Евгений Торопов
ХВАТИТ ЛИ НА ВСЕХ ПИРАЦЕТАМА?
И я не знаю каков процент
Сумасшедших на данный час
Но если верить глазам и ушам
Больше в несколько раз
Самая первая глава
…Никогда, никогда не ешьте пряных трубочек!
А вы их поди и не пробовали не разу в жизни? И даже не знаете что это за фрукт такой? Зря! Уж раз-то вкусить сей диковинный плод кулинарного искусства решительно необходимо, иначе завистливый червячок не угомонится: «А отведал ли ты то заморское блюдо, о котором так много пекутся в самом начале?»
Впрочем, если понравится, попросите уж и вторую порцию, покуда её не съел ваш сосед, он уже давно приглядывается к вашим пищевым исследованиям.
Подождите, о чём же я хотел вам рассказать?.. Ах, да! Ну так вот, день тот был обычнее обычного…
Итак!
День тот был обычнее обычного. Мы сидели у меня дома, попивая жиденький чаёк со злосчастными пряными трубочками, а мой друг, служащий Транснациональной Корпорации Поль Дуреман рассказывал всяческие истории о своих потрясающих космических рейсах, где он выступал проводником наивсевозможнейших фракций проверочного фронта, налоговых и прочих комиссий, контролирующих деятельность наших граждан во всех уголках Вселенной, а также походя выясняющих, неужели это правда всё то, что рассказывают господа космонавты об открываемых ими планетах?
— Да, — восклицал Дуреман по окончании каждой истории, — каких только на свете миров не бывает!
Потом он брал следующую трубочку и начинал новую историю.
— Опускаемся это мы на планету 8FФ.3,7/50-А галактического параллелепипеда 14.ЕА.32 и видим — что-то не так. Деревья растут вниз головой, кусты тоже, ну и трава, понятно. Мы удивились, понимаешь, пожали плечами — до чего эволюции не доходят! — а сами стоим перед Домом Правительства, ждем контакта. Вдруг с веранды сбегает абориген и так красиво-красиво семенит локтями по мраморной дорожке, болтающимися в воздухе ногами грозит и ещё издалека ругается: «Перевёртывайтесь, вашу мать!..» В конце концов выясняется, что обитают-де у них хищники: пожирают — все, что ни попадя. Только вот от перевёрнутого у них голова кружится. Ну и пришлось нам тоже на руках ходить… — тут Поль демонстрирует нам на руках свои мускулы. — Вот… Каких только на свете миров…
И как раз тут произошло непредвиденное: пряные трубочки кончились. А я-то, ничего не подозревая, тоже их ел!
Дуреман, их страстный любитель, мгновенно помрачнел, отодвинул ногтём кружку с чаем и говорит:
— Скучно у вас. В космосе куда интереснее.
Сам тем временем двинул к себе тарелку с борщом, смачно поперчил, посолил, поукропил, добавил полную ложку деревенской сметаны.
— Я тут… на днях планету открыл — и она совсем под носом у нас! Под носом… Понимаете меня?.. Знакомый астроном сказал: «Да? Этого не может быть!», а потом, приставив к переносице палец: «Хотя м-м… если учесть парочку нелинейных членов в уравнениях поправки имени Тициуса, возможно она и выскочит».
Дуреман похлебал борща в наступившей тишине. Потом посмотрел на меня в упор.
— Эта планета, — говорит, — чистый рай, эдем и парадиз, вместе взятые. И мне не безразлично её будущее, чёрт подери, но ведь она не приживётся с нами… Понимаете меня?.. Ну не всё там… гладко, — тут он обратился ко мне. — Феодосушка, послушай! Ты ж ведь работал миссионером раньше, или, как ныне модно говорить, корректором?
— Да, — с подозрением подтвердил я. — А что?
— Феодосушка, — живо воскликнул Дуреман. — Ты полетишь со мной. Решено! Только не отпирайся, уже все решено.
— Но куда лететь? Кем решено? — удивился я.
— Не отпирайся…
— Да отстань ты — заладил!
— Но она же мне как дитя, — забубнил Поль, — Только чуть-чуть подправить. Возьмёшься?
— Ну ладно, — махнул я рукой и знал почему. Разве не интересно познакомиться с новым, едва открытым миром?
— А разрешение от Всемирного Правительства?
— Будет, — обрадовавшись, твердо заверил Дуреман. — есть влиятельные знакомые.
