Меч, палач и Дракон

— Всегда. Раскрою еще одну тайну. Хорхе очень мстителен. В конце прошлой недели я получил приказ убить вас, барон Чосер. Дипломатам можно шпионить, интриговать, устраивать заговоры и всячески вредить, но не попадаться на этом.

— Шутите? — Чосер побледнел.

— Нет. Вы должны умереть «естественной» смертью.

— Как мило! — барон и посол еще имел силы смеяться, но получалось плохо.

— Приказ короля — закон для ручного леопарда, — Гийом не двигался, говорил не громко. Не громче, чем бьет молоток в руках мастера, вколачивая гвозди в мягкое дерево гроба.

— А как же наш разговор? Вы мне лгали?

— Нет. Я был полностью искренен и правдив. Вас пригласили на смерть барон. Вашу жену вы зовете «голубкой» — значит, и сами «птица». Вы не заметили намек.

— А как же принцесса? Вы не будите вместе! Никогда! Знаете, что будет, если вас раскроют?! — закричал Чосер.

— Знаю. Но я никогда не был предателем. Открою простую и избитую истину: счастье на крови и обмане хрупко, как весенний лед. Вы вовлекли в заговор пятнадцать человек, вручили им сильнейший яд. Когда мой талисман спас отравленного короля, открестились от заговорщиков. Один из них искал спасения в посольстве — вы отказали ему в убежище. Его взяли на следующий день. Покушение на короля. Они умирали долго и мучительно, не к столу будет сказано, как именно. Вы же отделаетесь легкой смертью.

Барон сдержал порыв вскочить и ударить, или бежать. Дом полон стражи, напротив маг-убийца, лучший в своем деле.

— Не спешите, Гийом. Не будьте цепным псом! Уверен, мы сможем договориться! — попробовал он вставить слово.

— Допейте кофе, — посоветовал маг, — ТАМ, думаю, такой не готовят. Для алькасаров в вашей вере места нет. Хотите, открою секрет. Знаете, как смотрят маги? — Гийом говорил спокойно, он уже все решил.

Спокойно и чуть участливо. Голос гипнотизировал. Глаза его вновь стали серыми, холодно-серыми.

— Нет. Расскажите? — неожиданно для себя спросил барон Томас Чосер, — ему действительно стало интересно.

Тяжелой рукой — все силы куда-то исчезли — он поднял чашечку и отхлебнул полуостывший кофе.

— Новичку на «особое зрение» перестроится трудно. Мои ученики, например, до сих пор закрывают глаза, когда смотрят так. Я обхожусь без этого. Человек выглядит как сплетение разноцветных нитей. Каждая что-то означает: мышцы, кости, сосуды. Толщина, ветвистость, оттенок — все имеет значение, говорит о состоянии и здоровье.

Мысли и намерения отражаются в виде облачка над головой. Вы сейчас сильно волнуетесь — цвет его багряный; но вам интересно — есть чуть-чуть синего, — Гийом говорил почти ласково.

Перед глазами посла поплыли круги, лицо мага на миг стало кошачьей мордой — желтой, усатой, беспощадной.

— Сердце — сосредоточие жизни — переплетенный клубок. Рубить не обязательно, достаточно чуть надорвать коготком. Супруге скажут: сердце не выдержало. Так бывает и с молодыми. Прощайте посол Чосер. Может быть, мы еще увидимся.

Стремительный взмах скрюченной ладонью. Резкая боль в груди. Туман в глазах. Падение.

Где-то уже совсем далеко звон колокольчика. Крик: «Лекаря срочно! Послу плохо!». Чьи-то шаги и голоса. Суета и топот вокруг. Неразличимые лица. Его продолжали мучить: расстегивали костюм, давили на грудь, брали за запястья, лили что-то в рот, тащили куда-то, спрашивали о чем-то.

Барон пытался сказать: «Это Гийом.» Но ослабшее тело не хотело слушаться.

Кто-то закрыл уже невидящие глаза.

«Нет, я еще жив», — подумал Чосер и умер.

За окном особняка вступал в свои права первый осенний вечер 999 года. Вечер по-настоящему красивый и грустный, запоминающийся располагающий к задумчивости. Камоэнс прощался с летом, предчувствуя начало перемен. Тысячелетний рубеж — злое время.

* * *

Виконт Марк де Мена[2] остановился у массивной двери, которой было бы впору закрывать от опасностей внешнего мира целый дом, а не кабинет. Провел пальцем по резьбе, украшавшей дверь, по хищному орлу, широко раскинувшему крылья на темном дереве. Гордая птица камнем с неба падала на врага, готовая вцепиться в спину жертвы.

