Помоги проекту - поделись книгой:
— Ой! — Война и савряне мигом вылетели у Рыски из головы. Друг подбивал ее на ночную вылазку уже три дня, но робкая девочка все мялась и отнекивалась. — А ты уверен, что нас не заругают?
— Пусть вначале поймают, — бесшабашно отмахнулся Жар. Рыска, напротив, надулась и попыталась высвободиться, но мальчишка уверенно добавил: — Да ну, это ж общинный. Даже если разворошим немножко, через недельку-другую все равно по домам растащат, загнить не успеет.
— Чего вы тут засели, как кошки под воронятней? — не выдержала Фесся, снова чуть не треснув Рыску дверью по лбу. — Подите лучше пол помойте, если делать нечего!
— Да он небось чистый еще! — Жара с порога словно ветром сдуло.
— Теть Фессь, мы погуляем немножко! — только и успела пискнуть уволакиваемая им Рыска.
— Куда вас на ночь глядя поне… — Служанка устало махнула рукой: в кухне уже никого не было.
* * *
На улице стояла зябкая осенняя темень: солнце спряталось — словно на лучину дунули, ни тепла, ни света. Днем дети еще бегали в рубахах, а теперь Рыска куталась в слишком большую для нее овечью безрукавку и все равно стучала зубами.
— А может, не надо? — безнадежно ныла она, семеня за другом, как приблудный цуцик.
— Не трясись, уже почти пришли. — Жару было тепло от одного предвкушения шалости. — Вот увидишь, тебе понравится!
Общинное поле начиналось сразу за молельней. По закону десятина вескового урожая шла в тсарские закрома, но с ее отсчетом вечно возникали проблемы. «Да что ты, родненький, какие семь мешков — четыре, и то один неполный!» — клялась ушлая вдовица, глядя на голову большими честными глазами и призывая в свидетели Хольгу (хотя следовало бы Сашия, покровителя вралей). «Не… — гнусавил более совестливый кузнец, изучая носки лаптей. — Не сажали мы репу. Сын грыз? Так то тесть лукошко привез…» В конце концов, чтобы не ругаться, решили распахать для тсаря отдельное поле за весковой оградой, а работать в нем по очереди. Ругались, конечно, все равно — один до ночи, не разгибаясь, полол, а другой тюпнул с краешку тяпкой, вздремнул в борозде и с обеда удрал, — но разбирать споры стало куда проще. Тут-то все на виду, соседи ревниво бдят, зная, что через неделю их очередь.
В этому году на общинном поле, но уговору с окружным главой, сажали ячмень. Вырос он так себе, пополам с бурьяном, но для года Крысы сойдет. Зато соломы с него вышло! Длинный высоченный стог, похожий на лежащую хрюшку: с одной стороны плавный подъем «рыла», с другой почти отвесный «зад». Солома тсаря не интересовала, но ее надлежало хранить до приезда сборщика налогов: мало ли, вдруг ближе к столице не найдут, Чем в тсарские коровниках подстилать? А потом уж по тючку, по возку разбирали кому надо.
— А если нас весковые поймают?
— Хо! Этих сопляков давно мамки по домам разогнали. — Жар задрал голову, прикидывая, как ловчее взобраться по душистому, шуршащему, рыхлому склону.
Рыска поежилась. Она бы совсем не возражала, если бы их тоже кто-нибудь разогнал — до того, как друг успеет что-нибудь натворить. Но, как Жар и предсказывал, за стогом приглядывали только луна да красный глазок тлеющего в молельне светца.
Над соломенной горбиной беззвучно пролетела сова, видать дневавшая на чьем-то чердаке, а с темнотой отправившаяся на охоту. И волки, наверное, уже из нор вышли…
— Жа-а-ар!
— Лезь сюда! — пропыхтел мальчишка, делая последний, победный рывок.
Свежая, не успевшая слежаться солома расползалась под ногами, как зыбучий песок, почти не давая опоры. Жар полежал немножко на макушке стога, отдыхая и с ехидцей наблюдая за Рыскиными попытками покорить вершину. Более легкую девочку солома держала лучше, но силенок у нее было поменьше, и другу пришлось в конце концов подать ей руку.
— Ну, как тебе? — гордо спросил он, выпрямляясь во весь рост.
Рыска поглядела вниз и, напротив, поскорей села.