Разговор продолжался ещё некоторое время в другом русле, где Дуреман снова мусолил космические бредни, а нетерпеливые друзья с расширенными глазами добивали его расспросами. А я всё думал: «Скоро познакомлюсь с неизведанным миром, буду продираться по его джунглям или бродить по сёлам или в прохладной библиотеке читать историю цивилизации. Каким же окажется он?
На следующий день раненько поутру, когда я ещё барахтался в постелях, вваливается Поль:
— Всё улажено, Феодос, Правительство санкционировало полёт на Дуремонию. Извини, но на таком дурацком предварительном названии настояли в Комитете по астрополитике.
Я бегло просмотрел печатные каракули Разрешения на одном из интернациональных языков и мило предложил:
— Попьём чайку? Правда он вчерашний.
— Нет, нет, — решительно отказался Поль. — Полетели.
— Прямо сейчас?
— Да, да, прямо сейчас, — заторопился он. — Быстрее, быстрее. Ну шевелись же. Мы опаздываем. О, скоро ты оденешься? — он затопал ногами по полу, стал хлопать себя руками по бёдрам и оживлённо ходить из угла в угол.
— Постой-ка, — сделал я неожиданный выпад. — У меня ночью побывала бабушка и принесла пряных трубочек. С пылу, с жару — не хочешь перекусить?
Дуреман остановил как вкопанный свои шесть с полтиной пудов веса и стал потягивать носом воздух. Сразу же приношу извинения читателю за этот подлый обман моего лучшего друга. Мне пришлось на это пойти, зная его резкий характер. На самом деле я вчера перед сном случайно заглянул в верхнюю нишу буфета и обнаружил там полную вазу давнишней стряпни, сохранившейся просто неведомым мне чудом.
Поставил я перед ним эту вазищу, налил «бадью» чая и спокойно одевался, пока он у меня все эти пищевые дела оприходовал. Любит он поесть, гастроном. Да я сразу почувствовал, что он доволен: появилось спокойствие и точность в движениях. Вот теперь, думаю, пора.
Всегда я хотел и всем говорил что космос следует подчинить человеку и сделать так, чтобы он (космос) был ему (человеку) удобен. И чтобы нам было слетать куда, извиняюсь, как в сортир сходить со всею подобающей этому действию простотой. В последние годы, к счастью, особенно с появлением косморейеров, преодолевать пространство стало гораздо быстрее и удобнее.
Но это так, в качестве отступления. В общем, собрал я кой-какие вещицы в саквояж и ну себе в путь с богом, с ангелом. Поль сказал, что высадит меня на Дуремонии и улетит по своим делам, а на обратном пути, если захочу, заберёт. Когда летели, он мне все уши прожужжал, говорит: «Как прибудешь, ищи ИДЕЮ цивилизации». «А как же, ответил я ему, но ориентироваться буду на месте, вдруг они разменяли свою идею по мелочам». Он как-то странно так посмотрел и углубился в изучение последних бюллетеней по космоосвоению. Приборы мерно гудели, исправно выполняя свои обязанности. Я раздвинул штору иллюминатора.
— О-о-о! — красота была необыкновенна.
— Что, уже прибыли? — оторвался от журнала Поль. — Хо, это она.
Я ещё раз посмотрел. Планета походила на кормовую тыкву: пупырчатая, пузатая… и пёстрая. Никакого солнца, зато весь небесный горизонт равномерно и ярко чем-то подсвечивался. Затем замечательное зрелище смазалось в неуклюжую пелену, корабль ткнуло и гундосый голос электростюарда сообщил: «Перелёт завершён, все важные показатели в норме».
— Ты не передумал? — спросил Поль.
— Не-а, — тут я прислушался к внутреннему голосу, который настойчиво бился в токе крови. «Нет, — вдруг возопил он, — тебе вовсе не хочется выходить сейчас наружу и оставаться одному. Одумайся! Ещё можно отказаться!.. Неразумный!.. Нечестивый!.. Мель твоего духа…»
Он наверное ещё что-то кричал, но я жестоко подавил революционные волнения, настроив себя на рабочий тон. Будем ещё тут!
— Ну мы договорились, — буркнул Поль, — я нагряну через недельку. О'кей, — я попрощался, взял чемодан и вышел. Трап ещё не был спущен сквозь решётку рифлёных прутьев и пыльное наружнее стекло видно было как пена медленно, словно каракатица, стекает по желобу и застывает, гранёно раскалываясь на куски-кубы. Кубы эти потом проваливались и образовывали заказанные в программе ступени.
