Ночь оракула

Самолет приземляется. Ник Боуэн прячет прочитанную до середины рукопись в дипломат, выходит из аэропорта, ловит такси. Этот город для него загадка. Он никогда здесь не был, никого не знает, и если бы ему предложили найти Канзас-Сити на карте, он бы задумался. Боуэн просит отвезти его в лучший отель, и чернокожий таксист, грузный мужчина с неправдоподобным именем Эд Виктори,[6] разражается смехом.

Я надеюсь, вы не суеверны?

А что такое? — спрашивает Ник.

Лучший в городе отель — «Хайатт Ридженси». Я не знаю, читаете ли вы газеты, но примерно год назад там случилась большая неприятность. Обвалился подвесной переход, и под обломками погибло больше ста человек.

Да, что-то такое вспоминаю. Фотография на первой полосе «Таймс».

Отель недавно отремонтировали, но многие до сих пор боятся там жить. Если вы не из робкого десятка и не суеверны, тогда я рекомендую вам «Хайатт».

Хорошо, пусть будет «Хайатт». Сегодня я уже пережил удар молнии. Если в ее планы входит повторная попытка, теперь она знает, где меня найти.{7}

Эд встречает эти слова добродушным смехом, и так они коротают время за приятной беседой. Выясняется, что Эд собирается на пенсию. Тридцать четыре года он крутил баранку, и вот конец. Прощальная ездка, последний пассажир. Ник спрашивает его о дальнейших планах, и Эд протягивает ему визитку, на которой написано: СОХРАНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ и ниже — ЭДВАРД М. ВИКТОРИ, адрес и телефон. Прежде чем Ник успевает уточнить, что именно планируется сохранять, машина останавливается перед отелем, и Эд протягивает руку за своим последним расчетом. Боуэн добавляет двадцать долларов «на чай» и, пожелав бывшему таксисту удачи, через вертящиеся двери входит в злополучный «Хайатт».

Поскольку оплатить номер Нику придется с помощью кредитной карточки — наличных денег не хватит, — он решает зарегистрироваться под своим именем. Большой холл, кажется, только вчера отреставрировали. В голове у Ника проносится: Этот отель вроде меня, он тоже пытается забыть свое прошлое и начать новую жизнь, и это нас роднит: золотой дворец с прозрачными лифтами, гигантскими люстрами и сверкающей металлической обшивкой — и меня в одной смене одежды, с кредитными карточками в бумажнике и наполовину прочитанным романом в дипломате. Боуэн, не жалея затрат, снимает роскошные апартаменты, поднимается к себе на десятый этаж и следующие тридцать шесть часов безвылазно проводит в своем номере. Облачившись в шикарный гостиничный халат на голое тело, он ест заказанную в ресторане еду, изучает пейзаж в окне, разглядывает себя в зеркале и штудирует роман Сильвии Максвелл. Дочитав рукопись в первый же вечер, он тут же перечитывает ее еще три раза кряду, все двести девяносто страниц, как будто от нее зависит его жизнь. История Лемюэля Флэгга тронула его до глубины души, но Боуэн перечитывает «Ночь оракула» не переживания или развлечения ради и не для того, чтобы оттянуть момент принятия важного решения. Он уже все решил, и эта книга для него сейчас — практическое руководство к действию. Он должен отринуть прошлое. В этом ключ к осуществлению безумного плана, зародившегося в его голове после падения камня. Той жизни нет, он заново родился, и у него, так же как у новорожденного, нет прошлого. А что касается воспоминаний, то они мало что значат, ибо не имеют отношения к этой жизни, и если иной раз в памяти всплывает Нью-Йорк — уже стертый, уже ставший иллюзией, — он силой возвращает себя в настоящее. И тут не обойтись без рукописи. Почему он и перечитывает ее снова и снова. Он должен окончательно выманить себя из той жизни, которая ему больше не принадлежит, а поскольку роман требует абсолютного погружения, тотальной сосредоточенности — за чтением ему легко забыть, кем он был и откуда пришел.

На третий день Ник наконец выползает наружу. Прогулявшись до магазина готового платья, он за час подбирает себе полный гардероб, от брюк и рубашек до белья и носков. Он протягивает кассиру карточку «Америкэн Экспресс», но кассовый аппарат не принимает ее. Ваш счет заблокирован, сообщает ему служащий. Ник огорошен этим известием, но не подает виду. Ничего страшного, говорит он, я заплачу «Визой». Но и эта карточка оказывается недействительной. Ситуация патовая. Ник хочет отшутиться, но в голову ничего не приходит. Извинившись перед кассиром за причиненное неудобство, он выходит на улицу.

Этот прокол нетрудно объяснить. Боуэн быстро смекает, в чем тут дело: Ева аннулировала карточки. Он с неохотой признает, что на ее месте поступил бы точно так же. Муж выходит из дому, чтобы опустить письмо в ящик, и не возвращается. Что ей остается думать? Ее бросили… впрочем, эта мысль придет позже. Первая реакция — тревога, что-то случилось. Сбит машиной, пырнули ножом, ограбили под дулом пистолета, а затем оглушили. Если ограбили, то нападавший завладел его бумажником. Так как нет возможности ни подтвердить, ни опровергнуть ни одно из этих предположений (преступление нигде не зафиксировано, тело не обнаружено), в качестве меры предосторожности следует для начала аннулировать кредитные карточки.