— Высоченный-то какой…
— А ты не смотри, — посоветовал Жар. — Ты катайся!
И коварно толкнул ее в спину.
Девочка с визгом заскользила вниз по «рылу», распахивая солому. Внутри та оказалась теплой и пыльной, щекочущейся до одури, а внизу от стога вообще откололся кусок, и еще несколько шагов Рыска ехала по стерне на нем, как на быстро истончающейся подушке.
Не успела девочка отдышаться и проморгаться, как в спину ей врезался Жар, тоже вопящий и хохочущий.
— А?! — заорал он. — Еще?!
Рыска обернулась и надела ему на голову охапку тут же осыпавшейся соломы. Друг не остался в долгу, и вскоре оба не только согрелись, но и вспотели. А потом наперегонки бросились карабкаться на стог.
Катались и по очереди, и упряжкой, и задом, и передом, и даже стоя (правда, недолго). Приноровившись, дети с разбегу взлетали на верхушку, как белки. Солома клочьями летела в стороны, при дневном свете было бы видно, что стог стоит в большущем желтом пятне, а ветерок растягивает его все шире.
Потом Жар сообразил подтащить к «свиному заду» несколько охапок соломы, и забава стала еще веселей и громче: молчать, съезжая с такой крутизны, даже у мальчишки получалось через раз. А-а-а-а! Ш-ш-шурх! Плюх! И тут же сверху: «Береги-и-ись!» — и надо скорей откатываться в сторону, чтобы подруга не шмякнулась тебе на голову. Дети раскраснелись, колкая полова набилась за шиворот и в штаны, но останавливаться и вытряхивать было некогда — еще пол-лучины, и пора бежать на хутор, а то дом запрут на ночь.
Скребись потом в ставни, клянчи у Фесси, чтоб встала и, нещадно бранясь, открыла.
— Ну, еще по разку — и хватит! — наконец решил Жар.
Рыска согласно кивнула и, растягивая удовольствие, села на краю, свесив ноги. Друг притулился рядышком. Стог был выше заборов, и веска лежала перед детьми, как россыпь шкварок на сковородке. Кое-где мерцали искорки-окошки, хныкал ребенок — совсем маленький, как кошка вякает.
— А где твоя изба?
— Вон, — сразу указала девочка, глядевшая в ту же сторону. Вздохнула: — Родители, наверное, спят уже. Или мать у заднего окна сидит, прядет. Там рама старая, дует, так мама в шерстяном платке и волосы распустила. Они у нее длинные, ниже пояса, и густые-густые…
Мальчик смущенно потеребил нижнюю губу.
— А я свою вообще не помню… Хочешь, подкрадемся и в окно заглянем? — оживился Жар.
Рыска встрепенулась, но почти сразу же сникла и помотала головой:
— Не-а. Давай лучше еще по два разка скатимся!
* * *
Хольга была прекрасна. Тонкие безупречные черты лица словно вышли из-под резца гениального скульптора — ни одной лишней линии на отполированном до теплого блеска мраморе. Золотые локоны шалью ниспадали до пояса, перемешиваясь с сиянием солнца за спиной Богини. Длинное белое одеяние плотно облегало тонкий стан, собираясь в складки только от колен. Из-под подола трогательно выглядывал розовый пальчик в петельке сандалии.
— О Благодатная! — упоенно взвыл молец, падая на колени и утыкаясь лбом в плотное и ароматное, будто застывшая манка, облако. — Какой великой чести удостоился я, ничтожный!
Богиня торжественно воздела руки, и просторные рукава заплескали на ветру, как лебединые крылья. В пронзительно-голубом небе мириадами струн пела паутина судеб-дорог, уходящих во все стороны, многажды скрещивающихся, а кое-где и спутанных уродливыми клубками. Некоторые были толще остальных, некоторые ярче, несколько аж светились, бросая блики на соседние. Молец упоенно всхлипнул:
— Что мне сделать, Лучезарная, дабы услужить Тебе? Приказывай — я все исполню!
Хольга матерински ему улыбнулась, а потом вдруг шкодно подмигнула и одним неуловимым движением спустила одеяние с плеч, оставшись в чем ветер родил.
— Иди же ко мне, противный! — сказала она и щелкнула зубами.
