Год Крысы. Видунья

* * *

— Это ж надо было додуматься! — ворчала Фесся, отжимая тряпку над кадушкой. В свете двух лучин свежевымытый пол казался черным льдом. — Ну ладно этот озорник, а тебя-то Саший зачем туда понес? Ты ж девочка, умненькая должна быть! Надо было сказать: и сама не пойду, и тебя, дурака, не пущу!

Рыска зачерпнула из мешка очередную горсть перловки, рассыпала по столу. Может, и стоило что-нибудь ответить, хотя бы пустить слезу — в голосе служанки было больше сочувствия, чем гнева. Глядишь, и смилостивилась бы, отпустила спать, а то и кусок хлеба украдкой сунула. Но дома девочка привыкла: когда на тебя ругаются, лучше отмолчаться. Поплакать можно и потом, в одиночку.

— Вот упрямая, — огорченно покачала головой Фесся.

Выплеснула воду за порог, заперла дверь и, дунув на одну лучину, полезла на печь.

Рыска завистливо слушала, как служанка раздевается, взбивает подушку и с блаженным вздохом натягивает одеяло. Потом потерла глаза кулачками, поморгала и снова уставилась на стол.

В мешке оставалось больше половины. Фесся, вовремя заметив копошащихся в крупе жучков, прокалила ее в печке, успев спасти большую часть зерен. Теперь надо было отделить их от погрызенных и трупиков вредителей. Девочка ковырялась с обеда, и спина у нее уже ныла, как у столетней бабки.

Крупяная кучка на столе постепенно разошлась. Рыска собрала в пригоршню оставшийся сор и нечаянно высыпала в почти полную миску с перебранным зерном. Весь труд насмарку! Захотелось схватить эту миску и с размаху звездануть в стену, а то и завизжать и затопать ногами, как Пасилка, когда у него что-то не получалось.

Дверь тихонько приоткрылась. В кухню прошмыгнул Жар. Вид у мальчишки был встрепанный и виноватый, при каждом шаге он морщился и тянулся потрогать зад. Всыпали ему щедро, с оттяжкой — не скоро еще присядет.

Рыска сделала вид, что ничего не замечает. Хлюпать носом тоже перестала, затаилась.

Жар помялся у стола, повздыхал.

— А давай просто из мешка в мешок пересыплем, а сверху перебранной пару горстей? — предложил он. — Все равно ни кому она до весны не понадобится, сначала хорошую крупу съедят. А то до утра копаться придется!

— Значит, буду копаться, — огрызнулась Рыска. Лучше б ее выпороли, чем сидеть тут, как каторжанке. — Хватит уже, наслушалась твоих советов…

— Да ла-а-адно, — привычно затянул Жар, но, видя, что подруга настроена сурово, сник и стал рыться за пазухой. — А я тебе яблоко принес! И сухаря кусок.

Мальчишка выложил припасы на стол, заискивающе заглянул подружке в глаза. Рыска сглотнула, но устояла. Сердилась она не меньше чем на ватрушку, а то и кусок колбасы.

Жар изобразил было обиженного, прошелся до двери и даже за ручку взялся. Постоял, попыхтел и вернулся. Сел на лавку напротив Рыски — разумеется, на колени — и подгреб часть крупы к себе.

— Все равно не засну, — поежился он. — Задница болит — ужас! Лучше б меня за перловку засадили…

С пол-лучины перебирали быстро и тихо, только крупа шуршала. Наконец Рыска взяла сухарь, укусила и словно бы нехотя сказала:

— А мне завтра в молельню идти…

— Ой, не бери до головы! — поспешил утешить ее обрадованный Жар. — Ну покаешься, поклянешься, что больше так не будешь… ерунда. Хочешь, научу, чего говорить надо? Я всякий раз нашего мольца на слезу разводил!

— Так ведь сты-ы-ыдно, — простонала Рыска, роняя голову на кулаки. — Там же небось вся веска соберется. И голова, и… мама.

— Во-во, заревешь и скажешь, что стыдно! — одобрил мальчик. — Упадешь перед Хольгой на колени, лбом об пол пару раз тюкнешься осторожненько, чтоб не больно, но зазвенело. Главное, упирай, что ты не сама, а Саший подучил. На него все списать можно, хоть стог, хоть корову краденую, к тому же он сам лгунам и покровительствует. А потом в надрыв проси Хольгу заступиться за тебя, глупую да убогую. Вся веска за платками и полезет!