Хозяин кабинета — герцог Антонио Гальба — прозванный Орлом, так же был готов пронзить своими когтями целый мир. Рожденный вторым он не получил престола, но всегда был близок к нему, как при своем брате, так и при трех его сыновьях. Последний из них — Хорхе, сделал его своим первым министром.

Марк хорошо знал герцога, в юности служил ему оруженосцем, после стал верным сторонником. Гальба был честолюбив, властен, расчетлив и злопамятен. Он никогда не мечтал о короне, но всегда был ее преданным слугой, верным сыном Камоэнса. Хорхе — пришедший на трон в разгар гражданской войны, вызванной плохим правлением старшего брата, — нашел в нем надежную опору.

Единицы удостаивались чести быть вызванными в этот кабинет. Дверь, окованная медью, вела как краху, так и к успеху. Все зависело от человека и от судьбы.

Марк бывал здесь не раз как телохранитель, в частности присутствовал при неудачных переговорах Гальбы и мага Гийома. Он знал о многих делах бывшего покровителя, ему было что вспомнить, стоя под дверью.

Агриппе д'Обинье — талантливейшему полководцу — разговор с герцогом помог получить чин маршала Камоэнса. Король давно присматривался к нему, и рекомендация Гальбы оказалась решающей.

Виконт де Мена часто в мечтах оказывался на месте Агриппы.

Его другу и товарищу Альфонсу Васкесу так же повезло. Одна серьезная беседа вознесла его от бездельника-придворного до политика и военного.

— Марк, ты не представляешь, как я счастлив! — он помнил радостный блеск в глазах Альфонса.

Спустя год тот погиб от рук знаменитого мятежника графа де Вега, когда еретики «возвращенцы»[3] подняли мятеж, едва не расколовший страну. Бунт был подавлен; и герцог пожелал, чтобы он — де Мена — стал тем, кто окончательно усмирит беспокойную провинцию. Назначение давало шанс отомстить за друга, возвысится, обогатится. Та роковая весна 998-го[4] казалась ему временем, когда исполняются мечты.

Вспоминая свои несбывшиеся надежды, Марк заскрипел зубами от бессильной ненависти. По его изуродованной щеке скатилась одинокая злая слеза.

Он опозорился и провалил поручение. Вождь мятежников де Вега — трус, чернокнижник и предатель, ожидавший казни в собственном замке, — подло избил его, вступившись за честь своей шлюхи-наложницы. Большие кулаки де Мена сжались, так что пальцы посинели. Его, рыцаря, отмутузили стулом по голове на ужине в замке де Вега. И никто не вступился, ни охранявший того командир королевских гвардейцев Блас Феррейра, ни маг Гийом, покровительствовавший бунтовщику.

Раны были настолько сильны, что он два месяца не вставал с постели, бессильный оправдаться. Столица, не знавшая правды, осмеяла его, за то, что он дал себя ударить. Герцог отвернулся от своего ставленника, запретив появляться в своем доме.

Марк узнал, что такое настоящее одиночество, когда ты абсолютно никому не нужен, когда никто не навещает тебя, кроме родных. Когда по воле Гальбы тебя покидают прежние товарищи, его клевреты. А единственный друг давно уж мертв.

Узнал, что такое бессилие. Когда старые враги безнаказанно смеются, мстя за прошлые обиды. Ведь ты не можешь вызвать их на дуэль. Ты слишком слаб, их слишком много. Всех не убиешь.

Узнал, что такое презрение в женских глазах, что и до этого нечасто бывали к нему благосклонны. Страшных на лицо неудачников никто не любит.

Он истратил половину отцовского наследства на услуги волшебников-лекарей. Лекари подлатали ему лицо и вставили вместо выбитых зубов искусственные, выточенные из рога морского зверя. Но исцелить душевную рану виконта, им было не по силам.

И вот после года забвения он вновь понадобился герцогу Антонио Гальбе. Виконт коснулся искалеченного лица, смахнул соленую каплю. Пусть только Господь даст ему шанс. Он отомстит. Всем отомстит.

Марк с силой толкнул тяжеленную дверь, и та открылась.

— Входи, не стой как девственница на пороге спальни, — услышал он привычную грубость.

Герцог никогда не стеснял себя в выражениях. Марк молча поклонился и, сделав несколько шагов, сел в жестокое кресло напротив него.

Кабинет с момента его последнего визита нисколько не изменился, и был все так же скупо обставлен как монашеская келья. Неудобное сидение гостя напротив огромного массивного стола, обтянутого зеленым сукном; за столом кресло герцога, больше напоминающее трон. На столе магическая лампа, набор для письма и лист гербовой бумаги с печатями.