Молец с воплем ужаса отшатнулся и рухнул на пол возле лавки. Масляные светцы, расставленные по молельне, почти все прогорели. Слабо трепыхались только два, не освещая, а притягивая взгляд. В углу шуршала и греховно хрупала мышь, не иначе стянув из жертвенной чаши освященный сухарик.
— Приснится же такое паскудство, — пробормотал молец, одной рукой потирая ушибленный копчик, а другой придерживая бешено бьющееся сердце. Статуя Хольги, тоже беломраморная, но уже изрядно подкопченная дымом, мрачно и укоризненно взирала на него с постамента. — С чего бы это? Может, Богиня мне испытание ниспосылала?
Молец припомнил, что ощутил при взгляде на обнаженную Хольгу, и догадался, что испытание он провалил.
— Или это знамение было? — с надеждой предположил он, гоня грешные мысли. Последний светец с тонким шипением угас, в молельне стало совсем темно.
Молец, кряхтя, поднялся и обошел статую. Та безмолвствовала, предоставляя служителю самому толковать сон. Затихла и мышь. Зато от приоткрытого (иначе вовсе в святом дыму угоришь!) окошка стали доноситься странные отголоски, словно бы вопли, приглушенные расстоянием.
Изумленный молец на цыпочках подкрался к окну, осторожно — в памяти сразу всплыл саврянский налет — его приоткрыл, да так и застыл вторым изваянием.
По общинному стогу, засахаренному луной, скакали роготуны[11].
Молец с нажимом протер глаза, силясь понять, не продолжение ли это позорного сновидения.
Роготуны не исчезли. Черные верткие фигурки то появлялись на гребне, то резко пропадали, будто кривляясь и дразня мольца.
«Дети, — сообразил он, и оторопь сменилась нарастающей злостью. — Вот паршивцы, Сашиевы щенки! Всю ж солому испаскудят! Сейчас как возьму хворостину да погоню до самых оврагов…»
Молец накинул на ночную рубаху ритуальный плащ, расшитый цветным шелком, сунул ноги в опорки и, хляпая ими, выскочил во двор. Попытался выломать ветку малины, просунувшуюся сквозь соседский плетень, исколол все пальцы и осерчал еще больше. Ветка мочалилась, но не отдиралась. Пришлось грызть — под возмущенный брех охраняющего двор кобеля.
Когда молец подбежал к стогу, «роготуны» уже исчезли, успев довести оный до самого плачевного состояния, хоть ты заново метай. Кто ж это был?! Наверняка Батарин сынок свою ватажку привел, хоть отец и высек его вчера вразумляюще, чтоб носу не смел на общинное поле показать. Ну, утром я с их родителями потолкую! К божественной статуе не допущу, покуда стог не поправят!
И тут молец услышал тихие голоса, доносящиеся с другого конца стога.
* * *
Рыска уже примерилась скатиться, как вдруг увидела страшное. Молец — бледный, расчехранный, с голыми коленками под дорогим плащом и веткой, на которой еще сохранилась пара листьев, — выскочил из-за стога, словно беспокойник. Он был до того зол, что даже не бранился — пер на детей молча, будто волк, посверкивая выпученными глазами и оскаленными зубами.
У Рыски от такого зрелища не только голос, но и руки-ноги отнялись. Жар тоже струхнул, но еще пытался храбриться:
— Главное, стой тут! Не полезет же он на стог. Куда ему, старому да колченогому…
Молец добежал и как раз-таки полез, причем очень живенько.
Тут уж разногласий не возникло. Дети с визгом развернулись, помчались на другой конец стога и кубарем скатились вниз, Рыска на голове у Жара. Ору добавилось: мальчишка решил, что его прищучил молец, девочка же никак не могла подняться, и ей казалось, что жуткий старик вот-вот свалится на загривок уже ей.
Наконец распутались, выкатились из соломы и задали драпака. Кровь бухала в ушах, запугивая: догоня-а-ает!!!
Оглянулись только за оградой, когда перестало хватать дыхания. Молец стоял на стоге во весь рост, потрясая хворостиной, как мечом. Теперь уж он не молчал.
— Узнал, — послушав, уныло заключил Жар.
— Ох и влети-и-ит нам… — хлюпнула носом Рыска.
Издалека стог казался похожим уже не на свинью, а на лохматую взъерошенную собаку, вылизывающую щенка.