В бумажнике у Ника шестьдесят восемь долларов. Чековой книжки у него при себе нет. По дороге в «Хайатт» он пытается снять деньги в автомате с помощью карточки «Ситибэнк» — с тем же успехом. Положение отчаянное. Все доступы к деньгам перекрыты. Как только выяснится, что «Америкэн Экспресс», по которой он снял номер, аннулирована, его ждут большие неприятности вплоть до обвинения в мошенничестве. Первая мысль — позвонить Еве, вернуться домой. Нет, это невозможно. Проделать такой путь и сразу же спасовать! И вообще, эта тема закрыта! Он поднимается в свои шикарные апартаменты и набирает номер Розы Лейтман. Он делает это чисто импульсивно, совершенно не представляя себе, что ей скажет. К счастью, ее нет дома, и Ник оставляет запись на автоответчике — путаный монолог, из которого что-либо понять невозможно, он бы и сам ничего не понял.

Я звоню из Канзас-Сити. Не знаю, что меня сюда занесло, но я тут, видимо, надолго. Мне надо поговорить с вами. Лучше всего было бы это сделать с глазу на глаз, но вы же не полетите в такую даль вот так, с бухты-барахты! По крайней мере, позвоните. Я остановился в отеле «Хайатт Ридженси», номер 1046. Я прочитал рукопись вашей бабушки несколько раз — по-моему, это лучшее из всего, что она написала. Спасибо за эту возможность. А еще — за то, что вы пришли в мой офис. Надеюсь, вас не огорчат мои слова: с тех пор, как я вас увидел, я только о вас и думаю. Меня словно молотком по голове ударили. Можно ли за десять минут влюбиться? Я ничего о вас не знаю. Замужем ли вы. Есть ли у вас кто-то или вы свободны. Но как было бы здорово снова увидеть вас, поговорить с вами. Кстати, здесь очень красиво. Так непривычно — совершенно плоский ландшафт. Я сейчас смотрю в окно — столько домов, оживленных магистралей, — и при этом тишина. Полная звукоизоляция. Там жизнь бьет ключом, а здесь мертвая, какая-то ирреальная неподвижность. Проблема заключается в том, что мне нельзя оставаться в этом отеле. Единственный человек, которого я здесь встретил, живет в другом конце города, к нему я сейчас и поеду. Его зовут Эд Виктори. Он дал мне свою визитку, вот его телефон, на всякий случай. 816-765-4321. Как странно. Я только что заметил, что цифры идут по убывающей. Никогда раньше не встречал такого номера. Что бы это значило? Скорее всего, ничего. А может, и нет. Я вам сообщу, когда выясню. Если пару дней от вас ничего не будет слышно, попробую позвонить еще раз. Адиос.

Эту запись она прослушает не скоро. Позвони он чуть раньше, и он бы застал ее дома, а так они разминулись двадцатью минутами. Пока Ник записывает свое сообщение, Роза едет на такси в аэропорт Ньюарк, откуда ей лететь в Чикаго. В субботу у сестры свадьба, а сегодня только среда, но предстоит масса хлопот по дому, где будет все происходить, к тому же она подружка невесты, и Роза решила прилететь заблаговременно. Она давно не видела родителей — еще один повод провести в городе несколько дней. Обратный билет у нее на вторник. Таким образом, признание в любви дойдет до нее только через неделю.

А в этот момент в другом районе Нью-Йорка жена Ника, Ева, тоже задумывается о Розе Лейтман. С момента его исчезновения прошло сорок часов. Поскольку нет ни сообщений из полиции о жертве, чье описание указывало бы на Ника, ни звонков от преступников с требованием выкупа, у нее впервые появляется мысль, что ее муж сбежал, что он ее попросту бросил. До этой минуты ей и в голову не приходило, что он может ей изменить, но, вспоминая, что он говорил о Розе в ресторане, как он был ею увлечен, даже заявил об этом во всеуслышание, она начинает думать, уж не пустился ли он в любовную авантюру, и если так, не лежит ли он сейчас в объятиях этой тощей стриженой блондиночки.

Она находит в телефонной книге Розу Лейтман и набирает номер. Естественно, никого — Роза уже в самолете. Ева оставляет короткую запись. Вечером, так и не дождавшись ответного звонка, она оставляет новую запись. И так несколько дней подряд — как по расписанию — звонок утром, звонок вечером. Чем дольше длится глухое молчание, тем ожесточеннее становится Ева. В конце концов она едет в Челси, поднимается на третий этаж, звонит. Ответа нет. Она барабанит кулаком в дверь, отчаянно дергает за ручку. С тем же успехом. Все ясно, Ник и Роза любовники! Вывод иррациональный, но Еве уже не до логики, она отчаянно пытается связать концы с концами, чтобы как-то объяснить исчезновение мужа, вся во власти мрачных предчувствий и худших подозрений. Она пишет на клочке бумаги короткую записку и засовывает ее под дверь. «Мне надо поговорить с вами о Нике. Срочно позвоните. Ева Боуэн».

К тому времени Ник давно съехал из отеля. Розыски Эда Виктори привели его в богом забытый район трущоб с полуразвалившимися складами и выгоревшими домами. Здесь царила такая разруха и вселенский кошмар, что черные гетто других американских мегаполисов вспоминались как райские оазисы. Это уже было не гетто, а кромешный ад, где о присутствии человека говорили только валяющиеся вокруг пустые бутылки, использованные шприцы и ржавые остовы выпотрошенных машин. Единственное чудом уцелевшее строение — пансион, последнее свидетельство, что лет восемьдесят назад здесь была жизнь. Если бы Ник увидел этого трехэтажного доходягу в каком-нибудь другом квартале, то наверняка решил бы, что дом предназначен на слом, но в данном контексте — несмотря на облупившуюся желтую краску, просевшие ступеньки, прогнившую крышу и заколоченные фанерой окна — он выглядел почти привлекательно.