Я весело взгромоздился всем своим весом на беднягу чемодан и стал баловаться дребезжащим замком. Должен признать, мы давно себя не рассматривали со стороны. Некоторые полагают, что посмотреть со стороны это не значит отойти слишком далеко — до самой туманности Андромеды, а немного поближе. И я с ними согласен. Вот, например, хотя бы до Дуремонии…
Трап закончил эволюцию. Я встал, зевнул и сошёл на землю; косморейер сразу же взвился в прозрачные небеса, оставляя меня одного. Глубокий вдох принес известие, что воздух здесь схож с земным, правда с заметным приторным буфетным запахом. Я осторожно огляделся. Площадка, на которой я стоял, была словно из стекла и походила на взлётную полосу аэродрома с яркой и беспорядочной разметкой. Вот и состоялось моё первое знакомство с Дуремонией. Душещипательный момент!.. В носу зазудило и я а…а…апчхи-и-иии-чихнул. Организм привыкал к новой атмосфере.
А вот на горизонте и первый житель. Он приближался семимильными шагами, высоко задирая длинные прямые ноги в отутюженных брюках, так что я различал на подошве его башмаков затейливую надпись, а может даже и девиз. Примерно когда его обувь чуть не стала задевать мне лицо, он остановился и прокричал:
— Приветствую Вас, милейший!.. Мы догадывались о вашем, милейший, прибытии!!. Как живёте? Я тоже плохо! А теперь позвольте представить Вам меня самого, — он ткнул предлинным пальцем себе в грудь, — Генерал-Консул Льдов-Поворотень!!
Разумеется, я опешил от этого набора слов.
— Очень приятно, — говорю, — а меня зовут Феодос Блюмбель.
— Знаю, — поморщился Генерал-Консул, — проконсультировали. А правда, что…
— Правда что?
— А?.. Да так, мысли вслух. Не обращайте внимания. Ну, пойдёмте! — он снял фуражку, козырнул к ней отточенным движением ноги и напялил обратно на лоб, прикрыв свой мягковатый «ёршик». И мы пошли туда, откуда он пришёл: где различались здания, похожие на стоячие книги, и здания, похожие на лежачие книги, а над ними в синеве бултыхались яркие клубы облаков, окутывая всю землю от правого горизонта до левого.
Говорить было не о чем и мы прошли порядочно, когда мне в голову ударила первая, но уже родившаяся тяжелой мысль.
— Подождите, товарищ Генерал-Консул…
— Да, милейший? Я еще помню, что вы гость.
— Вот хотел спросить, где вы овладели русским языком? Говорят, он труден.
Он удивленно посмотрел на меня.
— … Не понял вопроса. Может аспирина выпьете — после поездки-то? Переутомились, бедняга… Всегда мне не давались языки, что вы.
— А, понял! — воскликнул я. — Вы разговариваете телепатически!
Того аж передернуло.
— Милейший! Это мы хотим знать, с помощью каких переговорных устройств вы выплевываете наши родимые словечки и даже не портите их акцентом!
— Язык моего детства!
— Неправда!
— Правда!
— Тогда все ясно, — подытожил Генерал-Консул, — здесь на славу потрудилась вероятность.
— Кто? В смысле, что? — переспросил я.
— Вероятность, милейший. Можно только гадать теперь каким образом у вас сложился тот же язык, на каком издавна говорим мы. Хотя я бы лучше считал это плагиатом. Но забудем обиды. Впереди нас ждет необычное!
— Хорошо, — уступил я. — Лучше необычное, чем обиды.
Совершенно незаметно «аэродром» кончился и мы вышли к трамвайной остановке. Исправно выполнялись законы Мэрфи: трамвай только что отошел. С другой стороны линии поднимался на насыпь еще один человек — он бежал, но не успел; так что на остановке нас, опоздавших, оказалось трое или четверо, — четвертый то приближался, то удалялся к зданиям. Генерал-Консул наклонился и шепнул в самый нос:
— Пожалуйста, милейший, не подводите меня под гильотину, разговаривайте осторожнее. Правое Ухо Короля чувствителен к раздражениям.
— Постараюсь, — неуверенно пообещал я. Неуверенность возросла после того, как к нам подошел запыхавшийся третий и мы разговорились. В его речи присутствовали обиняки.