Дяде короля и первому министру Камоэнса недавно исполнилось пятьдесят, но выглядел он лет на семь моложе. Возраст еще не имел над ним силы, герцог был крепким мужчиной, способным провести весь день в седле. Его короткие русые волосы, еще не тронула седина. Лишь густые, почти сросшиеся брови побелели.

— Вы хотели меня видеть, герцог? — небрежно произнес виконт де Мена.

Взгляд голубых глубоко посаженных глаз герцога был неприятным: холодным, жестким и бездушным. Марк никак не мог к нему привыкнуть, поэтому и смотрел Гальбе в глаза. Надеялся понять, разгадать секрет и запомнить. Запомнить, чтобы обрести такую же власть над людьми. Внушать им такой же трепет и страх.

Герцог усмехнулся и откинулся назад в кресло, скрывая лицо от света лампы. Теперь он видел виконта, а тот его нет.

— Давно ты у меня не появлялся, Марк. Совсем забыл старика. Времени все не было, или я чем обидел твою нежную гордость?

— Вы знаете причину, герцог, — виконт не поддался на провокацию, — Вы отказались от меня, после провала в Мараккойе. Отвернулись, лишили своего покровительства.

— Еще скажи: предал! — отмахнулся Гальба, — Смотри, не расплачься от обиды, рыцарь. Я дал тебе дело, достойное моего ученика. Ты мог показать себя мужчиной, а вместо этого дал избить себя из-за бабы! А ведь мог уже быть графом.

— Это все проклятый Гийом, он покровительствовал де Вега! — кровь ударила Марку в голову, его горячий нрав прорвался наружу, — Граф де Вега мертв, но Гийому я отомщу!

— Тише! — герцог поднял руку, — Раньше нужно было храбрость проявлять, мститель. Сам знаешь, что Гийом, сейчас не досягаем. Даже для меня, — с явным сожалением добавил первый министр.

Он с интересом наблюдал за тем, как разгорается ненависть в глазах Марка. Гальба давно выделил де Мена из числа своих клевретов. Тот был слишком отличен от других. Внешне: северянин по матери Марк не похож на камоэнсцев, что светлокожи, но чуть смуглы. Над ним не властен загар. Вдобавок ко всему, он светловолос, из-за чего брови и ресницы почти незаметны; и резкий взгляд его бледно-серых глаз заставляет вздрагивать. Среднего роста, широкоплечий, резкий в движениях, ладони большие, широкие, как у мужика-крестьянина.

Задиристость и грубость — вот отличительные черты Марка. Всегда пытается что-то доказать обществу и себе, крайне болезненно реагирует на мнимые и действительные обиды. Трудно предсказуем, но все же управляем.

— Вы вызвали меня, только для того чтобы обсуждать мои прошлые неудачи? — с вызовом спросил виконт, приподнимаясь в кресле.

Гальба улыбнулся, узнавая прежнего любимца — горячего и порывистого.

— Нет. Я решил дать тебе еще один шанс. У меня на столе патент на чин лейтенанта гвардии. Возьми его он твой.

Марк подчинился без раздумий, патент был дверцей в прежний мир. Окном в старое счастливое бытие. Патент — солидный надежный пергамент, а не бумага — был тяжел от печатей, среди них он увидел и королевскую.

— Надеюсь, ты учел свои прошлые ошибки, — вернул его к жизни герцог.

— Что я должен делать?

— Преданно служить королю и Камоэнсу. Ну и — разумеется — слушать мои советы. Капитан Блас Феррейра верен Хорхе, но все же присмотр за ним нужен.

— Это понятно, я о другом. Как я могу помочь вам, Ваше Высочество?

Гальба неприятно рассмеялся.

— Надо же, вспомнил, что я дядя короля и твой сюзерен, — смех резко оборвался, — У нас впереди много важных дел. Как ты знаешь, я ненавижу мага Гийома. И давно бы уже убил его, если бы не поддержка его Хорхе, и не та польза, которую он приносит короне.

Марку хотелось съязвить на счет нескольких неудачных попыток, предпринятых герцогом, но он вовремя остановился.

— К счастью, нет ничего вечного. Гийом уже подготовил королю троих учеников — как сам говорит, а во лжи его упрекнуть трудно — знающих почти все, что и он. Один из них — Гонсало де Агиляр — мой частый гость.