Ник постучал в дверь — тишина. После повторной попытки, правда не сразу, появилась старая женщина в зеленом махровом халате и дешевом темно-рыжем парике. Подозрительно уставившись на него, она спросила, чего ему надо. Эд назначил мне встречу, последовал ответ. Мы час назад говорили по телефону. Женщина долго молчала. Ее потухшие глаза изучали непрошеного гостя — его лицо, его кожаный дипломат, — так, словно перед ней стояло существо неизвестного происхождения; она пыталась понять, как этот «белый воротничок» очутился на пороге ее дома. Ник протянул ей визитку Эда, дескать, я здесь по делу, но женщина сослепу не могла разобрать ни слова. Он влип в какую-нибудь историю? — спросила она полуутвердительно. Вроде нет, ответил Ник, хотя мне трудно судить. Так вы не коп? — на всякий случай уточнила она. Мне нужно поговорить с Эдом, повторил он, в этом городе мне больше не с кем посоветоваться. Снова повисла затяжная пауза. Наконец женщина, показав на лестницу, произнесла: 3-Г, от лестницы налево. Стучите громче, он в это время дрыхнет.

Как в воду глядела. Стучаться пришлось долго, прежде чем бывший таксист откликнулся. Грузный, квадратный, со спущенными подтяжками и расстегнутой ширинкой, Эд сидел на постели, целясь из пистолета в сердце своему гостю. Боуэн даже не успел испугаться, а оружие уже мирно лежало на тумбочке.

А, это вы. Человек, в которого ударила молния.

Вы ждете неприятностей? — спросил Ник, с опозданием почувствовав что-то вроде укола в области грудной клетки.

Гиблое время, гиблое место. Осторожность еще никому не мешала. А в шестьдесят семь за молодыми трудно угнаться.

От пули кто же убежит?

В ответ Эд только хмыкнул и жестом показал гостю на стул, неожиданно сопроводив это литературной реминисценцией. Помните у Торо? В моей комнате три стула: один — для одиночества, второй — для дружбы и третий — для общества.[7] С одиночеством, как видите, у меня все в порядке. С дружбой похуже — впрочем, еще есть кровать. А вот для общества здесь точно нет места. Его мне хватило, пока я работал таксистом.

Боуэн уселся на простой деревянный стул и обвел взглядом опрятную комнатенку. В ней было что-то от монашеской кельи или пещеры отшельника: голые стены, минимум удобств. Узкая кровать, ящик для вещей, электроплитка, холодильник-малютка, маленькое бюро и стеллаж с книгами, среди которых бросились в глаза десяток словарей и «Энциклопедия Кольера» в двадцати томах. Все здесь говорило об аскетизме, замкнутости и самодисциплине. Последнее, на что Боуэн обратил внимание, это отсутствие фотографий и каких-либо безделушек. Единственное украшение — настенный календарь 1945 года, раскрытый на апреле месяце.

Я попал в передрягу, заявил Боуэн после паузы. Я подумал, может, вы сумеете мне помочь.

Время покажет, отозвался Эд и потянулся к пачке «Пэлл Мэлл» без фильтра. Глубоко затянулся и тут же закашлялся. Прокуренные, забитые мокротой бронхи терзал мучительный спазм. Надрывный кашель бил по барабанным перепонкам примолкшего гостя. Справившись в конце концов с приступом, Эд невесело пошутил: Почему я курю? Чтобы как следует прокашляться.

Извините, что потревожил. Время не самое подходящее.

Время как время. Вы дали мне двадцать баксов «на чай», а через два дня приходите за помощью. Любопытно.

Мне нужна работа. Любая работа. Я хороший автомеханик. У вас, наверно, остались связи в таксопарке.

Ньюйоркец в отличном костюме, с дипломатом из настоящей кожи хочет податься в автомеханики. Он щедро расплачивается с таксистом и объявляет себя банкротом. И, конечно, отвечать на вопросы он не собирается. Я правильно понял?

Какой смысл задавать вопросы человеку, в которого ударила молния? Я покойник, и не все ли равно, кем я был раньше? Имеет значение только «здесь» и «сейчас». А «здесь» и «сейчас» мне надо подзаработать.

Про таксопарк можете забыть. Там всем заправляют мошенники и придурки. Если вас так сильно прижало, я мог бы взять вас в свою контору. При условии, что у вас крепкая спина и вы неплохо считаете. Я даже готов вам прилично платить. Это я только с виду нищий, денег у меня выше крыши, девать некуда.

«Сохранение исторических памятников». Ваш бизнес.

Не бизнес. Скорее музей или частный архив.

Спина у меня крепкая, складывать и вычитать тоже умею. О какой работе идет речь?

Все материалы классифицированы по географическому принципу, а я хочу перейти на хронологический. Так эффективнее. Жаль, сразу не допетрил. Придется все переносить с места на место. Один я не потяну, нужен помощник.

Если я скажу «да», когда можно будет начать?

Хоть сейчас. Вот застегну брюки и покажу вам фронт работ. А там решайте, подходит это вам или нет.

Я прервался на перекус (несколько крекеров, коробка сардин, водичка). Дело шло к пяти, через час-полтора вернется Грейс, а я хотел выжать из себя еще страничку-другую в синей тетради. По дороге из кухни я заглянул в туалет, отлил по-быстрому, сбрызнул лицо водой и, почувствовав новый прилив сил, настроился на последний рывок, но в это время входная дверь распахнулась, и вошла Грейс с серым изможденным лицом и слабой улыбкой на обескровленных губах. Вообще-то я ждал ее вместе с кузиной Лили, которая должна была с нами поужинать, переночевать на раскладном диване в гостиной и утром уехать в свой Йельский университет. Вопрос остался у меня на языке — она бросилась в туалет, и там ее мгновенно вывернуло наизнанку.

