, с улицы доносились однообразные ухающие звуки с пришлепыванием, будто кого-то молотили обухом. Внезапно зазвонил телефон, я нервно вскочил, пошарил рукой по стене и выключил эту темень, что хоть глаз выколи. Телефон надрывался с червонного старинного комода, я сорвал его трубку и крикнул:

— Алло!

В ответ послышалось астматическое шипение.

— Алло! Алло! — кричал я, чувствуя таинственную важность звонка.

— Ну чего ты на меня орешь, — отозвалась лениво, наконец, трубка, простая проверка связи, — и перешла на частые гудки.

Я взглянул на часы — на самом деле ночь еще продолжалась. И голова разбухла от недосыпания: будят, понимаете! Я был зол. Меня, словно разбуженного зимой медведя, потянуло шататься по углам комнаты с благой целью вытворить чего-нибудь эдакого. Чего бы такого совершить!

Я все обшарил. В холодильнике лежала пачка печенья «С приветом», с подоконника я подобрал заинтересовавшую меня красочную газетку с интригующим названием «Здрасте и страсти», а на закуску увлекательным, почти детективным поискам пришлась пузатая банка кофе с кофейником, которые обнаружились чисто случайно, почти по наитию бывалого духа — под кроватью. Конечно же, я сразу захотел испить кофе, а пока напиток мой кипятился, улегся обратно в постель, основательно взявшись за публицистику.

Газетка была восхитительно подобна всему тому, с чем я уже успел познакомиться в этих землях. Но лучше перескажу. На первой странице располагался веский политический мусор. Слегка попахивало гнильцой, над которой хищно кружили изумрудные мухи. Во-первых, некто по имени Король Руслан Первый на собственной пресс-конференции сделал Заявление. Мол, вчерашней ночью в честь иностранной делегации из Сколопентерры был дан торжественный Обед (не путать с обетом) с тайной целью продолжить диалог по спорным землям мыса Хорн. В итоге королевские винные погреба опустошились на триста семнадцать марочных бутылей девяти и одиннадцатилетней выдержки, во время коего опустошения некоторых из безответственных министров пришлось развезти по домам раньше времени по причине их неблагополучного для дипломатии состояния, а Королевский Астролог, глядя на беззвездное небо с высоты балкона изрек очередное предсказание: «Это выльется нам в копеечку», которое и сбылось по подведении окончательных итогов встречи. Казна, как выяснилось, потеряла только на яствах порядка полутысячи империалов в золоте. Итак, результат мы получили не многим лучше, чем если бы вели военные действия.

В заключение Король дотошно, можно даже сказать брюзгливо перебрал по косточкам все свое окружение, и среди наиболее частых имен было имя принца Ништяка Тарантландского.

Я в смятении перевернул страницу. Кофе сварилось и, смакуя, я стал пить его небольшими глотками.

Вскользь шла заметка о прибытии некоего Блюмбеля, то есть меня, из Вторичного мира и что ответственные лица примут все необходимые меры. Пани Лоджия с горечью сообщала об отложении на неопределенный срок процесса бракосочетания Тильды и Апострофа по причине отсутствия кружев к свадебному платью невесты и красных розочек к костюму жениха и что наша уважаемая Фабрика выпускает только противные желтые розочки, а вот красных нет нигде, пусть уж лучше бы желтые гвоздики делали, а не розочки или пусть совсем не берутся, руки бы поотсыхали! Далее я был стремительно вовлечен в давнишний спор незауряд-лейтенанта Хрякина и зауряд-полковника Алисы о методах воспитания и вербовки солдат, который был начат, по-видимому, давным-предавно и превратился в мелодраматический сериал с неожиданными завязками и развязками к удовольствию читающей публики. Спор заключался в том, что Хрякин выступал с предложением готовить солдат еще со младенчества, что у человека нет объективной воли выбора и на какой путь мы ребенка наставим, тем он и вырастет; а Алиса, — как подразумевалось, старый бюрократ, хрыч и военщина, задвигал плечом молодые кадры, — возражал ему и говорил, что каждый человек должен созреть для предназначения и выбирать (военную службу или гражданскую) самолично и хорошенько обдумав. Например, в этом номере газеты (а она датировалась сегодняшним числом!) Хрякин вызывал полковника на дуэль к полпятому вечера для радикального разрешения затруднения, но Алиса отвечал, что как честный гусар, он этому «Свиньеву» не товарищ и не будет идти у него на поводу и вступать с ним в аферы. В ход пошли амбиции, чины и более тяжелая артиллерия.

Бр-рр. У меня даже голова закружилась. Я просмотрел оставшийся материал и выбрал еще одну «жемчужину». Некто пан Говорухин критиковал некоторых лиц, имена которых замалчивались, что они, вот, вывели продуктивную породу мясо-молочных кур и остановились на этом достижении вместо того, чтобы продолжать перспективные исследования и продвигать прогресс вперед, а они вот, трутни академические, затухли на гребне славы, гребут дивиденды лопатой, тормозят развитие науки своим бездействием, распространяя заразу идеологии: «Кто ничего не делает, тот НЕ ОШИБАЕТСЯ».

Я отложил газету в сторону, залпом допил кофе и накрылся поплотнее одеялом. После кофе я всегда удачно засыпал, так вышло и на этот раз.

Мне не приснилось ничего.

* * *

…в разгаре утра опять разбудил бойкий телефон.

— Ну чего там, блин, — проворчал я ему. — Назло не подойду! — но он продолжал верещать, так что пришлось-таки вскочить и что-то прорычать в его электронные внутренности.

— Ну ты и засоня! — рыкнули в ответ. — Жрать давай!

— Кому? — сонно спросил я.

— Ну почему сразу «кому»! Я ему про Ваню, а он мне про Фому! Беги, дурень, в столовую, все тут столпились, понимаешь, ждут открытия, а он дрыхнет… Про Фому он мне…

Телефон был неприкреплен и больно упал мне на ногу, а поднимая его, я уронил трубку. Когда я и ее поднял, выпутавшись из крученых проводов и прислонил к уху, там еще раздавалось ворчание: «…про Фому он мне тут, понимаешь, мозги накручивает…» Прислушавшись, я понял, что говорят уже давно не со мной и осторожно отключил аппарат.

Одевшись, пошел искать коменданта. В коридоре меня чуть не сшибла толпа, бежавшая с криками: «Кефир принцу! Кефир!» в длинных рясах, наступая друг другу на полы. Неслись, должен заметить, довольно здорово. Неужели они так любят принца? Вот где закавыка.

Перед лицом очутилась обитая дерматином дверь с вывеской, гласившей: «И. О. Протухнин, комендант».

— Изучаем-с? — неожиданно громко окликнули меня.

Я оглянулся и увидел опрятное молодое лицо без усов, но с остренькой эспаньолкой. Ладно на нем сидела военная, с расшитыми эполетами форма.

— Инициалы изучаем?

Я бросил взгляд на дощечку.

— Почему же. Так просто.

— Вот я тоже знавал одного, — сказал он, — звали Имеон Отчествович Фемилиус, восьмиюродный брат друга моего бывшего одноклассника.

— Интересно.

— Ага?.. Разрешите, Федор, буду вас Федором звать? Мы кушать?

Я кивнул. А навстречу уже неслась обратно дикая толпа, громыхая пустыми молочными бутылками. «Нет кефира! Скажем принцу, что нет кефира!.. Тише!!» Я вжался в стену, пропуская, но они внезапно притормозили и окружили моего молодого собеседника.

— «Принц!.. Это комендант все!.. Весь кефир вылакал, подлюга!» «Двадцать литров?» — «У него жена и две собаки.» — «Ну хорошо, все свободны.» — «Принц, мы реализуем все ваши желания!» — «Подобным образом? Идите, говорю», — и толпа весело рассеялась. Мы сплотились после ее нашествия и ускорили шаг.

— Так вы и есть принц? — с любопытством спросил я, теплея к нему расположением. — Тот самый?

— А мы разве не узнали меня? Принц Ништяк, будем знакомы.

— О вас последний номер газеты писал.

— Нет номера, который обо мне не писал. Я у них в перманентной моде.

— А кто такой господин Помидур? — совсем неожиданно повернул я в свою сторону, вспомнив в чьем ведоме нахожусь.

— Трюфель… — принц многозначно помолчал. — Он, да его жена, госпожа Помидура — два трюфеля; такие же мягкие и зануды… Еще простите, у вас случайно не тонкое воспитание? А то я говорю такие вещи…

— Наоборот, я хочу больше всего узнать. Вы мне его покажете?

— Безусловно.

Быстрым шагом мы прошли один крытый пролет над тихой, словно заводь, мостовой. Мы прошли второй крытый пролет, упиравшийся дугой-радугой в панцирь громоздкого общественного здания, издали похожего на стог сена. Там и оказалась королевская столовая. Перед ее дверьми переминалась с ноги на ногу толпа, жадно глядевши на стенные куранты, погнутая стрелка которых отчеканивала где-то последние секунды десятого часа.

— Пойдем скорее, — потянул принц в сторону.

— Так вот же двери, — воскликнул я, слабо, впрочем, сопротивляясь.

— Тише, — огрызнулся он. — Где прикрыты двери для всех, рядом обязательно есть распахнутые двери для осведомленных.

Мы протиснулись в низкий грузовой лаз, прикрывавшийся фанерным щитом, очутились в глубине зала и принц сразу увлек меня занимать место. Кое-где за резными столиками уже сидели, подчуясь, очень важные персоны и провожали нас безучастными взглядами. С треском растворился главный вход, но мы успели козырно устроиться: столик на четверых, обзорный вид на всю территорию и средней дальности расстояние до раздаточной.

Народ ринулся в бой. Кругом бренчало, лязгало, клокотало кишащее море голодных. На подмостки у аван-стены, — недалече от нас — взобрался заспанный священник, клюнул носом, оглядел (я подозреваю, невидящим взором) весь зал от окна до конвейера и пробормотал: «Бу-бу-бу. Аминь…» Повторно клюнул носом и скатился назад вниз. Я еще подумал, странный ритуал.

— Не этот Помидур? — робко спросил я.

Принц отрицательно мотнул головой.

— Мы закажем как обычно?

Спросил и исчез в недрах кухни, источающей немыслимые запахи, и тут же вернулся, катя вперед себя тележку с наставленными курящимися тарелками. Со стороны же раздаточной вразвалочку к нам приблизился полный мужчина с лоснящейся физиономией, к югу оканчивающейся густой двугорбой бородой, а к северу, выше лба, — плешиной.

— Боюсь, не помешаю? — поздоровался он и втиснул на столешницу еще и свои явства.

Принц взглянул.

— О-о, и пан Говорухин! Как всегда — вовремя… Человек Слова, представил он его мне. — А это — помните? — Федор Блюмбель, о котором мы говорили.

— Ага-а! — широко произнес Говорухин, ощупывая меня своими глазками. — Что ж, решим тутошние проблемы и за Землю примемся. Отчего же бы и нет?

Я стал принимать пищу. Я не знал что там такое плавает в этих тарелках, но, можно сказать…. было довольно съедобно.

— Первичный мир, десятичный мир — какая разница? Нет нам до этого дела!.. Жизнь — из мелочей, вот и оборотим очи от пути Млечного, Господа нашего тропы, к мелкому, жалкому, но правящему.