— Я близко знаком с ним, — Марк понял, куда клонит герцог. — По происхождению он — настоящий гранд, ровня знатнейшим аристократам. Другие же ученики — безродные выскочки. Гонсало честолюбив и мечтает превзойти Гийома, которого терпит с трудом.

— Да, уж тяжело было ему — выходцу из древнейшей фамилии Камоэнса — терпеть указания «заброды из-за моря», — согласился с ним Гальба, — Вы оба честолюбивы и рветесь вверх. И я даю вам этот шанс. Дружи с ним.

Возвращаясь к Гийому, когда я найду повод, зацепку, шанс уничтожить его — ты узнаешь об этом одним из первых. Обещаю. Больше я тебя не держу.

— Благодарю, — Марк де Мена склонил голову в поклоне, встал и пошел к двери.

Прощаться, здесь было не принято.

— Подожди, — голос герцога остановил на пороге.

Марк обернулся.

— Твоя любовница — она слишком красива, — Гальба говорил так, будто красота это грех, — Чересчур. Как медовый цветок. К ней так и липнут пчелы.

Пчелы? Марк сжал кулаки.

— Будь аккуратней, — напутствовал его герцог. И в этих словах виконту слышался подвох.

Когда Марк вышел, Гальба услышал звон десятков колоколов близлежащего храма. Было время обеденной молитвы. Он встал из-за стола и прошел в соседнюю с кабинетом комнатку-часовню, преклонил колени перед иконой «Господа нашего Воителя», подаренной ему Архиепископом Камоэнским.

Господь на иконе был против обычая молод — не старик, а крепкий муж лет за сорок. Владыка Небесный, облаченный в сияющий доспех, грозил грешникам и еретикам огненным мечом. Лик его на иконе имел удивительное сходство с самим герцогом.

Гальба молился горячо и неистово, как и полагается верному ратофолку[5], отбивая поклоны, стуча о паркет массивной цепью с рубинами. Лоб он берег, едва касаясь им пола. Архиепископ разрешил ему этот грех — «не гоже столь великому человеку с синяками да ушибами ходить».

Господи, Владыка Небесный! Дай мне сил и здоровья нести груз свой и долг. Позволь мне покарать врагов моих, ибо дело мое правое! Ибо нет у меня врагов кроме недругов имени Твоего и страны моей! Дай мне меч свой огненный и очищу я землю эту от скверны!

Молился Гальба вслух, громко, от голоса его дрожали стены.

Список врагов был длинен. В число внешних герцог включал воинственных соседей: остияков и алькасарцев. В число внутренних: еретиков-возвращенцев, спесивых грандов, вредных королевских советников, и, конечно же, мага Гийома — чернокнижника и безбожника, противного самой природе

Моля своего Бога об их смерти, герцог забывал, что тот завещал своим детям на земле любовь.

Люди Камоэнса всегда отличались консерватизмом взглядов и привычкой к старым обычаям. Браки по любви в королевстве случались нечасто, общество отдавало предпочтение договорным союзам. Аристократы, особенно, к заключению брака подходили как к важному дипломатическому действию, иногда годами выбирая подходящую партию.

Редкие случаи искреннего взаимного чувства, союзы, заключенные против воли обстоятельств, становились предметом широкого обсуждения. Их помнили годами.

Последним ярким примером была история поэта Луиса де Кордовы и его возлюбленной Изабеллы, которая была обещана в жены королевскому магу Гийому.

Чародей взял ее у отца, как плату за помощь. Он не любил ее, но отступить не желал. Пролилась кровь, поэт выступил против мага, не имея ни единого шанса на победу… И тот впервые за три года жизни в Камоэнсе уступил, пораженный силой чужих чувств. Влюбленные поженились. Об этой событии столица сплетничала полгода.

Но не всем везло так, как Изабелле. Кокетка Ирмана — дочь одного из старых соратников Хорхе, познакомилась с будущим мужем за два дня до свадьбы. Мужа звали Никола, он оказался важным купцом из Далации, стариком шестидесяти лет, проводившим по полгода в разъездах.

Ирмана не грустила. В столичном граде Мендоре легко найти галантного и страстного любовника. Прислуга в доме из ее семьи, муж никогда ничего не узнает. Хранит ему верность — почти слыть сумасшедшей. Любовь до гроба есть только в сказках, да в сонетах Луиса де Кордовы.

Марк де Мена так спешил, что чуть не загнал вороного алькасарца, купленного за триста золотых. Он едва не проскочил поворот к нужной улице, наконец, достигнув цели, спрыгнул с коня, кинулся к дверям, остановился. Вернулся к жеребцу. Лошадей он любил больше, чем людей.