Когда я вел ее в спальню, поддерживая одной рукой за талию, а другой за плечи, она вздрагивала всем телом так, будто через него пропускали электрические разряды. Это вчерашняя китайская еда, предположила Грейс. Я с ней не согласился. Мы ведь ели одно и то же, а со мной все в порядке. Значит, какая-то дрянь прицепилась, сказала она, по всей видимости, подразумевая один из многочисленных вирусов-невидимок, которые носятся в воздухе и только и ждут момента, чтобы совершить против нас очередную диверсию. Я ведь никогда не болею, пыталась храбриться Грейс, позволяя себя раздеть и уложить в постель. Лоб у нее не был холодным, и температура оказалась нормальной. Это обнадеживает, сказал я. После крепкого сна ты проснешься совершенно здоровой. Хорошо бы, тихо отозвалась она, а то у нас завтра важное утреннее совещание.

Я сделал ей слабый чай с тостом и присел рядом. Она рассказала мне, что ей стало плохо в музее, и после этого Лили посадила ее в такси. Сделав несколько глотков, Грейс поспешила меня обрадовать, что тошнота отступила, и… снова помчалась в туалет. Прошло еще минут сорок. Мы о чем-то разговаривали, но больше молчали. Я поглаживал ее по голове, видя, что ее вот-вот сморит сон. Приятно хоть ненадолго стать сиделкой, признался я. Слишком долго я выступал в роли больного.

— Ты ничего не понял, — вздохнула Грейс. — Это наказание за вчерашнее.

— Наказание? Ты о чем?

— Вчера в такси. Я цеплялась к тебе, как последняя стерва.

— Неправда. А хоть бы и так, не думаю, что Господь Бог в отместку послал кишечный вирус.

Грейс закрыла глаза, на губах появилась улыбка.

— Ты ведь всегда меня любил, Сидни?

— С того дня, как я тебя увидел.

— Знаешь, почему я за тебя вышла замуж?

— Нет. У меня никогда не хватало духу спросить тебя об этом.

— Я знала, что ты меня никогда не подведешь.

— Грейс, ты поставила не на ту лошадь. Я только и делаю, что подвожу тебя. Сначала моя болезнь, теперь эта гора неоплаченных медицинских счетов. Если бы не твоя работа, мы бы уже были на улице. Я ем ваш хлеб, мисс Теббетс.

— Я не о деньгах.

— И все же. Тебе со мной не слишком повезло.

— Неправда, Сид. Я у тебя в долгу. Ты даже себе не представляешь, в какой степени. Я все смогу перенести… главное, чтобы я тебя не разочаровала.

— Не понимаю.

— И не надо. Ты, главное, люби меня, и все будет хорошо.

За последние восемнадцать часов это был уже второй наш разговор, оставивший меня в сильном недоумении. Опять какие-то полунамеки, явные признаки внутренней борьбы и неспокойной совести и столь же явное нежелание открыться. Мне оставалось только гадать, что происходит. Но как она была со мной нежна в тот вечер, с какой благодарностью принимала мою опеку, как радовалась, что я сижу рядом! За этот год она столько со мной хлебнула, проявив при этом невероятное самообладание и твердость духа, что, ей-богу, разочаровать меня при всем желании ей не удастся. А хоть бы и удалось — мне хватит наивности и верности посмотреть на это сквозь пальцы. Я нашел спутницу до конца своих дней, и даже если Грейс где-то оступилась или просто оказалась не на высоте, разве это могло иметь значение в отдаленной перспективе? Не мне ее судить. Я не полиция нравов и всегда буду стоять за нее горой. Ты, главное, люби меня. Лишь бы она не передумала, а я-то готов был выполнять эту нехитрую просьбу до самой смерти.

Около половины седьмого Грейс уснула. На кухне, куда я на цыпочках вышел за стаканом воды, я порадовался, что Лили уехала в Нью-Хейвен. Нельзя сказать, что я недолюбливал младшую кузину своей жены, — нет, она мне очень даже нравилась, особенно ее ярко выраженный виргинский акцент, не столь заметный у Грейс, — но весь вечер болтать, зная, что в соседней комнате беспокойно спит больная, было бы как-то не с руки. Ожидая их вдвоем после музеев, я уже поставил крест на работе, но в этой ситуации ничто не мешало мне вернуться к моим баранам. Итак, я снова уселся за стол и раскрыл синюю тетрадь. Когда я наконец отложил перо, было уже далеко за полночь.

В понедельник, через неделю после исчезновения мужа, Ева получает последнюю распечатку расходов по аннулированной кредитной карточке «Америкэн Экспресс». В конце перечня значится авиабилет компании «Дельта» до Канзас-Сити, помеченный прошлым понедельником. Все-таки Ник жив! Но при чем тут Канзас-Сити? Зачем лететь в город, где у тебя нет ни родных, ни друзей, ни даже знакомых писателей? В голову ничего не приходит. Теперь и гипотеза насчет Розы Лейтман кажется сомнительной. С какой стати им бежать на Средний Запад? Разве что эта Лейтман родилась в Канзас-Сити, что представляется Еве совсем уж неправдоподобным.

После того как эти предположения лопнули и не осталось ни одной зацепки, ее праведный гнев стал быстро выдыхаться, пока не сошел на нет. В душе остались пустота и растерянность, зато мало-помалу начала возрождаться надежда. Во-первых, Ник жив. Во-вторых, поскольку на кредитную карточку был куплен один, а не два билета, велика вероятность того, что женщина здесь ни при чем. Ева связывается по телефону с полицейским управлением Канзас-Сити и просит соединить ее с бюро по розыску пропавших людей. Ее выслушивает сержант, и ответ его неутешителен. Мужья и жены исчезают каждый день. Если это не сопряжено с преступлением, полиция ничего сделать не может. Напряжение и горечь последних дней вдруг дают о себе знать: поддавшись долго сдерживаемым эмоциям, Ева обзывает сержанта бесчувственной скотиной и в сердцах бросает трубку. Надо лететь в Канзас и попытаться самой разыскать Ника! Эта мысль полностью захватывает ее, терпение иссякло, и она решает лететь немедленно.

Ева оставляет на автоответчике деловые указания своей секретарше и предупреждает, что по семейным обстоятельствам ее несколько дней не будет, она сама свяжется с офисом при необходимости. Пока об исчезновении Ника не знает никто, если не считать нью-йоркской полиции, которая ничем не смогла ей помочь. Друзей и сослуживцев, как и своих родителей, она предпочитает держать в неведении; когда же стали раздаваться озабоченные звонки из офиса Ника, она всем отвечала, что он слег с сильнейшим желудочным гриппом. Когда прошла неделя, а на работу он так и не вышел, Ева сочинила легенду, будто его мать угодила в больницу после неудачного падения и он должен был срочно вылететь к ней в Бостон. Ее вранье было способом самозащиты, продиктованным стыдом и страхом. Хороша жена, которая больше недели не знает, где ее муж! Но пока правда сокрыта за семью печатями, не делиться же ей с кем бы то ни было страхом, что Ник ее оставил.

Прихватив несколько последних фотографий мужа, она собирает дорожный чемоданчик и отправляется в аэропорт Ла Гардиа, где уже заказан билет на рейс 9.30. Прилетев в Канзас-Сити, она слово в слово повторяет водителю просьбу, с которой неделю назад ее муж обращался к Эду Виктори. Ну разве что один маленький нюанс: Ник спрашивал про лучший отель в городе, она — про хороший. Но реакция такая же: таксист отвозит ее в «Хайатт», и, не догадываясь, что идет по следам мужа, Ева заказывает одноместный номер. Не такой роскошный (она не привыкла сорить деньгами), но вполне приличный и, что интересно, совсем рядом с апартаментами, в которых Ник провел две ночи. Из ее окна открывается тот же вид на дома и автострады и почти на те же облака, что он описывал Розе Лейтман, стоя у окна, перед тем как улизнуть из гостиницы, не заплатив по счету.

Ева проводит беспокойную ночь в постели. Несколько раз она совершает паломничество в ванную — прополоскать пересохшее горло. Лежа без сна, она смотрит, как сменяются красные цифры в электронных часах на прикроватной тумбочке, слушает жужжание вентилятора под потолком. Заснув уже под утро и проспав не больше трех часов, она заказывает легкий завтрак и в четверть девятого, бодрая и энергичная после душа и нескольких чашечек крепкого кофе, спускается, чтобы начать расследование. Все свои надежды Ева связывает со стопкой фотографий, лежащих у нее в сумочке. Она собирается показать их как можно большему числу людей, обойти весь город, начиная с гостиниц, ресторанов и супермаркетов и заканчивая таксопарками, офисами и бог знает чем еще. Авось кто-то узнает ее мужа и наведет на след. Если в первый день это ничего не даст, она размножит одну из фотографий Ника и расклеит по всему городу на столбах, фонарях, на стенах, а еще напечатает ее, сопроводив текстом, как полагается, в «Канзас-Сити Стар» и других местных газетах. Спускаясь на первый этаж, она продумывает формулировки: ПРОПАЛ МУЖЧИНА или ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА? И ниже: имя, возраст, рост, вес и цвет волос. А также контактный телефон и размер вознаграждения. Выходя из лифта, она как раз обдумывает последний пункт. Сколько? Тысяча? Пять тысяч? Десять? Если же все эти шаги ни к чему не приведут, она прибегнет к услугам частного детектива. Не просто какого-нибудь отставного полицейского с лицензией, а настоящего эксперта, поднаторевшего в розыске без вести пропавших.

Однако буквально через три минуты происходит чудо. Администратор, молодая блондинка с ослепительными зубами, тут же узнает в мужчине на фотографии недавнего постояльца. Остается лишь просмотреть регистрационные записи, и хотя на дворе восемьдесят второй год и компьютеры работают с черепашьей скоростью, довольно быстро выясняется, что Ник Боуэн, проведя в отеле две ночи и ничего не заплатив, исчез в неизвестном направлении. В файле сохранился номер кредитной карточки «Америкэн Экспресс», при проверке оказавшейся недействительной. Ева готова оплатить счет Ника, и ее проводят в главный офис. Протягивая менеджеру новенькую карточку, она вдруг разражается слезами, это ее первый нервный срыв после исчезновения мужа. Столь бурное проявление чувств приводит мистера Ллойда Шарки в некоторое смущение, но он, истинный профессионал, сама любезность и предупредительность, не подав виду, обещает ей всяческое содействие. Вскоре она уже беседует с горничной-мексиканкой, убиравшей в номере 1046. Выясняется, что, пока Ник жил в отеле, на двери его номера провисела табличка НЕ БЕСПОКОИТЬ, так что горничная ни разу его и не видела. Зато его видел Лерой Вашингтон, официант, приносивший в номер еду. Он сразу узнает Ника на фотографии. Мистер Боуэн, по его свидетельству, был немногословен и чем-то озабочен, но на чаевые не скупился. Ева интересуется, была ли рядом с ним женщина. Нет, мистер Боуэн был один… конечно, он мог спрятать ее в ванной или в стенном шкафу… но вообще-то заказ он делал всегда на одну персону, и постель у него, кажется, была разобрана только с одной стороны.

Оплатив его счет за гостиницу и удостоверившись, что он не сбежал от нее с другой женщиной, Ева снова почувствовала себя полноценной женой, делающей все ради спасения мужа. Из персонала отеля ей больше ничего выжать не удается. Хотя дальнейшие шаги Ника ей неизвестны, у нее появилась надежда: то, что он жил здесь, в этой же гостинице, — чистой воды совпадение, пространственный казус, — она воспринимает как знак того, что он где-то неподалеку.

Однако на улице ощущение безнадежности охватывает ее с новой силой. Ник ушел из дома молча, бросив все — жену, работу, друзей, — и объяснить это, как ей теперь кажется, можно только одним — нервным срывом, полной безысходностью. И что же, всему виной их совместная жизнь? Неужели это она, Ева, толкнула его на такой безрассудный поступок, ввергла в бездну отчаяния? Да, скорее всего. И, ко всему прочему, он остался без гроша. Несчастный, полубезумный, он бродит по чужому городу, как нищий! И в этом опять же ее вина. Кругом виновата.

Пока Ева безрезультатно обходит рестораны и магазины в центре Канзас-сити, Роза Лейтман возвращается самолетом в Нью-Йорк. Первое, что она видит, войдя в свою квартиру, — это записка Евы на пороге. Застигнутая врасплох, озадаченная тоном записки, она тотчас же набирает первый из указанных номеров — квартиры на Бэрроу-стрит. Не дождавшись ответа, Роза оставляет на автоответчике запись: была в отъезде, а сейчас ее можно застать дома. Затем она набирает служебный номер и узнает от секретарши, что миссис Боуэн в отъезде, об этом звонке ей сообщат. Роза озадачена. Ника Боуэна она видела всего один раз и ничего, в сущности, о нем не знает. Они тогда хорошо поговорили у него в офисе. Похоже, она ему понравилась (это читалось в его глазах), но вел он себя с ней обходительно и сдержанно, пожалуй, даже немного отчужденно. Он производил впечатление человека скорее потерянного, чем агрессивного, от него веяло печалью. Так он женат! Стало быть, вне досягаемости, пустой номер. А вообще-то симпатичный и какой-то трогательный.

Распаковав вещи и просмотрев корреспонденцию, Роза включает автоответчик, и первое, что она слышит, это признание Ника Боуэна в любви и просьба приехать к нему в Канзас-Сити. Она выслушивает его монолог, застыв как изваяние, испытывая крайнее замешательство. Роза вынуждена еще дважды прокрутить сообщение, чтобы убедиться, что она правильно записала телефон Эда Виктори; а ведь номер-то легче легкого, от семерки до единицы по убывающей. Первое ее побуждение — тотчас же позвонить в Канзас-Сити, но затем она решает сначала прослушать остальные записи, — а вдруг он ей еще звонил? Да, в пятницу и в воскресенье. «Надеюсь, я вас не испугал своим признанием, — так начиналась вторая запись. — Я готов повторить каждое слово. Вы не выходите у меня из головы. Я думаю о вас постоянно. Судя по всему, я вам неинтересен — как еще можно расценить ваше молчание? — и все же… позвоните. Нам есть о чем поговорить — например, о книге вашей бабушки. Связаться со мной вы можете через Эда, повторяю его телефон: [phone]. Порядок цифр, кстати, не случаен. Эд говорит, что это метафора — чего, он не сказал. По-моему, он хочет, чтобы я сам догадался». Третья запись, самая короткая, свидетельствует о том, что Ник отчаялся дождаться от нее звонка. «Это я. Последняя попытка. Пожалуйста, позвоните… пусть даже с одной фразой: оставьте меня в покое!»

Роза набирает номер Эда. Подождав с полминуты, она понимает, что аппарат старый, без автоответчика, и вешает трубку. Еще не разобравшись толком в своих чувствах (один бог знает, что она чувствует), Роза решает, что связаться с Боуэном, и как можно скорее — это ее моральный долг. Она хочет послать на адрес Эда телеграмму, но оператор в Канзас-Сити сообщает, что номер официально не зарегистрирован, а это значит, что давать его координаты запрещается. Роза снова звонит в офис жены Ника, но та, по словам секретарши, пока не объявилась. Сразу уточним: у Евы несколько дней не дойдут руки позвонить своей секретарше, настолько она будет захвачена розысками мужа; а к тому времени, когда она даст о себе знать, Роза уже будет трястись в автобусе на пути в Канзас-Сити. Почему она туда едет? Потому что за эти дни она раз сто звонила Эду, и все без толку. Потому что Ник больше не подает о себе вестей, и это, как ей кажется, плохой знак: у него неприятности, возможно серьезные, угрожающие его жизни. Потому что она молода, авантюрна, не связана службой (заказы ей, как иллюстратору, поступают от случая к случаю), а главное, хотя об этом можно только гадать, ей, вероятно, льстит, что интересный мужчина, писатель, видевший ее раз в жизни, влюбился в нее с первого взгляда, влюбился так, что она не выходит у него из головы.

А теперь вернемся в каморку Эда, только что предложившего неожиданному гостю работенку по реорганизации своей картотеки…

Застегнув брюки и раздавив наполовину выкуренную сигарету, Эд с Ником Боуэном покидают пансион. Прохладное утро. Ранняя весна. Они петляют по грязным кварталам, пока не оказываются возле заброшенного пакгауза неподалеку от реки, разделяющей штаты Канзас и Миссури. Они приближаются к воде, позади остаются разные строения, а впереди только старые железнодорожные пути, пять или шесть: ржавые рельсы, сломанные и разбросанные вдоль насыпи шпалы. С реки задувает сильный встречный ветер, и Ник невольно возвращается мыслями к памятному вечеру в Нью-Йорке, когда шквальные порывы сорвали с каменной химеры голову, которая его едва не убила. Позади остался третий путь. Запыхавшийся Эд вдруг останавливается и показывает пальцем на какую-то рассохшуюся некрашеную деревянную штуковину, настолько сливающуюся с прочим хламом, что сам Ник никогда не обратил бы на нее внимания. Вы не поднимете крышку люка? — обращается к нему Эд. В последнее время я так раздобрел, что боюсь нагибаться — запросто могу клюнуть носом.

Через минуту они уже спускаются вниз по железной лесенке в бетонный колодец метра четыре глубиной и оказываются в узком проходе. Падающая сверху полоска света позволяет разглядеть примитивную фанерную дверь без ручки, с висящим на скобе амбарным замком. Эд вставляет ключ, внутри срабатывает пружина, он сбрасывает щеколду большим пальцем и одновременно вешает открытый замок на скобу — заученные движения, доведенные до автоматизма многократными посещениями этого промозглого подземелья. Он толкает дверь, за нею — кромешный мрак, разглядеть в котором что-либо невозможно, но тут Эд, перешагнув через порог, для чего ему приходится слегка оттеснить своего спутника, щелкает подряд тремя выключателями, и у них над головами одна за другой, в каком-то дерганом ритме, вспыхивают флуоресцентные лампы. Они освещают большое складское помещение, примерно пятнадцать на десять. По всему периметру, от пола до потолка, а это три метра с гаком, железные стеллажи. Такое впечатление, что ты в спецхране, среди запрещенных книг, к которым имеет доступ только узкий круг лиц.

Отдел по сохранению исторических памятников, подает голос Эд, сопровождая свои слова широким жестом. Трогать ничего не надо, а смотреть не возбраняется.

Все это так странно, так неожиданно, к тому же Ник совершенно не представляет, с чем он имеет дело. Через пару минут выясняется, что полки забиты телефонными справочниками — сотни, тысячи справочников по разным городам в алфавитном порядке. Вот, к примеру, стеллаж на «Б» — от Балтимора до Бостона. Самая ранняя балтиморская книга датирована 1927 годом, затем следует несколько пропусков, но начиная с 1946-го и заканчивая нынешним, 1982-м, — полный комплект. Первая чикагская книга и того старше, 1919 год, и опять же многие тома вплоть до 1946-го отсутствуют, зато дальше все четко. Напрашивается вывод, что коллекцию начали собирать сразу после Второй мировой войны, в тот самый год, когда родился он, Ник. Тридцать шесть лет, посвященных столь же трудоемкому, сколь и бессмысленному занятию.

Атланта, Баффало, Цинциннати, Чикаго, Детройт, Хьюстон, Канзас-Сити, Лос-Анджелес, Майами, Миннеаполис, пять районов Нью-Йорка, Филадельфия, Сент-Луис, Сан-Франциско, Сиэтл — все американские мегаполисы, а также десятки маленьких городов, захолустные графства Алабамы, пригороды Коннектикута и мелкие административные единицы штата Мэн. Впрочем, Америкой не ограничивается. Из двадцати четырех до отказа забитых стеллажей четыре посвящены иностранным государствам — от Канады и Мексики до Западной Европы: Лондон, Мадрид, Стокгольм, Париж, Мюнхен, Прага, Будапешт. При том что эти архивы не столь подробны, Ник с удивлением обнаруживает варшавский телефонный справочник за 1937–1938 год: «Spis Abonentуw Warszawskiej Sieci Telefonуw». Поборов искушение взять книгу в руки, Ник думает про себя, что из множества евреев, чьи номера наверняка здесь указаны, большинство погибло еще до того, как Эд Виктори начал собирать свою необычную коллекцию.

Обзорная экскурсия продолжается не больше пятнадцати минут, и Эд с ухмылочкой следует по пятам за Боуэном, явно наслаждаясь его замешательством:

Заинтригованы? Гадаете, что бы все это значило?

Можно сказать и так.

Есть какие-то мысли по этому поводу?

Даже не знаю. Почему-то мне кажется, что для вас это не просто игра. Вы не похожи на человека, который коллекционирует ради самого процесса. Пробки от бутылок, сигаретные пачки, пепельницы из гостиниц, стеклянные слоники. Какую только ерунду люди не собирают! Но для вас эти справочники не ерунда. Они что-то для вас значат.

В этой комнате собран целый мир, по крайней мере его часть. Живые и мертвые. Отдел по сохранению исторических памятников — это и дом прошлого, и храм настоящего. Соединив их под одной крышей, я доказываю, прежде всего самому себе, что человеческий род продолжается.

Я не совсем понимаю.

Вы, человек, в которого ударила молния, поймете меня скорее, чем кто-то другой. Я побывал в кромешном аду, я видел конец света. После такого путешествия ты — живой труп.

Когда это случилось?

В апреле сорок пятого. Мой отряд освобождал Дахау. Тридцать тысяч полуживых скелетов. Вы представляете это себе по фотографиям, а я видел своими глазами. Надо было быть там, чувствовать этот запах, трогать все это руками. Чтобы в который раз себя спросить: как одни могли сотворить такое с другими? Причем с чистой совестью. В тот момент род людской пресекся, господин хороший. Бог отвернулся от человека раз и навсегда. И я был этому свидетель.

И долго вы там пробыли?

Два месяца. Я был поваром. В мои обязанности входило кормить этих доходяг. Вы наверняка читали, что многие ели и не могли остановиться. Еда стала их навязчивой идеей. Они ели и умирали от заворота кишок. Пачками. На второй день ко мне подошла женщина с младенцем на руках. Я сразу понял, что она сумасшедшая, ее глаза беспрерывно бегали. Она была до того исхудавшая, что лишь чудом держалась на ногах. Для себя она ничего не попросила, только молока для ребенка. Она передала его мне, и только тут я увидел, что он мертвый. Давно уже мертвый. Его сморщенное личико было чернее моего, а тело ничего не весило, кожа да косточки. Мать продолжала твердить свое, тогда я вылил немного молока на окоченевшие губы. А что еще мне оставалось? И после того как я это сделал, она забрала у меня младенца, такая радостная, что даже начала тихонько напевать или, скорее, мурлыкать себе под нос в полном упоении. Кажется, я никогда не видел более счастливого человека, чем она, баюкавшая на руках мертвого ребеночка, которого наконец-то накормили. Я молча глядел ей вслед. Она прошла каких-нибудь пять метров, вдруг колени у нее подогнулись, и, прежде чем я успел подхватить ее, она рухнула замертво. Это меня доконало. Я понял, надо что-то делать. Нельзя вернуться домой с таким видом, будто ничего не произошло. Я должен был как-то зафиксировать весь этот запредельный ужас, чтобы потом мысленно к нему возвращаться, день за днем, до гробовой доски…

Ник слушает и по-прежнему недоумевает. Он осознает масштаб пережитой Эдом катастрофы, он готов сопереживать преследующим Эда кошмарам, но он отказывается понимать, каким образом весь этот душевный раздрай вылился в коллекционирование телефонных справочников. Есть сотни способов, как сделать ужасы концлагеря движителем всей твоей дальнейшей жизни, но при чем тут это подземелье и этот архив с бесконечным перечнем имен со всего света? А с другой стороны, ему ли судить о чужой страсти? Компания Эда его устраивает? Устраивает. Работа ему нужна? Нужна. Ну, так он поможет старику «реорганизовать архив», то бишь перенести сотни фолиантов с места на место, при всей бессмысленности этой затеи, даже если на это уйдет не один месяц. Договорившись об оплате и рабочих часах, они ударяют по рукам. Одна загвоздка: Ник не без смущения вынужден попросить своего работодателя об авансе. Шестидесяти долларов в бумажнике явно недостаточно, чтобы прикупить кой-какую одежонку и снять квартиру. Но у его нового босса уже готов ответ. Всего в миле отсюда находится благотворительная миссия, где Ник может за несколько долларов одеться с иголочки. Не то чтобы шикарно, но для предстоящей работы дорогой деловой костюм ему и не понадобится. Тем более такой костюм у Ника уже есть, так что с выходом в свет проблем у него не предвидится.

С жильем тоже все решается сразу. Рядом с хранилищем есть комната, и если Ника не страшит перспектива ночевать в подземелье, она в его распоряжении, причем бесплатно. Сделав Боуэну знак следовать за ним, Эд идет по центральному проходу. Осторожно передвигая опухшие, ноющие ступни, он достает на ходу связку ключей и, когда они упираются в стену из шлакоблоков, говорит Нику, словно опережая его вопрос:

Здесь уютно. Я и сам тут иногда ночую.

Серая железная дверь будто вырезана в стене и полностью с ней сливается; неудивительно, что Ник ее не заметил. Тем более что ручка, как и на входной фанерной двери, отсутствует, открывается она от простого толчка. Ник вежливо соглашается, что комнатка уютная, хотя в душе находит ее довольно мрачной и слишком уж аскетичной, наподобие Эдовой каморки в пансионе. Впрочем, по минимуму здесь есть все — кроме, разумеется, окна. Туалет, спальное место, стол и стул, холодильник, сковородка и даже запасы консервов в шкафчике. Не так уж и плохо. Можно подумать, у него есть выбор! Словом, он дает свое согласие к вящему удовольствию хозяина. По дороге назад Эд рассказывает гостю, что этой комнатке двадцать лет:

Осенью шестьдесят второго, в разгар кубинского кризиса, мне казалось, что Советы вот-вот затеют ядерную войну, и тогда я решил построить… слово вылетело из головы…

Бункер.

Ну да. Я сломал стену и добавил эту жилую комнату. Пока я ею занимался, кризис миновал, но кто знает, что эти маньяки, правящие миром, устроят нам завтра, верно?

Эти слова поселяют в душе Ника некоторую тревогу. Не то чтобы он не разделял мнения насчет «маньяков, правящих миром», но не хотелось бы иметь дело с человеком неуравновешенным или тихим сумасшедшим. Всё так, но Эда Виктори послала ему судьба, и если он согласился с тем, что логика жизни определяется падающими на голову камнями, то надо идти до конца, и будь что будет. Иначе его отъезд из Нью-Йорка — пустое ребячество. Если ты не способен принять случившееся полностью и безоговорочно, значит, признай свое поражение. Позвони жене и скажи, что возвращаешься домой.