— Товарищ, вы «за»? — как насос шумно дыша, спросил он. — А вы, товарищ? Я гляжу, вы только из Сколопентерры, не так ли?
— Нет, что вы!
— Значит этак, — он кисло осклабился и помпончик на его шерстяной шапочке сделал неполный периметр. — Сегодня в математической логике главный закон: «не так, дак этак». Утверждаю как человек, имеющий к этой науке самый непосредственный доступ — я личный шофер декана матфака нашего университета!
От удивления у меня открылся рот и я не смог его закрыть.
— Умоляю вас! Только не называйте имен! — в ужасе глядя на меня, немедленно воскликнул Генерал-Консул.
Мимо нас, как тень Люцифера, прокрался четвертый дожидающийся и, неожиданно припав к земле, прислонился к рельсу. Ухо растеклось в лепешку и облепило теплое железо.
— Едут, — таинственно сообщил он и, как-то крадучись, побежал к лесу, что рос по ту сторону трамвайной линии. Через несколько секунд он скрылся в разлапистых драчливых ветвях кустарника, с неимоверным трудом продираясь, царапая руки, ноги и цепляясь волосами. Чуть правее лежала ухоженная просека в многоугольниках плит.
— Вы игнорируете мой вопрос? — хмуро поинтересовался назойливый собеседник и я перевел на него взгляд. Рот медленно очухивался и наконец закрылся.
— Ни-ни-ни! — вскричал Генерал-Консул. — Только будьте, милейший, великодушны, повторите его еще раз.
— С удовольствием. Я «за». А вы?
— Против! Против! — замахал рукою Генерал-Консул, словно отбивал волшебным мечом методичные атаки зачумленных полчищ. — И он против (это он про меня сказал) и я.
— Извините, но о ком вы ведете речь, — я поинтересовался, — не о кандидатуре ли на правящий политический пост?
Оба как-то странно посмотрели в мою сторону и отвернулись, незнакомец даже засобирался, закинул за плечо свой рюкзак на одной лямке и пошел прочь. Мы остались одни. Тепло было, птицы пели и ветер шелестел травой.
Законы Мэрфи сегодня выполнялись как никогда исправно. Трамвая мы так и не дождались, правда однажды мимо нас что-то промчалось, пыхтя едким смрадом и волоча по шпалам длинным серебристым хвостом с бренчащими костяшками, но это был явно не транспорт. Что именно — Генерал-Консул не сказал, зато предложил нам идти пешком, потому что и идти-то всего оказалось через три квартала отсюда.
— А чего ж мы стояли? — неподдельно возмутился я.
— Не знаю. Так принято. Кстати, хотите конфетку? — участливо спросил Генерал-Консул, когда мы направились вдоль улицы. — Где-то у меня была конфетка, — он начал шарить по карманам, выворачивая их наизнанку и даже остановился чтобы поглядеть в ботинке — не затерялась ли она где-нибудь в ботинке. Посыпался лишь сухой мусор.
— Кололось что-то! — радостно сообщил он мне, вытаскивая из нагрудного углубления длинную сморщенную сигару. — Запишите конфету на мой счет — буду должен. Закурите?
— Нет, — получивши урок, твердо мотнул я головой.
Он чиркнул спичкой и за нами потянулся шлейф сладкого дыма. Я начинал догадываться почему воздух здесь был столь приторен. Тем временем надвигался угол первого дома, с потемневшей в веках алюминиевой табличкой «Проспект Художников-сюрреалистов 12/3-а».
— Обратите внимание, милейший, на Зеркало Логослова, последнее изобретение кооператива «Нерукотвор».
И впрямь, на стене висело зеркало в человеческий рост, довольно чисто отражавшее окружающий мир.
— Встаньте ровнее и нажмите белую кнопку.
Я в точности последовал совету Генерал-Консула. Поверхность зеркала вдруг потускнела и на фоне поблекшего мира проступили ярко-золотые буквы:
«Феодосий Никанорович Блюмбель, — прочитал я свою фамилию, Галактика, Солнечная сист., пл. Земля, органическое, белковое, животное, тип хордовых, класс млекопитающих, отряд приматов, семейство человекообразных обезьян, род людей, подрод неоантроп, вид Человек Разумный, — и потом ниже характеристика: — 33 года, пол муж., нежен., патологическая склонность к гротеску… — ну и так далее в таком полупошлом духе. Я даже читать дальше не стал. Подумаешь.
Поделиться книгой: