Ночь оракула

Время развеет эти опасения. С каждым днем, работая бок о бок с хозяином, перевозя телефонные справочники в овощных контейнерах на роликовом ходу, Ник все больше убеждается в том, что мозги у Эда на месте, он сильная личность и человек слова. Никогда не расспрашивает Ника о прошлом — удивительный такт при его-то словоохотливости и безмерном любопытстве. Даже не поинтересовался, как Ника зовут! В какой-то момент Боуэн назвался Биллом, но, прекрасно понимая, что это имя вымышленное, Эд предпочитает величать своего помощника не иначе как Человеком, В Которого Ударила Молния, или Господином Хорошим. Ника это вполне устраивает. Так же как одежда с чужого плеча, приобретенная им в благотворительной миссии. Фланелевые рубашки, джинсы и брюки защитного цвета, белые гетры и поношенные кроссовки. Интересно, кому все это богатство раньше принадлежало? Есть два источника и две причины, по которым люди избавляются от своих вещей. Либо человеку надоело носить эту вещь, и он безвозмездно ее отдает, либо человек умер, и его наследники раздают ненужное, чтобы заодно списать с налогов малозначительные суммы. Ходить в одежде покойника — в этом что-то есть! Поскольку сам он как бы не существует, логично донашивать гардероб, оставшийся от тех, кого тоже нет на свете. Это двойное отрицание в каком-то смысле помогает ему основательно и бесповоротно стереть свое прошлое.

Но не следует забывать об осторожности. Во время частых перерывов в работе Эд, большой любитель поговорить, подкрепляет наиболее выразительные обороты энергичным жестом, рискуя при этом разлить баночное пиво. Ник узнает про его первую жену Вильямину, в один непрекрасный день сбежавшую в Детройт с торговцем спиртными напитками, и про вторую жену Рашель, родившую ему трех дочек и умершую от сердечной болезни. Эд прекрасный рассказчик, но Боуэн старается не спрашивать лишнего, чтобы самому не нарваться на нежелательные расспросы. Они словно заключили безмолвный пакт: чужих секретов не выведывать. Как бы Нику ни хотелось узнать происхождение странной фамилии Эда Виктори или выяснить, принадлежит ли ему этот бункер на законных основаниях, он предпочитает помалкивать, довольствуясь тем, что ему расскажет сам Эд. Пару раз Ник едва не выдает себя по собственному почину и, спохватившись, призывает себя к большей бдительности. Однажды, вспоминая войну, Эд заговаривает о восемнадцатилетнем новобранце Джоне Траузе, который появился у них в части в конце сорок четвертого. Паренек был не по годам смышленый и рассудительный. Неудивительно, что он стал знаменитым писателем. Тут-то Боуэн и проговаривается — почти. Я его знаю, заявляет Ник. Как он поживает? — спрашивает Эд. Быстро прикусив язык, Ник поправляется: Я хотел сказать, что знаю его книги. В результате разговор переходит на другую тему. Ник мог бы уточнить: «профессионально знаю». Он, собственно, пришел в это издательство, потому что оно публиковало книги Джона Траузе, и с тех пор был его неизменным редактором. Всего лишь месяц назад он самолично утверждал дизайн обложки для переиздания романов Джона в бумажном переплете.

Ник приступает к своим обязанностям во вторник утром. Работа, в чисто физическом смысле, столь изнурительна — увесистые тысячестраничные тома, которые надо снять с полки, погрузить в контейнер, перевезти на новое место и расставить в новом порядке, — что дело движется гораздо медленнее, чем можно было ожидать. Они решают не прерываться на выходные, и к следующей среде (в этот день Ева заказывает в фотокопировальном салоне партию листовок, извещающих об исчезновении мужа, а Роза Лейтман возвращается в Нью-Йорк, где прослушивает отчаянные записи Боуэна на автоответчике) здоровье старика Эда начинает вызывать у Ника серьезные опасения. В свои шестьдесят семь бывший таксист набрал за тридцать килограммов лишнего веса. Он выкуривает в день три пачки сигарет без фильтра, и его забитые холестерином сосуды превращают каждый его вздох и каждый шаг в маленький подвиг. После двух инфарктов ему, конечно, не следовало бы таскать тяжести. Даже ежедневный подъем и спуск по вертикальной лесенке даются ему с превеликим трудом и отбирают столько сил, что в конце такого путешествия он больше похож на захлебывающийся насос. Видя все это, Ник постоянно уговаривает его присесть, перевести дух, убеждает, что справится в одиночку, но Эд упрямец и мечтатель, и теперь, когда его грандиозная идея реорганизации архива начала осуществляться, он пропускает все советы мимо ушей и, чуть что, сам готов лечь на амбразуру. Утром в среду это ему аукается. В очередной раз разгрузив контейнер с книгами, Боуэн обнаруживает Эда на полу, привалившимся к стеллажу, — глаза закрыты, правая рука на сердце.

Сильно прихватило? — спрашивает Ник.

Через минуту я буду в порядке, успокаивает его Эд.

Но Боуэн, вместо того чтобы успокоиться, настаивает на скорейшем визите к кардиологу. Эд, для виду покочевряжившись, соглашается.

В такси по дороге в благотворительную больницу св. Ансельма они окажутся не так скоро. Сначала надо каким-то образом поднять наверх необъятное, грузное тело, а затем — тоже задачка не из легких! — поймать такси в этом мрачном, богом забытом районе. Минут двадцать у Ника уходит только на то, чтобы найти исправный телефон-автомат, и пока «Красно-белые шашечки» (компания, в которой еще недавно работал Эд Виктори) присылает за ними машину, проходит еще пятнадцать минут. Ник объясняет таксисту, как проехать через железнодорожные пути. Они находят Эда распростертым на земле посреди шлакобетонных блоков, еще способным шутить, невзирая на сильные боли, и, погрузив его в машину, берут курс на больницу.

К слову, Роза Лейтман не смогла в тот день дозвониться до Эда по причине его срочной госпитализации: у человека по кличке Виктори, а по документам Джонсон, случился третий инфаркт. Когда она первый раз набрала его номер, он лежал в интенсивной терапии, и, судя по тестам, результаты которых были вывешены у него в ногах, рассчитывать на скорое возвращение домой ему не приходилось. Вплоть до своего отъезда на автобусе в Канзас-Сити Роза будет названивать по этому телефону днем и ночью, но никто так и не снимет трубку.

В такси по дороге в больницу Эд внутренне готовит себя к неприятностям, хоть и старается держаться молодцом. Толстяки, внушает он Нику, не умирают. Закон природы. Нас ебут, а мы крепчаем. С такой жировой прослойкой нас ничем не проймешь.

Ник советует ему помолчать и поберечь силы. Чтобы как-то отвлечься от боли, которая жжет грудь и отдает в челюсть и левую руку, Эд начинает думать о своем архиве. Жаль, говорит он, что наша работа может надолго прерваться. Почему, отзывается Ник, я продолжу один. Эта преданность общему делу трогает Эда до слез. Чтобы скрыть их, он закрывает глаза. А через минуту просит своего помощника (сам он не в состоянии) достать из его брючного кармана связку ключей и бумажник, а оттуда деньги: Оставьте мне двадцать баксов, остальное — ваш аванс. Тут-то Нику и попадаются на глаза водительское удостоверение и карточка медицинского страхования с настоящей фамилией Эда. Не придав своему открытию большого значения, Ник оставляет его без комментария. Пересчитав бумажки (шестьсот с лишним долларов), он прячет деньги в карман. А тем временем Эд, задыхаясь, превозмогая боль, методично разъясняет: этот ключ от пансиона, этот от каморки наверху, вот ключ от абонементного ящика на почте, этот от амбарного замка в катакомбах и еще дубликат ключа от комнатки, прилегающей к архиву. Пока Боуэн надевает на кольцо собственный ключ от своего временного пристанища, Эд говорит, что на этой неделе должна прибыть большая партия телефонных справочников из Европы, так что в пятницу следует проверить почтовую ячейку. После чего воцаряется долгая пауза. Эд, закрыв глаза, как будто уходит в себя, заодно пытаясь продышаться. И только когда они уже подъезжают, он вдруг открывает глаза и предлагает Нику пожить пока у него в пансионе. Тот, подумав, отказывается. Он благодарен Эду за приглашение, но не хочет ничего менять. Жизнь в бункере его устраивает.

Ник не уезжает из больницы, пока не убеждается, что жизнь Эда вне опасности. На утро назначена операция — тройное шунтирование. Ник выходит из приемного покоя с мыслью, что завтра, когда он приедет проведать больного, тот уже будет на пути к выздоровлению. Во всяком случае, так уверял кардиолог. Но разве можно в чем-то быть уверенным, когда речь идет о скальпеле, режущем по живому? Эдвард М. Джонсон, более известный как Эд Виктори, умирает на операционном столе, и врачу, сделавшему столь оптимистический прогноз, остается только развести руками.

Но предъявить кардиологу какие-то претензии Ник в любом случае не смог бы. Вернувшись из больницы в свой подземный бункер, он совершил роковую ошибку и даже сам не понял, насколько она серьезна, так как в тот момент, да и в последующие дни, он продолжал считать, что его босс Эд Виктори жив и невредим.

Пачка денег и связка ключей, полученных от Эда, лежали у Ника в правом кармане поношенных брюк, приобретенных в благотворительной миссии. Открыв амбарный замок, он сунул ключи в левый карман, забыв, что там здоровая дырка. На его счастье, скользнув по ноге, они со звоном упали на бетонный пол, после чего снова оказались у него в руке. И этим лимит удачи был исчерпан — или почти исчерпан. Вместо того чтобы спрятать ключи в целый карман, он, войдя в хранилище и решив немного потрудиться, положил связку на полку с телефонными справочниками — ключи оттопыривали бы карман и царапали ногу при каждом движении. В тот день в подземелье было как-то особенно промозгло. Через полчаса, вместо того чтобы согреться от физической работы, Ник окончательно продрог и подумал о своей комнатке с портативным электрообогревателем. Вспомнив про ключи (судьба еще раз была к нему благосклонна), он прихватил их с полки, но по дороге решил заглянуть в варшавский справочник 1937–1938 года, который привлек его внимание еще в первый визит в архив. Он отправился за книгой в другой конец помещения, имея в виду полистать ее в более удобной обстановке. И снова положил ключи на полку, но на этот раз, найдя нужный том, он благополучно забыл о них. При других обстоятельствах это не создало бы никакой проблемы. Подойдя к двери и не обнаружив при себе ключей, он просто вернулся бы за ними туда, где он их оставил. Но в то утро, в суете, вызванной сердечным приступом босса, дверь осталась открытой, а сейчас Ник, на ходу листая телефонный справочник и мысленно прокручивая в голове жуткие истории Эда о немецком концлагере, действовал на автопилоте. Скорее всего, он был уверен, что сунул ключи в правый карман, и потому, спокойно войдя в комнату и включив свет, он ногой закрыл за собой дверь… и оказался запертым. Замок защелкивался автоматически, и открыть его можно было только ключом.

Думая, что ключи у него в кармане, Ник до поры до времени ни о чем не догадывался. Включил обогреватель, сел на постель и, осторожно переворачивая ветхие потемневшие страницы, с головой погрузился в книгу. Через час он согрелся и решил продолжить работу. Тут-то все и обнаружилось. Он даже расхохотался, удивляясь собственной рассеянности, но тут же осознал серьезность своего положения, и ему стало не до смеха. Следующие два часа он провел в мучительных поисках выхода.

Это ведь не обычный подвал, а бомбоубежище, рассчитанное на взрыв водородной бомбы, — стены в два слоя толщиной метр двадцать, под ногами бетонка в тридцать шесть дюймов, армированный потолок из цемента и штукатурки. Неприступная крепость. Слабую надежду вроде бы внушали вентиляционные люки под потолком, но после того как Нику удалось отодрать от стены чугунную решетку, он быстро убедился, что сквозь такую узкую шахту разве что ребенок пролезет.

А в это время, можно сказать, над его головой, палимая горячим полуденным солнцем, его жена расклеивала на фонарных столбах и стенах домов листовки с его портретом. А завтра жители города, раскрыв за утренним кофе газету, увидят на седьмой странице все тот же портрет и подпись: ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?

Навозившись с вентиляционной решеткой, Боуэн присел на кровать, чтобы спокойно обдумать ситуацию. Чего паниковать? Холодильник и шкафчик забиты едой, воды и пива тоже достаточно — этих запасов на полмесяца хватит, а ведь ему надо продержаться от силы неделю! Да что там неделя, через пару дней Эд выпишется из больницы и освободит его из заточения…

Настроившись на короткое пребывание в камере-одиночке, Боуэн призвал в союзники мужество и терпение, а что еще ему оставалось? Он перечитывал «Ночь оракула» и листал телефонную книгу. Он делал в день по тысяче отжиманий. Он строил планы на будущее, стараясь не думать о прошлом. Завзятый атеист, он внушал себе, что это Бог его испытывает и он должен встретить испытания с достоинством и душевным равновесием.

К тому моменту, когда на улицах Канзас-Сити появился автобус из Нью-Йорка с Розой Лейтман, прошло пять дней. Ник в очередной раз сказал себе, что его вот-вот выпустят на свободу, и тут перегорела лампочка под потолком. Почти полная темень, только тусклое оранжевое свечение исходит от спиралей обогревателя…

Мое выздоровление, по словам врачей, зависело, в первую очередь, от правильного распорядка дня и полноценного сна. Просидев за письменным столом чуть не до рассвета, я, конечно, совершил глупость, но эта синяя тетрадь буквально засосала меня, и я совершенно забыл о времени. Я вытянулся рядом с Грейс, подумав, что за нарушение режима меня наверняка ждет расплата — носовое кровотечение, или предательская слабость в ногах, или приступ сильнейшей мигрени, — одним словом, хорошенькая встряска, от которой лучше мне не станет. Но следующее утро оказалось ничем не хуже предыдущих. Может, мне нужен вовсе не отдых, а работа? Может, писательство и есть секрет моего выздоровления?

Я полагал, что после ее воскресного недомогания Грейс возьмет отгул, но, к своему удивлению, проснулся один. На кухонном столе лежала записка: «Сегодня мне гораздо лучше, и я решила пойти на работу. Спасибо тебе, Сид, за вчерашнее. Ты просто душка. Недаром ты играл за „синих“». Внизу, после автографа, приписка: «Чуть не забыла. Мне надо упаковать подарок для отца, а у нас нет скотча. Ты не купишь во время своей утренней прогулки?»

В этом вся Грейс. Она работала по контракту художником-оформителем в крупнейшем нью-йоркском издательстве. Чего-чего, а скотча там хватало. Покажите мне «белого воротничка», который бы не прихватывал из своего офиса какую-нибудь мелочь. Люди, получающие приличную зарплату, уносят домой карандаши и ручки, бумагу и конверты, скрепки и резинки, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Но только не Грейс. И вовсе не из страха быть пойманной с поличным, просто ей и в голову не приходило взять чужое. Я это объясняю не законопочитанием, не ее особой праведностью и уж тем более не религиозным воспитанием, заставляющим ребенка дрожать перед десятью заповедями. Сама мысль присвоить что бы то ни было противоречила ее образу жизни. Грейс могла иронизировать по поводу философии «синих», но она, конечно же, была постоянным и бескомпромиссным членом команды, и то, что в своей записке она вернулась к этой теме, меня по-настоящему тронуло. Она как бы еще раз извинилась передо мной за свою резкость тогда в такси, извинилась тонко и ненавязчиво, как умела только моя Грейси.

Я проглотил свои четыре пилюли, выпил кофе с тостами и сел за письменный стол, намереваясь поработать несколько часов, а в обеденный перерыв прогуляться в магазин «Бумажный дворец». Я решил запастись не только скотчем, но и португальскими тетрадями. Не обязательно синими. Пусть будут черные, красные или коричневые — главное, побольше, чтобы хватило на все будущие замыслы. Откладывая свой поход к Чангу, я рисковал остаться вообще без чудо-тетрадей.

Моя синяя тетрадь служила мне верой и правдой, даруя ни с чем не сравнимую радость, ощущение полета и полной самореализации, граничащее с некоторым безумием. Слова выскакивали из меня, как под диктовку, я просто записывал с голоса, который с кристальной четкостью формулировал мои сны, мои кошмары, мои сокровенные мысли. Но 20 сентября, на третий день после «того самого утра», с которого началось мое повествование, что-то случилось. Этот голос вдруг умолк. Когда я открыл тетрадь и увидел перед собой чистый лист, я почувствовал себя заблудившимся в лесу, растерянным человеком, не знающим, куда идти и что делать. По моей милости Боуэн оказался в западне. Я запер его в бункере, оставил в темноте, — но знал бы я, как мне его теперь оттуда вызволить! В голове проносились самые разные варианты, но все они казались мне банальными, неинтересными, чисто техническими решениями. Идея заточить Ника в бомбоубежище меня грела — это было одновременно зловеще и интригующе, так сразу и не объяснишь, — и мне не хотелось от нее отказываться. Но, сделав этот вольт, я отклонился от первоначального плана. Мой герой свернул с дороги, по которой шел его предшественник. Хэммет заканчивает свою притчу почти комическим поворотом, и, хотя в такой развязке есть определенная логика, лично для меня она слишком уж «правильная». После нескольких лет странствий Флиткрафт оказывается в Спокане и там соединяет свою судьбу с женщиной, которая представляет собой почти точную копию его бывшей супруги. Вот как эту ситуацию описывает другой персонаж, человек со стороны: «Кажется, он даже не заметил, что очутился в той же яме, из которой когда-то выкарабкался. Но как раз это-то мне и нравилось. Он свыкся с мыслью, что живет в мире, где падают балки, а когда они перестали падать, он свыкся с этой новой мыслью». Умно, изящно, симметрично, — но недостаточно сильно для истории, которую мне хотелось рассказать. Вооруженный вечным пером, я просидел больше часа, да так и не выдавил из себя ни одного слова. Не это ли имел в виду Джон, когда говорил о «жестокости» португальских тетрадей? Они помогали тебе взмыть вверх, ощутить свое всемогущество, стать своего рода суперменом с развевающейся пелериной, парящим в бескрайней синеве, и вдруг, без предупреждения, ты камнем падал вниз, и от тебя оставалось мокрое место. После душевного подъема и радужных надежд (я, признаюсь, уже воображал, что из рассказа получится роман, а значит, я сумею немного заработать и внести свою лепту в семейный бюджет) я испытывал стыд, даже омерзение — на основании каких-то жалких страничек я позволил себе строить иллюзии, что кризис миновал. Я добился только того, что снова загнал себя в угол. Может, выход и существовал, но мне он был неведом. Если я что и видел в то утро, так только одно: мой незадачливый герой сидит в каменном мешке, почти в полной темноте, и ждет не дождется, чтобы ему пришли на помощь.

На улице было тепло, но тучи сгущались на глазах. Возвращаться за зонтом не хотелось: три лестничных марша вверх-вниз, только зря силы тратить. Авось проскочу до дождя.

Я медленно брел по Корт-стрит. Сидение за письменным столом допоздна давало о себе знать, голова кружилась, я был явно не в своей тарелке. За пятнадцать минут я доплелся до нужного квартала. Как и в субботу утром, обувная мастерская и винный погребок работали, но расположенный между ними «Бумажный дворец» был пуст! Всего двое суток назад магазин Чанга впечатлял своей витриной и изобилием товаров, а сейчас от всего этого великолепия не осталось и следа. На решетчатой ограде появился висячий замок, а на окно было налеплено написанное от руки объявление: СДАЕТСЯ. 858-1143.

Пораженный, я молча разглядывал сквозь стекло голые стены. Неужели дела обстояли до того плохо, что Чанг сгоряча решил закрыть лавочку? В какое надо попасть положение, чтобы за выходные вывезти все до мелочей! Нет, это невозможно. Я даже засомневался в том, что был здесь позавчера. Может, в моей бедной голове все перепуталось, и это было гораздо раньше? Две недели или даже два месяца назад? Я зашел в винный погребок и обратился к бармену. Он был озадачен не меньше моего. Вечером в субботу, когда он уходил домой, магазин был открыт, а в понедельник все уже было вывезено подчистую. Надо спросить у Рамона, его сменщика. Странная история. Будто кто-то махнул волшебной палочкой, и китаец исчез. Как корова языком слизнула.

Я купил скотч в другом месте и зашел в кондитерскую «Ландольфи» за пачкой «Пэлл Мэлл» (в честь почившего в бозе Эда Виктори) и свежими газетами, чтобы почитать за ланчем. Сделать это я решил в «Рите», маленькой шумной кафешке, где я провел большую часть лета. Отсутствовал я целый месяц, но официантка и бармен встретили меня как старого знакомого. Что бы там ни говорили, а приятно, когда тебя помнят. Я заказал традиционный чизбургер и обложился газетами. Сначала «Таймс», затем «Дэйли ньюс» со спортивной вкладкой (в воскресенье состоялись два матча, и «Метс» вчистую продули «Кардиналам») и напоследок «Ньюсдэй». Бить баклуши — это по нашей части. Все равно работа застопорилась, домашних дел никаких, куда торопиться? Тут еще дождь зарядил, а я без зонта.

Если бы я так плотно не засел в «Рите» — пришлось заказать второй чизбургер и еще два кофе, — вряд ли я дошел бы до подвальной заметки на тридцать седьмой странице «Ньюсдей». Как раз накануне я описал со слов Эда Виктори сцены из жизни освобожденного Дахау. В отличие от самого Эда, персонажа вымышленного, его рассказ о том, как давали молоко мертвому ребенку, подлинный. Я позаимствовал его из документальной книги о войне.{8} В моих ушах еще звучали слова Эда («Я видел конец света»), когда мне на глаза попалась заметка о другом мертвом ребенке — еще одна весточка из ада. Могу воспроизвести ее дословно. Двадцать лет назад я вырезал ее из газеты и с тех пор ношу в бумажнике.

РОЖДЕННЫЙ В ТУАЛЕТЕ МЛАДЕНЕЦ ВЫБРОШЕН НА ПОМОЙКУ

По сообщению полиции в Бронксе обкурившаяся проститутка родила, сидя на унитазе, после чего выбросила новорожденную в мусорный бак.

Как стадо известно, молодая женщина занималась сексом с клиентом в съемной квартире по адресу: площадь Кира, 450. В час ночи она вышла из комнаты, чтобы покурить крэк в туалете. По словам сержанта Майкла Райана, «она почувствовала, как у нее отошли воды и что-то из нее выпало, но не поняла, что это было».

Минут через двадцать женщина обнаружила в унитазе мертвую девочку, завернула ее в бумагу и затолкала в мусорный бак. После этого она вернулась в комнату и снова занялась сексом. Позже разгорелся спор из-за денег, и она ножом нанесла клиенту смертельные ранения в грудь. Произошло это примерно в час пятнадцать ночи.

Испугавшись, женщина убежала, но позже вернулась, чтобы перепрятать мертвого ребенка. В этот момент ее увидела соседка и вызвала полицию. Сержант Райан установил личность подозреваемой. Ею оказалась Киша Уайт, двадцати двух лет.

Дойдя до этого места, я подумал: ничего страшнее в жизни мне читать не приходилось. Мало мне истории с младенцем — еще и чудовищное убийство. В сущности, я прочел заметку о конце цивилизации: эта съемная квартира в Бронксе была тем местом на земле, где само понятие «человеческая жизнь» утратило всякий смысл. Отдышавшись и уняв дрожь, я перечитал колонку уголовной хроники. Я почувствовал, что на глаза навернулись слезы, и закрыл лицо, чтобы никто этого не увидел. Если бы не люди вокруг, я бы, наверно, разрыдался, но усилием воли я сумел взять себя в руки.

Я вышел под проливной дождь. Придя домой и переодевшись в сухое, я прямиком направился к письменному столу и открыл синюю тетрадь на последней странице. Заметка в газете вызвала у меня тошноту. Надо было с ней справиться, а главное, избыть душевную боль. За час я исписал несколько страниц, переворачивая их с конца тетради; не хотелось залезать на площадь, отведенную для более серьезных целей. Выплеснув эмоции, я пошел на кухню и налил себе апельсинового соку. Когда я убирал пакет в холодильник, мой взгляд упал на соседний столик с телефоном, и только сейчас я увидел, что лампочка на автоответчике мигает. Странно. Час назад, когда я вернулся домой, никаких записей не было, а тут сразу две. И телефон вроде молчал. Звонок у нас громкий, через закрытую дверь слышно. Неужели я был так увлечен, что прослушал? Раньше со мной такого не случалось.

Первую запись оставила Грейс. Ее поджимают сроки сдачи оформления, и часов до восьми она пробудет на работе. Просит не ждать ее к ужину.

Вторую запись сделала Мэри Скляр, мой литературный агент. Ей позвонили из Лос-Анджелеса с предложением, чтобы я написал сценарий фильма, и она просит меня перезвонить ей по поводу деталей. {9} Я тут же набрал ее номер, но Мэри явно не спешила перейти к делу. Как все близкие мне люди, она сначала поинтересовалась моим здоровьем. После того как меня успели похоронить, они по сей день, хотя прошло уже четыре месяца, не могли поверить, что жив курилка.

— У меня все тип-топ, — ответил я Мэри. — Иногда случается упадок сил, но прогресс налицо.

— Ходят слухи, что ты снова пишешь. Это правда?

— Кто тебе сказал?

— Джон Траузе. Он позвонил мне сегодня утром, и в какой-то момент мы заговорили о тебе.

— Да, правда, но из этой затеи может ничего не получиться.

— Будем надеяться на лучшее. Я сказала киношникам, что ты начал новый роман, так что их предложение тебя вряд ли заинтересует.

— Но оно меня интересует, и даже очень. Если речь идет о приличной сумме.

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Господи! Да с такими деньжищами мы с Грейс сумеем выбраться из ямы.

— Это несерьезный проект, Сид. И совершенно не твое. Научная фантастика.

— Что значит «не мое»? Давай уточним. Речь идет о фантастической науке или о научной фантастике?

— А есть разница?

— Не знаю.

— Они собираются делать римейк «Машины времени».

— Герберт Уэллс?

— Да. Режиссер Бобби Хантер.

— Это тот, который снимает блокбастеры? Откуда он про меня знает?

— Он твой поклонник. Прочел все твои книги, и ему понравился фильм «Чистый лист».

— Приятно слышать, но все равно остаются вопросы. Почему я? Почему именно на этот проект?

— Не волнуйся, Сид. Я позвоню им и скажу, что ты отказался.

— Дай мне пару дней подумать. Я перечитаю книгу, а там посмотрим. Чем черт не шутит. Может, мне в голову придет какая-нибудь интересная идея.

— Ладно, последнее слово за тобой. Я скажу, что ты рассматриваешь их предложение. Никаких обещаний. Ты должен хорошенько все обдумать, прежде чем принять решение.

— У нас где-то есть эта книга, я почти уверен. В бумажной обложке. Я купил ее в девятом классе. Прямо сейчас начну читать и через пару дней тебе позвоню.

Книга Уэллса, стоившая в 1961 году тридцать пять центов, включала в себя два его ранних романа — «Машину времени» и «Войну миров». Чтобы прочесть первый из них, меньше ста страниц, мне хватило часа. Роман меня сильно разочаровал — неуклюжий, плохо написанный социально-критический памфлет, рядящийся в приключенческие одежды, и, с какой стороны ни посмотри, получилось нескладно. Вряд ли кого-то могла заинтересовать прямая адаптация книги, тем более что таковая уже существовала. Если этот Бобби Хантер действительно знаком с моим творчеством, значит, он рассчитывает, что я найду какой-то новый, неожиданный поворот сюжета, что я сумею отойти от книги и предложить свежий взгляд на материал. Иначе зачем ко мне обращаться? Есть сотни профессиональных сценаристов с куда большим опытом. Любой из них мог бы перевести роман Уэллса на язык экрана, и получилось бы нечто похожее на фильм моего детства с Родом Тейлором и Иветт Мимьё, только с новейшими спецэффектами.

Если в этом романе меня что-то и зацепило, то исключительно его посыл — возможность путешествовать во времени. Впрочем, Уэллс и тут умудрился сплоховать: своего героя он отправляет в будущее. Размышляя над этой темой, я укрепился в мысли, что большинство из нас предпочли бы отправиться в прошлое. История Траузе о его девере со стереоскопом — хороший пример того, как мертвые держат нас и не отпускают. Если бы у меня был выбор, перенестись в будущее или в прошлое, я бы не колебался. Мне было бы куда интереснее с ушедшими, чем с еще не рожденными. С учетом всяких исторических загадок, остающихся пока без ответа, грех не полюбопытствовать, что представляли собой, например, Афины во времена Сократа или Виргиния во времена Томаса Джефферсона? Или взять того же родственника Траузе: как устоять перед соблазном новой встречи со своими близкими? Увидеть первое знакомство твоих родителей. Поговорить с юными дедушкой и бабушкой. Неужели кто-то променял бы такое на возможность заглянуть в никому не ведомое и совершенно непонятное будущее? Лемюэль Флэгг в «Ночи оракула» получил такой шанс — и потерпел оглушительное фиаско. Мы не желаем знать, когда мы умрем или когда нас предадут те, кого мы любим. Зато нам интересно, какими были наши усопшие при жизни, и мы многое отдали бы за любые подробности.

Я понимал, почему Уэллсу нужно было послать своего героя в будущее. Только так, забежав вперед и показав катастрофу английского классового общества, он мог силой художественного гротеска сделать свой тезис о несправедливости этого общества по-настоящему убедительным. Но, даже признавая за ним право на такой шаг, я не мог проигнорировать одну серьезную проблему. Коли житель Лондона — в конце девятнадцатого столетия! — сумел изобрести машину времени, логично предположить, что людям будущего это уже давно по силам. Если же все теперь могут путешествовать взад-вперед, то, стало быть, и в прошлом, и в будущем появилось немало «посторонних». Но подобное нашествие незваных гостей означало бы изменение лица эпохи. Паломничество из прошлого в будущее и обратно изменило бы саму природу времени. Из цепочки дискретных моментов, нанизываемых в одном направлении, оно превратилось бы в некую размытую туманность, где все события происходят одновременно. Проще говоря, стоит человеку совершить одно путешествие во времени, и время как таковое исчезнет.

Но пятьдесят тысяч долларов — это большие деньги, и из-за каких-то логических неувязок я не собирался отказываться от выгодного предложения. Отложив роман, я начал совершать всякие бесцельные действия: слонялся по комнатам, изучал корешки книг, смотрел в окно на мокрый асфальт, — еловом, опять бил баклуши. В семь часов я пошел готовить ужин к приходу Грейс. Омлет с грибами, зеленый салат, отварная картошка, брокколи. Мои кулинарные способности ограничивались недолгим опытом работы в ресторане быстрого питания, так что я мог приготовить лишь несколько нехитрых блюд. Я расстелил бумажный пакет, принялся чистить картошку — и вдруг в моей голове возник сюжет фильма. Конечно, в самом общем виде, грубый каркас, без подробностей, но я был собой доволен. Не потому, что я находил этот сюжет таким уж удачным, а потому, что он, как мне казалось, может устроить Бобби Хантера, чье мнение, в конечном счете, все и решало.

В моей истории — два путешественника во времени: мужчина из прошлого и женщина из будущего. Действие перескакивает с него на нее и обратно, оба они отправляются в путь, и по истечении примерно трети фильма происходит их встреча в настоящем. Я еще не придумал им имена и пока называл их просто Джек и Джилл.[8]

Джек похож на главного героя романа Уэллса с поправкой на то, что он американец. На дворе 1895 год. Джеку двадцать восемь, он сын разбогатевшего техасского скотовода, от которого ему в наследство досталось огромное ранчо. Не горя желанием продолжать отцовское дело, он перепоручает бизнес своей матери, а сам, имея талант и деньги, решает посвятить себя научным экспериментам. После двух лет каторжного труда и множества осечек ему удается создать машину времени. Он отправляется в свое первое путешествие. Не в сверхотдаленное будущее, как герой Уэллса, а всего на шестьдесят восемь лет вперед: в конце ноября 1963 года, прохладным солнечным днем, он вылезает из своего сияющего аппарата.

Джилл принадлежит к цивилизации двадцать второго века. Путешествия во времени уже освоены, но, сознавая их потенциальную опасность, правительство разрешает каждому человеку совершить в течение жизни лишь одно такое путешествие. И не ради удовольствия увидеть тот или иной момент истории; речь идет об обряде инициации. Происходит он по достижении двадцатилетнего возраста. Это событие торжественно отмечается, и в ту же ночь виновник или виновница отправляются на машине времени в прошлое, чтобы пожить год среди своих предков. Путешествие начинается за двести лет или примерно семь поколений до рождения этого человека и заканчивается его возвращением домой. Цель — научить его смирению, состраданию и терпимости по отношению к другим. За время своих странствий он знакомится с сотнями предков, проигрывается множество вариантов человеческих отношений, весь спектр генетической лотереи. В конце путешествия к человеку приходит понимание: чтобы он появился на свет, в котле должны были переплавиться самые невероятные случайности и противоречия, ведь среди его предков могли быть нищие и глупцы, герои и святые, писаные красавцы и убогие калеки, тихони и головорезы, альтруисты и воры. Соприкоснуться со столькими судьбами за такое короткое время — значит по-новому осознать себя и свое место в мире. Ты начинаешь воспринимать себя как часть некоего целого и в то же время как яркую индивидуальность, уникума, чье место не дано занять никому другому. И, наконец, приходишь к пониманию: кем ты станешь — зависит только от тебя.

На протяжении всего путешествия необходимо подчиняться определенным правилам. Нельзя раскрывать, кто ты и откуда; нельзя вмешиваться в чужие действия; нельзя передоверять кому бы то ни было свой летательный аппарат. Нарушение любого из этих правил влечет за собой бессрочную ссылку в другую эпоху.

История Джилл начинается в день ее двадцатилетия. После праздничной вечеринки, попрощавшись с родителями и друзьями, она садится в официально предоставленную по такому случаю машину времени и пристегивается ремнями. При ней досье с длинным перечнем предков, которых ей предстоит увидеть. Таймер на контрольной панели установлен на 20 ноября 1963 года, ровно за двести лет до ее рождения. Последний раз пробежав глазами бумаги, она прячет их в карман и включает зажигание. Через десять секунд машина растворяется в небе, оставив на земле провожающих — печальные лица, прощальные жесты.

Аппарат Джека приземляется на лужайке в пригороде Далласа 27 ноября, спустя пять дней после покушения на Джона Кеннеди. Освальд уже сражен пулями Джека Руби в подземном переходе городской мэрии. Нескольких газет вкупе с радио- и телерепортажами достаточно, чтобы наш герой понял: он оказался в эпицентре национальной трагедии. Ему уже довелось пережить одно покушение на президента (Гарфилд, 1881 год), горечь и хаос тех дней еще свежи в его памяти. Поразмыслив пару дней над ситуацией и в сотый раз спросив себя, имеет ли он, Джек, моральное право изменить ход истории, наш герой отвечает на этот вопрос утвердительно. Он предпримет действия во благо своей страны, сделает все от него зависящее, чтобы спасти жизнь Кеннеди. Он садится в машину времени, переводит таймер на 20 ноября и возвращается на девять дней назад. Когда он вылезает из кабины, рядом с его аппаратом, дверь в дверь, обнаруживается другой, куда более шикарный — хай-тек, привет из двадцать второго века. Оттуда вылезает Джилл, слегка потрепанная и ошалелая. Увидев перед собой онемевшего Джека, она достает из кармана свой список со словами: Извините, сэр, вы не подскажете, где мне найти человека по имени Ли Харви Освальд?

Дальнейшие детали еще предстояло проработать. Я знал, что они полюбят друг друга (как-никак это Голливуд) и что Джек уговорит Джилл помочь ему предотвратить убийство президента, хотя это неизбежно сделает ее изгоем, навсегда отрежет путь назад. Утром двадцать второго они устроят засаду на Освальда перед входом в книгохранилище техасской школы, свяжут его и продержат в заложниках несколько часов. Но все их усилия пропадут даром. Выстрелы все равно прогремят, Кеннеди погибнет, и американская история не изменится ни на йоту. Освальд, сделанный козлом отпущения, сказал правду. Стрелял он в президента или нет, в любом случае он был не единственным снайпером, вовлеченным в заговор.

Поскольку Джилл не может вернуться домой, а Джек не может жить без нее, он остается с ней в 1963 году. В последней сцене фильма они разбивают свои машины времени, а обломки закапывают на лужайке. Занимается новый день. Двое влюбленных, отрекшихся от своего прошлого, уходят навстречу восходящему солнцу и своему общему будущему.

Разумеется, полный бред, фэнтези самого низкого пошиба, но из этого, по моему ощущению, можно было «сшить шубу», а только это и входило в мою задачу: сочинить историю, которая отвечала бы готовой формуле. Это не проституция, скорее финансовая сделка, и я не собирался особенно комплексовать по поводу заказухи, которая могла принести столь необходимые нам деньги. День выдался тяжелый, началось ступором, когда я не мог выдавить из себя ни строчки, затем — шок в связи с внезапным закрытием магазина Чанга, и закончилось все чудовищной заметкой в газете. Худо-бедно, эти фантазии на тему «Машины времени» отвлекли меня от гнетущих мыслей, и когда в половине девятого Грейс пришла с работы, я пребывал в сносном расположении духа. Стол уже был накрыт, в холодильнике охлаждалось белое вино, и будущий омлет оставалось только вылить на сковородку. Грейс немного удивилась, что я решил ее дождаться, хотя оставила это без комментариев. Она выглядела уставшей, под глазами синяки, движения замедлены. Я помог ей снять пальто и, сразу усадив за стол, пододвинул тарелку с салатом, а сам занялся омлетом.

— Ешь. Ты, наверно, умираешь с голоду.

Если не считать комплимента по поводу еды, за ужином Грейс в основном молчала, отделываясь односложными репликами. Приятно было наблюдать, что к ней вернулся аппетит, но вид у нее был отсутствующий. Мои слова про загадочное закрытие писчебумажного магазина она, кажется, пропустила мимо ушей. Мне хотелось рассказать ей о киношном предложении, но ей явно было не до того. Я решил отложить разговор на потом, а когда я встал из-за стола и начал убирать грязные тарелки, она вдруг выпалила:

— Сид, по-моему, я беременна.

Это прозвучало так неожиданно, что я не придумал ничего лучшего, чем плюхнуться на место.

— Последние месячные были уже шесть недель назад, а у меня, ты знаешь, задержек не бывает. Вчера меня вырвало. Что еще это может значить?

— Тебя это, похоже, не радует, — заметил я не сразу.

— Даже не знаю, как к этому относиться. Про детей мы говорим давно, но уж больно момент сейчас неподходящий.

— Почему? Если тест это подтвердит, мы что-нибудь придумаем. Все что-то придумывают. У нас же с тобой, Грейс, не три извилины, правда? Найдем выход.

— У нас тесно, денег и так нет, а тут еще мне придется три-четыре месяца не работать. Если бы ты был в полном порядке, все это не имело бы значения, а так…

— Это я не в порядке? А кто тебя обрюхатил? Она улыбнулась:

— Значит, ты «за»?

— Еще бы.

— А я «против». Что будем делать?

— Ты это не всерьез.

— В смысле?

— Насчет аборта. Ты в самом деле собираешься избавиться от ребенка?

— Не знаю. Конечно, это ужасно, но с детьми нам лучше повременить.

— Супруги не убивают своего ребенка. Я говорю о любящих супругах.

— Сид, как ты можешь такое говорить! Это жестоко.