Меч, палач и Дракон

— Молодец, — он потрепал взмыленного коня по холке, — Вернемся домой, тебе насыплют лучшего зерна.

Его пылкая любовница Ирмана прислала сегодня записку о том, что ее мучает мигрень, и они вряд ли увидятся на этой неделе.

Виконт поправил длинные растрепавшиеся из-за скачки волосы, дотронулся до сломанного когда-то носа, резко оторвал руку. После чего подошел к двери и три раза ударил железной скобой о специальную пластину. Поморщился, никогда не любил этот звук.

В ответ тишина.

— Открывайте, черт подери! Иначе я сейчас разобью окно.

Угроза оказала действие. Дверь чуть отворилась, в образовавшуюся щель высунулось смазливое личико служанки Ирманы.

— О, это вы, виконт! Госпоже нездоровится, она спит. Навестите ее завтра, — и она тут же попыталась закрыть дверь.

— Нет, я войду! — де Мена рванул дверь на себя и оттолкнул служанку с дороги.

Путь к алькову — приюту любви — он нашел бы и с закрытыми глазами.

Кто-то попытался остановить его, схватив за плечо. Марк, не оборачиваясь, ударил локтем в лицо, раздался противный хруст. У чуть раскрытых дверей остановился, услышав разговор. Два голоса: мужской и женский. Рука стиснула рукоять меча-шпаги до боли в пальцах.

— Ирмана, любимая, мне надоело делить тебя с кем-то еще, — мужчина говорил расслабленно, чуть лениво, как удовлетворенный любовник.

Игривый женский смех.

— Хочешь быть единственным, мой могучий герой?

— Да. Закрой свой дом для де Мена. Да, он когда-то был красив. Но зачем тебе сейчас этот урод с расплющенным носом и шрамами на лице?

— Нужен, в грубости есть свой шарм. Быть единственным — это нужно еще заслужить, — вновь рассмеялась Ирмана.

— Я заслужу. Заслужу и докажу. Я лучший. Послушай, я посвятил это тебе.

Пой лютня, не о жалобе напрасной, Которою душа моя полна, Пой о владычице моей прекрасной. Ее златые волосы воспой — Признайся эти волосы намного Дороже диадемы золотой…

Чтение стиха прервал грохот, распахнувшейся двери. Марк не настолько ценил литературу, чтобы молча слушать.

В полумраке комнаты блестели обнаженные тела. Ирмана закричала. Белокурый мужчина первым делом вскочил и натянул белье.

Марк молчал, скрипя зубами. Он был верен ей, дарил подарки, говорил о любви, а она… Плюнула ему в лицо, в очередной раз доказав, что все женщины вероломные шлюхи…

— Синьор Никола? — спросил любитель поэзии.

— Потаскуха! Тварь! Гулящая девка с улицы честней тебя! — закричал де Мена, шагнув вперед.

— Марк?! — в два голоса удивились любовники.

— Так ты болеешь? — Марк раскраснелся, открыл рот. Ему не хватало воздуха, вылечить до конца сломанный в трех местах нос волшебники-лекари так и не смогли.

— Да! — с вызовом ответила Ирмана, прикрывшись простыней, — Ты не вовремя, Марк, уходи, — указала ему на дверь.

— Виконт, вы ворвались в этот дом без приглашения! — соперник быстро пришел в себя.

— Не вовремя? Ах так?! Ты обманывала меня, шлюха! Меня — Марка де Мена!

Злоба затмила сознание виконта. Его лучший друг погиб из-за неверной жены, из-за дешевой содержанки искалечили его самого, и теперь еще эта женщина ухмыляется ему в лицо.

Марк подскочил к ней и отвесил пощечину, стирая с лица наглую улыбку. Резкая боль заставила отхлынуть злобу. Де Мена вдруг отлетел на два шага назад, ударился о комод.

Виконт прокусил губу. Нос. Его бедный израненный нос был снова сломан.

— Женщин бить нельзя. Вы подлый насильник, Марк де Мена, и ответите за это, — заявил поэт, массируя кулак.

Марк облизнул губы. Почувствовал соль. Улыбнулся. Улыбка эта выглядела жутко.

— Пошли вон! — надменно распорядился соперник, — Позже я пришлю вам вызов.

— Один сукин сын уже ломал мне нос, так же из-за шлюхи. Он умер раньше, чем я смог отомстить. Второй раз я такой ошибки не сделаю.

Марк рванул меч-шпагу из ножен. Ирмана взвизгнула и попыталась остановить виконта. Это спасло поэту жизнь. Клинок не расколол его голову, как хотел де Мена, а лишь отрубил ухо, рассек щеку, подбородок и задел плечо.

Марк откинул женщину на кровать, потерял время. За спиной раздался топот. Служанка привела двух слуг поэта, что до этого пили и ели в людской. Это были опытные воины: у одного меч, у другого небольшая секира. Они атаковали сразу. Марк отпрыгнул назад, опрокинул комод, воспользовался замешательством мечника, ловко увернулся от секиры и рассек второму слуге шею.

Тем временем соперник, шатаясь, нашел свою перевязь, брошенную на пол в пылу любовной горячки, и с руганью обнажил свой меч. Ирмана визжала не переставая. Марку пришлось нелегко, но он был куда более опытным фехтовальщиком, чем слуга, а поэт был ранен.

Новый любовник Ирманы пал первым. Виконт взял секиру во вторую руку, отвел ей удар поэта и вогнал ему меч в живот на три пальца. Слуга, увидев это, хотел сбежать, но виконт метнул ему секиру в спину.

— Заткнись!

Ирмана, забившаяся в угол кровати, послушно замолчала. От страха у нее отнялась речь. Неверная любовница обеими руками держала простыню, запачканную кровавыми брызгами, отгораживаясь ее как стеной или щитом.

Де Мена подошел к умирающему сопернику.

— Тебе не нравится, как я выгляжу? — спросил он его и тут же ударил мечом, рассекая лицо поэта надвое.

Затем быстрым экономным ударом добил слугу раненного в спину. Увидел служанку в коридоре, что, обезумев от страха, забилась в угол, даже не думая бежать. Ее красивое личико исказил страх.

Марк подумал и ткнул ее в висок, оглушая. После чего вернулся к Ирмане. Вид его был ужасен. Лицо в крови — своей из разбитого носа. Черно-синий камзол забрызган чужой — сам он не был ранен, только вспотел.

— Как здесь у тебя грязно, — заметил он, омыв лицо вином из чудом уцелевшего кувшина, — Еще кто-нибудь в доме есть?

Предательница помотала головой.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Марка разбитыми губами и послал ей воздушный поцелуй.

Обагренный кровью клинок медленно разрезал натянутую как струну простыню, которую женщина до сих пор судорожно сжимала.

Марк уронил меч и залез к ней на кровать.

— Говоришь, я груб? Ты права. Я очень груб и жесток. И ты, шлюшка, в этом убедишься.

Он резко сжал ей груди с такой силой, что Ирман закричала от боли.

Стук железа по железу. Настойчивый, не утихающий. Придется открыть.

Марк де Мена нехотя слез с кровати, натянул штаны и взял меч. Ирмана, как только он ее отпустил, забилась под кровать, благо высота последней, это позволяла, и теперь оттуда доносились ее едва слышные всхлипы-стоны. Служанка так и не очнулась, или делала вид, что лежит без чувств.

Виконт распахнул дверь и увидел старого знакомого, одного из телохранителей герцога Гальбы.

— Его Высочество, просил убедиться все ли спокойно?

— Нет, — бодро ответил Марк.

— Герцог так и думал. Вас же просили быть аккуратней, виконт! Сеньора Ирмана жива?

— Да.

— Хорошо. Мы приберемся, а вы переоденьтесь и ступайте домой.

— Ваш герцог — сущий дьявол! — сорвался Марк, — Он все знал.

— НАШ герцог, — поправил гость, — Тише. Ему известно все и он умеет заботиться о своих друзьях. Идите домой, Марк, и ни о чем не беспокойтесь. Вы ведь опять с нами.

Глава 2

Монастырь Святой Алисы, вместе со святым Гомесом, некогда принесшей Камоэнсу свет истинной веры, был одним из самых почитаемых в столице. Он включал в себя не только храм и кельи монахинь, но и мастерские, где расписывались иконы, вышивались и выпиливались из дерева образа. Лишь с металлом не работали сестры, да и то, потому, что грех это — лик Господа на вечно холодной кости земной изображать.

Кроме того, монастырь славился мощами преподобной — объекту поклонения; и целебным источником, открытым ей же, вода из которого продляла жизнь. Вместе с домами для паломников и лавками — торгующими иконами, образами и другими сестринскими товарами — монастырь занимал целый квартал.

Когда-то это место было окраиной, но Мендора росла, и со временем обитель очутилась почти в центре столицы.

Святая Алиса — покровительница растений и деревьев, поэтому прапрадед нынешнего короля решил разбить парк для гуляний рядом с монастырем, через стену.

— Повелеваю, быть парку! Ни в чем Камоэнс ни должен быть хуже соседей. Завтра же все на торжественную прогулку! — предки Хорхе были людьми суровыми и простыми.

— Ваше Величество, так деревьев же еще не посадили, грязь одна, — попробовал возразить придворный.

— Молчать! Я сказал, всем на промену… тьфу, променад! Хватит пить с утра до ночи, да баб валять без разбору и согласья! Мне уже перед послами иностранными стыдно! Дикость! — Хорхе Первый, прозванный Крепким, тогда обменивался ругательными письмами с остиякским владыкой и остро реагировал на ехидные уколы соседа.

Подданным оставалось лишь повиноваться.

С тех пор прошла почти сотня лет, деревья росли, короли менялись. При праправнуке основателя Хорхе Третьем парков с аллеями для прогулок в Мендоре было уже восемь. Камоэнсцы привыкли к дару Крепкого короля и полюбили гулянья.

Парк у монастыря со временем терял популярность, зарастал и пустел, но власти следили за ним, и землю не продавали.

Карета без гербов, специально нанимаемая Гийомом через посредника, остановилась у одного из входов в парк.

Чародей открыл дверцу и ступил на мостовую. Он был наряжен в ту одежду, которую обычно избегал. Длинный до земли плащ с капюшоном, полностью скрывающий лицо. Роскошный плащ из ярко-зеленого атласа. Такой, что бы приняли за любовника, идущего на свидание, но боящегося огласки.

Колокола в монастыре ударили четыре раза. Гийом сверил с ним недавно купленные часы-луковички — дорогую, но слишком уж не точную игрушку. По его наблюдениям звонари в монастырях и церквях Мендоры каким-то образом всегда отмеряли время правильнее, чем любые часы: водяные, песочные, свечные или механические.

Три часа назад чародей присутствовал на похоронах посла Томаса Чосера, видел, как рыдала его молоденькая жена; как ее оттаскивали от гроба, отпускаемого в могилу. К счастью, грядущая встреча обещала отвлечь его от неприятных мыслей.

Маг уверенно шагал по пустым аллеям; немногочисленные парочки, встреченные им, улыбались и шептались вслед.

Путь его лежал в заросший угол парка, слывший дурным местом. Когда-то здесь произошла тройная дуэль; все участники которой погибли. И с тех пор, согласно слухам, каждую ночь являлись повторить тот смертельный бой.

Гийом мужественно пробирался сквозь кусты; он уже был здесь раньше, поэтому теперь обошлось без клочьев одежды на ветках. Дойдя до стены, отделявшей парк от монастыря, он надавил на приметный белый камень, выступающий из нее. Камень с трудом вошел в стену, где-то рядом раздался звук льющейся воды.

Чародей терпеливо ждал. Наконец, каменная плита у подножия стены прямо под камнем поднялась. Из подземного хода выбралась невысокая фигурка в белой робе послушницы.

Гийом подал ей руку, откинул свой капюшон. Монастырская беглянка сделала тоже самое.

— Здравствуй, Ангела, — ласково сказал он, — Я, признаюсь, боялся, что ты не придешь.

— Что с тобой, Ги? Последнее время, как не увижу, ты серьезный, суровый; не лицо, а маска. Даже сейчас, — Ангела лучезарно улыбнулась, словно компенсируя небу хмурость мага.

Они гуляли по самым далеким аллеям парка. Неизвестный в дорогом плаще и послушница, спрятанная родителями в монастыре, сбежавшая на тайное свидание к возлюбленному. Несчастная неравная любовь, сочувственно подумал бы любой, кто встретил их на этих тропинках.

Почти правда. Почти. Принцесса часто молилась в монастыре Святой Алисы. Настоятельница, услышав на исповеди ее откровение об опасной влюбленности, предложила помощь. Сама она ушла в монахини после смерти любимого мужа, и искренне желала счастья молодой принцессе, еще не знающей, как жестока бывает жизнь.

О тайне свиданий знали лишь три человека. Хорхе не нравилась слишком крепкая дружба его племянницы с магом и, к счастью, об их тайном общении он ничего не ведал.

Гийом неожиданно весело ухмыльнулся во весь рот. Добро и счастливо, с какой-то детской простотой, совсем не вяжущейся с его обликом. Ухмыльнулся и прочитал нараспев: Когда потухнут все вулканы, когда завянет вся трава, когда на небе звезд не станет, Тогда забуду я тебя!

— Сам придумал? Знаю-, что сам, не отпирайся! — засмеялась принцесса.

— А я и не думаю скрывать это, — ответил маг.

В этот миг немногочисленные друзья не узнали бы его. Глаза излучали нежность, острые черты лица смягчились: оно всегда бледное, как мел, чуть порозовело.

— Первое четверостишье за пятнадцать с лишним лет. Смешно, наивно, но для тебя. Конечно, это не сонеты твоего любимого Луиса де Кордова, но все-таки…

— Мне очень понравилось! — девушка взяла его за руку, — Спасибо. Ты не представляешь, как много мне сказали эти строчки.

Гийом не ответил. Ветер безуспешно трепал его короткие черные волосы. Он любовался принцессой: большими красивыми глазами, сверкающими из-под капюшона; небольшим чуть капризным ртом, маленьким, но упрямым подбородком; изящным носиком; стройным станом, который не смог спрятать огромный, не по размеру, плащ. Милыми оттопыренными ушками, которых она почему-то стеснялась. Ей было двадцать, а Гийому почти тридцать девять, пусть он и выглядел на десять лет моложе. Принцессу это не пугало, как то, что жизненного опыта чародея хватило бы на несколько жизней.

Ангела тоже молчала, улыбалась, так же наслаждаясь каждой секундой, редкого свидания. И когда их взгляды, обращенные друг на друга, встречались, влюбленные смущались как дети, отводили на миг глаза; чтобы через миг опять возобновить эту увлекательную игру.

Легкий ветерок — срывавший с деревьев разноцветные листья, осыпавший неподвижную пару красным, желтым, зеленым и оранжевым кружевом — им несколько не мешал.

— И что же тебе рассказало это невинное четверостишье? — поинтересовался, наконец, Гийом.

— То, что ты меня любишь, Ги. То, что ты меня все-таки любишь, — голос принцессы стал очень серьезным, — То, что чувства мои взаимны. Это дает мне силы.