— Ты что, я так не смогу, — растерялась Рыска. — Мне вон даже при Фессе горло перемкнуло…

— Ну давай я вместе с тобой схожу, — беззаботно предложил Жар. — Покажу, как надо, а ты подхватишь. Луковицу разрубленную на всякий случай возьмем, нюхнем…

Девочка изумленно уставилась на друга. Она не знала, как пережить этот позор, а Жар сам в петлю лезет!

— Так завтра ж хлева перед зимой чистить будут, — бесхитростно пояснил мальчишка. — Каяться-то приятнее, чем навоз на телеги грузить!

— А Сурок отпустит? Он же только мне велел.

— Конечно! — даже не усомнился Жар. — Это ж святое дело — в молельню сходить! Как в баню. Батракам, между прочим, на оба этих дела целых три дня в году выделено!

Батраки, по правде говоря, предпочитали Богине баню (где, в отличие от молельни, было и пивко, и веселые девицы), но Рыске полегчало. Да и крупа убывала с радующей быстротой: не то чтобы Жар оказался таким проворным помощником, зато он не заморачивался высматриванием надгрызенных зерен. Жучков откинул — и ладно.

Лучину пришлось менять еще трижды, прежде чем девочка закопалась в мешок по плечи, пошарила там и удивленно сказала:

— Кажется, все!

Жар, перед которым еще лежало немного зерна, шумно выдохнул и не глядя смахнул остатки в мусор.

— Пошли скорей спать, а то завтра день-то какой!

— Тяжелый? — с содроганием предположила Рыска.

— Веселый! И надо хорошенько отдохнуть, чтоб не испортить его зевотой!

* * *

Как Рыска и подозревала, «раскаяние» Жара не вызвало у хозяев восторга. Однако мальчишка безо всякого лука разыграл такой спектакль («Ой-ой-ой, всю ноченьку Богиня Хольга снилась, перстом сурово грозила, требовала сей же день сто поклонов себе положить, а то чирей нашлет!»), что женка покривилась, но сдалась. Только Цыка ухмыльнулся и скабрезно уточнил: «Каким именно перстом-то?», однако лгунишка, добившись своего, мигом высушил крысьи слезы и умчался.

Чтобы дети не промахнулись мимо молельни, с ними отрядили дедка. Проникнувшись важностью задания, он долго выполаскивал бороду в колоде, заставив Жара тоже хорошенько умыться и пригладить волосы. Фесся сама переплела Рыске косички, понизу украсив их кисточками рябины. В последний момент на кухню заглянул Сурок, отсчитал пять жертвенных медек, для порядку ругаясь на глупых детей, введших его в убыток, и велел выдать племяннице старое платье какой-нибудь из дочерей. «Пусть не думают, что ее тут у меня обижают, — проворчал он. — А ты, старый, гляди, чтоб молец там не шибко дымарней махал! Если попортит мне видунью…»

— Такое не продымишь, — со знанием дела заверил дедок. — Вон моя старуха через день в молельню бегала — и хоть бы хны. Тогда, правда, и молец другой был, с понятием… привечал видунов. Так привечал, кобель, — повысил дед голос, — что я за ним как-то раз через всю веску с лопатой гнался! Однако ж убег с божьей помощью…

Платье было выцветшее, но еще крепкое и на Рыске сидело ладно.

— Хороша обновка, хороша и девка, — пошутил чернобородый батрак. — А когда на груди затрещит, еще лучше будет!

Девочка смутилась, потупилась. Дома после подобного нагоняя неделю на цыпочках ходить пришлось бы, а тут — смеются, подначивают в следующий раз с крыши молельни покататься. Впрочем, стог-то не ихний, на весчан хуторяне смотрели свысока, да и представление с мольцом удалось на славу.

Еще несколько монет Сурок дал дедку для головы — пусть назначит кого поправить стог.

— Чтоб до обеда вернулись! — приказал хозяин. — Я вас грехи замаливать, а не творить посылаю.

Сразу же и отправились. Денек удался, осень стояла на самом изломе: вроде и солнышко еще греет, и ночные заморозки не начали белить траву — а половина листвы уже лежит на земле. Лесистые холмы будто накинули желтые платки с алой каймой барбарисов и багряной вышивкой дикого винограда, взбиравшегося по стволам до самых макушек. Прозрачный воздух горчил на языке, уцелевшие воронята сбились в огромную стаю и наматывали круги в синем небе, готовясь к кочевью. Еще пара-тройка дней, и с севера наползут вязкие тучи, надолго окрасив землю в такие же серые, грязные тона, а когда развиднеет — на лужах уже начнет хрустеть ледок.

— Деда, а давай за грибами в лес махнем? — начал канючить Жар. — Говорят, опята пошли…

— Небось за четыре лучины не уйдут, — сурово отозвался тот, а сам с сожалением стрельнул глазами на старый березняк — самое грибное место! — На обратном пути завернем, если время останется.

Обнадеженный мальчишка козлом заскакал впереди.

— Ну чего вы еле плететесь? — подбадривал он. — С горочки же, можно и подбежать!

— Ты не о грибах, а о душе думай, — пытался усовестить Жара дедок.

— Я и думаю! Хочу скорей ее облегчить, а то аж жизнь не мила!

— Ишь, балагур, — помимо воли усмехнулся старый. — Все бы тебе шутить да колобродить. Учись вон у подружки своей: идет тихенько, скромненько, сперва дело, а потом забавы.

Рыска действительно молчала, но вовсе не из скромности. Несмотря на яркое солнышко и веселую компанию, ей становилось все страшнее и страшнее. Жуть была какая-то непонятная, глубинная, она путалась в ногах, как подмаренник — липкая, ползучая луговая трава. А ведь с утра девочка почти сумела себя убедить, что лучинка позора — и жизнь снова наладится…

Впереди показались домики, после хуторских хором кажущиеся унылыми, зализанными дождями сараюшками. Зря Рыска вчера переживала — у молельни собрался едва ли десяток человек: сам молец, беседующий с головой вески, несколько богомольных старух да стайка играющих в чибиса мальчишек.

— Ох и молодежь пошла, ни стыда ни совести, вот в наше-то время… — приветственным хором грянули бабки.

Мальчишки бросили игру, разбежались в стороны и принялись корчить хуторским обидные рожи. Голова напустил на себя грозный вид, молец насупился. Стог выглядел вполне пристойно, хоть и уменьшился почти вдвое: весчане, днем спорившие до хрипоты, кто будет убирать это безобразие, за ночь совершенно бескорыстно раскрали валяющиеся ошметки. Голова, тоже не удержавшийся от соблазна и самолично уволокший в дерюжке несколько охапок, решил, что так оно, пожалуй, и лучше: сборщик налогов скорее поверит в неурожай. Но Сурковы деньги, конечно, взял. Отвесил детям по затрещине и десятку гневных словец, счел ущерб возмещенным и уступил место мольцу.

Жар вылез вперед, глядя на него с собачьим обожанием: и спляшу, и гавкну, только косточку кинь!

— А этому тут чего надо? — удивился священник. За минувшие сутки он поуспокоился и решил, что ссориться с Сурком не стоит. Тем более зима на носу, не помешало бы кровлю переложить, а то в сильный дождь аж с балок каплет.

— Говорит — Хольга снилась, — проворчал дедок, пряча ухмылку.

Молец вздрогнул:

— И в каком во… чего хотела?

— Совестила, каяться звала! — без запинки отбарабанил мальчишка. — Ой, прости, батюшка, гре-е-ешен!

Священник с нервным смешком потрепал Жара по голове:

— Заходи уж, сорванец. И ты, — молец недружелюбно покосился на Рыску, — тоже. Берите там по светцу, зажигайте от лучины…

Чашу для пожертвований, стоявшую на той же полочке, молящимся полагалось заметить без напоминаний.

— Дай-ка и мне одну коптилочку, — с кряхтеньем полез за пазуху дедок. — Помяну свою старуху…

На крышу молельни опустился взъерошенный вороненок. Заскреб когтями по плесневелой, скользкой черепице, пытаясь удержаться на скате.

— Кыш! — махнул на него молец широким рукавом. — И так уже весь виноград обклевали, проглоты…

Вороненок трепыхнул крыльями, но так и не взлетел — видать, сильно устал с непривычки.

— А я тебе еще весной говорил — надо пугало на крышу присобачить, — упрекнул голова мольца, отщипывая с обвивающей молельню лозы чудом уцелевшую ягодку.

— На Хольгино святилище?!

— Так можно красивое сделать, со всем почтением. — Голова кинул ягоду в рот. — И благолепие, и польза.

— Я туда не пойду, — неожиданно сказала Рыска, все это время неотрывно глядевшая на дверь молельни. В расширенных желто-зеленых глазах мерцали золотые искорки, пальцы сжались, словно на невидимой палке.

Голова и молец разом прекратили вялый спор. На девочку уставились и Жар с дедком, и старухи, и мальчишки. Даже проходящий мимо кузнец остановился, прислушался.

— Зайдешь как миленькая, путничье отродье! — озлился молец, хватая девочку за руку. Вороненок испуганно забил крыльями и начал карабкаться выше, к более удобному насесту — шпилю с тремя поперечинами. — Это Саший в тебе противится, в Хольгин дом не допущенный. Вот и оставь его за порогом!

— Нет!!! — Рыска поджала ноги, а когда и это не помогло — священник неумолимо поволок худенькую девочку за собой, — без раздумий впилась в его руку зубами.

На молельню спланировали еще две вороны — видать, родители птенца. Он тут же припал к черепице, раззявил клюв и начал визгливо что-то клянчить. Мамаша сердито тюкнула его в маковку, и в это время снизу раздался оскорбленный вопль мольца. Перепуганные вороны взлетели, все три. Черепичный осколок высокими скачками измерил крышу и упал у ног Жара.

— Глядите, люди добрые! — заголосил молец, потрясая рукой — не окровавленной, но с глубоким синюшным оттиском. — Вот вам ваши путники, вот вам ваши видуны! Вот кого Хольга привечает, а кого отталкивает! Будете им поклоняться — и вас от молельни отлучит!

Крики далеко разносились по веске, созывая народ. Рыска сидела на чугунно-холодной земле и никак не могла понять — это снится ей в кошмарном сне или происходит взаправду. Возмущенные, испуганные и угрожающие голоса слились в чудовищный вой, кто-то подхватил ее под мышки, не то пытаясь поставить на ноги, не то таки затащить в дверь, как в пасть голодного зверя… И тут что-то снова затрещало. Уже не черепица, хотя звук шел тоже с крыши. Его услышала только воронья стая, скачком поднявшаяся еще выше, да екнуло у Рыски в животе, будто в речку с обрыва прыгнула.

А потом ахнуло так, что земля вздрогнула, и из двери молельни пахнуло дымом и пылью.

Кто-то бросился наутек, кто-то завизжал, кого-то столбом приморозило к месту. Рыску же, напротив, — отпустило. Она медленно высвободилась из чужих повисших рук, подошла к двери, заглянула. В молельне было непривычно светло: от сотрясения часть черепицы осыпалась, как жухлая иглица с елки. Потолочная балка лежала поперек постамента, щетинясь обломанными концами. В желтой трухлявой щепе лениво извивались древоточцы, медьки из опрокинутой чаши раскатились по всему полу. Чудом уцелевшая статуя Хольги брезгливо глядела на лежащее у ее ног «подношение».

— И вправду — гнилье совсем, — пролепетал голова за Рыскиной спиной. Молец уже три года нудил, что крыша-де на одних молитвах держится, до первого урагана. А тут и урагана не понадобилось — вороны по крыше пробежались…

Заголосили бабки, сообразив, что было бы, зайди они в молельню пятью щепками раньше.

— Так кого тут Хольга привечает? — ехидно уточнил у мольца дедок — пожалуй, единственный, кто разве что моргнул да носом шмыгнул. Что ему какая-то балка, он падение главной башни Йожыга видел!

Молец не ответил: он обходил постамент, стеная и заламывая руки. По другую сторону балки обнаружились даже грибы, пучок поганок на тонких ножках с воротничками.

— А если б во время праздничной проповеди накрыло? — с содроганием предположил кузнец. Кто-то из баб истошно охнул и брякнулся на землю. — Не меньше десятка бы полегло!

— Х-х-хорошая девочка… — Голова трясущейся рукой погладил Рыску по голове. Девочка привычно втянула ее в плечи.

— И как же мы теперь молиться будем? — разочарованно поинтересовался Жар, при взгляде на поганки вспомнивший об опятах.

— А не надо уже молиться, деточки, не надо, — слабым голосом ответил за мольца кузнец. — Как-нибудь в другой раз. Идите лучше погуляйте, бубликов себе в лавке купите…

Мальчик радостно схватил монетку:

— Спасибо, дяденька!

Тот только рукой вяло махнул. С крыши упала еще пара черепиц, раскололась об пол.

— Пошли, — заторопился дедок, подпихивая детей в спине, — а то и впрямь все грибы до нас соберут.

* * *

— Так это что получается, — растерянно сказала Рыска, — мне теперь не Хольге, а Сашию молиться надо? Если это он видунам потакает, как молец кричал?