— Давай скажем, что он такой еще до нас был? — неуверенно предложил мальчик. — А мы всего-то разок влезли, на Луну поближе поглядеть…
Рыска не ответила. Врать она не любила и не умела, значит, и пробовать нет смысла. Хозяева пуще разозлятся. Дети молча, не глядя друг на друга, поплелись на хутор.
ГЛАВА 7
Крысы загодя чуют беду и спешат убраться из того места.
Назавтра, чуть свет, молец заявился на хутор. Обычно просители мялись перед воротами, пока Сурок соизволит подняться, откушать и обойти хозяйство, но священнослужитель так настырно долбил в них костлявым кулаком и грозил Цыке завязать узлом дорогу (с помощью Богини, разумеется, а не каких-то там путников), что батрак струхнул и впустил.
Жар, завидев гостя, все бросил и вылетел из сеней, как застигнутый в них поросенок.
— Чего это с ним? — изумленно спросила Фесся у сжавшейся над тарелкой Рыски, но тут молец переступил порог, и началось.
— … Богохульники, сквернавцы, — гремел он, не поздоровавшись. — Пригрели у себя крысиную порчу!
Пока Рыска жила в веске, молец относился к девочке по-доброму, с сочувствием. Даже Колая совестил, в свое время не дав взять грех на душу: мол, от кого бы дитя ни зачато, а все одно святое Хольгино творение. Тем более — девочка, а к ним Богиня благоволит.
Видунов же молец терпеть не мог. Не так, конечно, как путников, но хорошенько окурить их жженой осокой и заставить недельку отстоять на коленях в молельне не помешало бы. А то повадились — Богине через плечо заглядывать! Эдак скоро под одеяло залезут…
Молец некстати вспомнил пышные Хольгины формы и поспешно провел ладонью по лицу, смахивая грех.
— Вы глаз-то бесстыжих не отводите — на всем хуторе сия вина лежит! В молельне неделями не показываетесь, вместо Богини к девчонке сопливой за советами бегаете, вот она и распустилась, напрочь стыд потеряла! Сам тсарь ей не указ — все разорила, надругалась…
В чем, собственно, дело, хуторчане поняли только через четверть лучины, когда на шум в кухне собрались уже все домочадцы, включая Сурка с женами. А то можно было подумать, что Рыска вчистую развалила тсарский дворец, подбив на сие злодейство и без того Сашием за руку пожатого[12] мальчишку.
Если б жаловаться на детей пришел голова, все обернулось бы иначе. Но молец больше напирал на глумление над верой, чем над стогом, и это вывело Сурка из себя.
— Ты, сморчок в рясе, — рявкнул он, — кончай мне тут горчицу на темя сыпать! Неизвестно еще, кто Богине больше люб: видуны, коих она даром наделила, либо ты со своим чадом молельным. Лучше б дождь у нее вовремя выпросил!
— Богиня сама решает, кому дожди ниспосылать! — уже не столь уверенно (Сурок был вдвое шире его в плечах) вякнул молец. — Значит, не заслужили вы ее милостей, грешники!
— А-а-ах я грешник?! — быком выдохнул хуторчанин, у мольца аж остатки волос на темени зашевелились. — А кто тебе весной два сребра на новое крыльцо давал?! Кто статуй Хольгин в городе заказывал, когда прошлый, на тебя день и ночь глядючи, пополам треснул?
— Деньгами не купить Дома посмертного! — совсем уж тоненько заблажил молец, пятясь к двери.
— Тогда больше не буду и тратиться! — наступая, рыкнул хуторчанин, и мольца вынесло из дому резвее, чем Жара.
Батраки, не скрывая ухмылок, глядели, как хольгопоклонник, озираясь, словно побитая собака, просеменил по двору и нырнул в ворота, заключительно плюнув на порог.
Сурок, отдуваясь, повернулся к столпившимся домочадцам.
— Мальчишку — выпороть, — велел он, безошибочно угадав зачинщика. — Девчонку в угол на горох, а потом за крупу засадить, что в мешке зачервивела. И покуда не переберет, никакой еды! Да пусть сходит завтра в молельню к этому блаженному, пяток медек отнесет и покается. А то ж не отстанет, роготун бородатый, начнет в проповедях хулу на хутор вворачивать!
Поделиться книгой: