Год Крысы. Видунья

— Типун те на язык! — любовно протянул дедок, глядя на обнаруженный у пенька боровик. — Куда дергать?! Сейчас ножик достану…

Старик кряхтя опустился на колени и осторожно, придерживая гриб под бархатистую шляпку, скосил под корешок. Рыска подставила подол: хуторяне так торопились убраться из вески, что забыли одолжить у кого-нибудь лукошко.

— Саший тебя и без молитвы в покое не оставит, — продолжил дедок, заравнивая мох. — Ему, стервецу, только лазейку оставь, а он уж сам шмыгнет, без приглашения…

— Но ведь Саший тоже вроде бог, — удивленно возразила девочка. — Даже Сурок у него вечно удачи просит!

— Ну и что? Муха наша тоже вроде жена, но хозяйка дому — Корова. Как она скажет, так и будет, сколько женке поклонов ни бей. То есть Сашию, конечно, тоже молиться можно, — поправился дедок, — но с оглядкой. В битву, помнится, всегда с его именем шли, чтоб дал сил больше врагов положить. А после, само собой, Хольгу поминали, чтоб исцелила либо легкую дорогу к Дому дала.

— А савряне чьим именем сражались? — встрял любопытный мальчишка.

— Да того же Сашия, чтоб ему, — погрустнел дедок. — Вера-то у нас одна.

— Выходит, он сам против себя воюет?! — Рыска чуть не выпустила край подола. Опят в нем пока не было, зато боровиков и подрешетников уже штук десять набралось.

— А какая ему разница? Лишь бы потешиться, — с горечью бросил старик. — Им, богам, что мы, что савряне, что чурины заморские — все едино. Раньше, говорят, мы вообще одним народом были…

— С чуринами?! — изумился Жар.

В веске заморских гостей отродясь не видали, они вообще редко отходили от побережья — дескать, уж больно холодно у вас, — торговали прямо с кораблей. Но слухи про них ходили чудные: будто цвету они бурого, волосу зеленого, а росту разного — есть высоченные, а есть мелкие, сплошь волосатые, и первые вторых на цепях водят.

— Может, и с чуринами, — неуверенно ответил дедок, почесав шею. — Как в той сказке, покуда море не разлилось… не знаю. Зато граница с саврянами только при моем деде появилась, когда старый тсарь помер и сыновья за венец разругались. Спорили-спорили, так власть и не поделили — пришлось тсарство делить. Вот и получились Саврия с Ринтаром и река Рыбка промеж ими. Хотели и ее межой располовинить, да, хе-хе, плуг не взял… — с непонятным Рыске злорадством закончил старик.

Девочка зябко переступила обутыми в лапти, но уже мокрыми ногами. Осенью роса не сохла долго, чуть ли не до полудня.

— Деда, а они к нам снова не полезут? Савряне?

— Полезут, отчего ж не полезть, — буркнул тот, еще больше мрачнея. — И им есть что спросить, и нам найдется что ответить… Двум кускам теста в одной квашне не ужиться: один другого теснит и рано или поздно выдавит.

— Голова тоже говорил, что скоро новая война будет, — припомнил Жар, выпячивая грудь: видать, представил на ней ленту «За отвагу».

— Нет, этой зимой точно не соберутся, — уверенно сказал дедок, снова веселея: под отведенной в сторону еловой лапкой солнечными зайчиками желтела россыпь лисичек. — Мы их в прошлый раз знатно потрепали, еще не скоро оклемаются. Рысонька, а ты чего скучная такая? Устала, что ли?

Девочка молча помотала головой и поудобнее перехватила подол.

— Переволновалась, наверное, — по-своему истолковал дедок. — Чай, не каждый день крыши у молелен падают.

— А почему мы оттуда так быстро удрали? — спросил Жар. — Чтоб молец опять ругаться не начал?

Старик поморщился:

— Не удрали, а ушли, чтоб Хольге глаза не мозолить. Моя старуха, бывало, тоже как сказанет что-нибудь — и деру с того места. Видуны же как кошки: мелькнут через дорогу, беду обозначат и словно ни при чем. А молец… Некоторые даже на кошек злословят, будто они несчастье не чуют, а накликают. Привыкай, девонька. Это еще цветочки, а вот что годков через пять-шесть будет, когда ты в силу войдешь…

— Слыхали? — встрепенулся Жар. — Кажись, в веске дуда гудит, народ созывают.

Дедок приставил ладонь к уху, потом досадливо ею махнул:

— А, ладно. Небось тсарский глашатай какую-то весть принес, к вечеру сама до нас докатится. Давайте-ка еще вон по той опушечке пройдемся, уж больно вид у нее грибной!

* * *

Долго дудеть не пришлось: большая часть народа и так стояла возле молельни. Гонец поглядел на балку, уважительно свистнул и, не отвлекаясь на расспросы (до вечера еще семь весок объехать надо!), развернул изрядно потрепанную грамоту:

— «Полноправный Владыка земель ринтарских… Тсарской милостью… объявляю от сих и до нового приказа… Год Крысы… с положенными ему налогами и милостями… С дома по три сребра, с шести коп по медьке… Купцам цены выше столичных не подымать… Зверя лесного только ради шкуры не бить, зерно на хмель не переводить, кого уличат… Подписано в сорок девятый день осени, оглашено в пятьдесят второй». — Гонец откашлялся и уже нормальным, добродушным баском уточнил: — Все слышали? Затягивайте пояса, мужики, — год Крысы!

Голова сплюнул, зло растер.

— Да мы уже сами догадались, — процедил он, глядя мимо гонца на просевшую крышу молельни.

ГЛАВА 8

Крысы растут быстро, особенно самцы.

Там же

Вопреки всем «знающим людям», приметам и кликушам остаток года Крысы прошел для Ринтара на удивление неплохо. Впроголодь, конечно, и половину скота пришлось прирезать, а остальному скормить почти всю солому с крыш, но хоть мор не прокатился. Вместо войны саврянские послы привезли новую мирную грамоту, и ринтарский тсарь без задержки ее подписал. Зима побаловала высокими снегами — они же вешние воды, щедро напоившие землю. До новой травы в Приболотье дожили все. Кое-кто из вредных старух попытался объявить дурным знаком уже и это, но весенний посев опять-таки прошел без помех, а там отсчет времени начался заново. «Что год грядущий нам готовит?» — бегали девки гадать на болото, считать поганки в кругах. Если на четыре кучки поровну раскладываются, значит, можно на год Овцы надеяться. Самый тихий и спокойный, всего в достатке. На восемь — еще лучше! Год Коровы. Закрома полнехоньки, скотина здорова, детишки почти в каждой избе родятся; после Пустополья тсарь праздник объявит, в городах монеты разбрасывать будут и кормить бесплатно. Всего на две — так-сяк, год Собаки. С кости на кость перебиваться будешь, но жить все-таки можно. На три кучки — год Жабы, на пять — Рыбы, на семь — Вороны, его после мора объявляют. А вот если, как ты их, проклятых, ни раскладывай — не сходится, пиши пропало: Крыса. Все плохо и дальше еще хуже будет.

Поганки расходились во мнении, но мимо второго года Крысы кряду, к счастью, пронесло. Год Овцы сменил год Собаки, за ним наступила желанная Корова, и снова — две Овцы. Дни на хуторе летели незаметно: вспашка-посев-прополка-уборка. Зима тянулась чуть дольше, но тоже не давала батракам скучать: у Сурка было два племенных стада, молочное и скаковое, и отелы приходились на самые морозы. А еще овцы, куры, гуси… Хутор богател и разрастался, желтея срубами новых хлевов. Весной даже ограду переносить пришлось, за старой все уже не умещалось.

Однажды вечером дедок подстерег Жара у лестницы на чердак и, не ответив на «спокойной ночи!», схватил парня за рукав.

— Ты это, — сбивчиво, но твердо начал он, — шел бы лучше к батракам в камору.

— С какой это радости? — удивился Жар.

Дедок запыхтел еще громче. Отважился-таки прямо посмотреть парню в глаза, обнаружил, что они на три пальца выше собственных, и рубанул сплеча:

— А с такой, что ты у нас уже молодец ядреный вымахал, а Рыска еще девчонка совсем. Нехорошо.

— Ты чего, дед?! — возмутился Жар. — Она ж мне как сестра!

— А кто вчера так по чердаку грохотал, что труха с потолка сыпалась?

— Это мы в догонялки играли, дурачились!

— Во-во, сегодня догонялки, завтра повалялки… Батраки гоготали как гуси, байки похабные травили.

— Чхал я на них, — огрызнулся парень, ставя ногу на ступеньку. Но дедок не спешил его отпускать. Бойкий старикан с каждым годом усыхал, как гриб на печи, однако хватка у него оставалась тсецкая, мертвая.

— Чхал — так просморкайся, дурень! Это тебе каждая девка — будто лента на грудь, а ты ей — как клеймо на лоб. Ославишь Рыску на всю округу, а девчонка и без того бесприданница, только доброе имя мужу принести и может. Хочешь, чтоб она до конца жизни у Сурка в прислужницах корячилась? Ни дома своего, ни детей так и не завела?

— А на кой ей такой дурак, что сплетням верит? — Жар выдернул-таки жалобно треснувший рукав и скорей полез наверх.

Дедок постоял под лестницей, укоризненно покачал головой, повздыхал и пошел на кухню — жаловаться Фессе на бесстыжую молодежь.

* * *

— Ты почему так долго? — сонно промурлыкала Рыска, успевшая раздеться и залезть под покрывало.

Жар только сердито рукой махнул.

— А чего дедок хотел? — Подружка слышала голоса под лестницей, но слов не разобрала.

— Ерунду какую-то… Старый дурак. — Парень плюхнулся на тюфяк. Девочка тут же подкатилась к нему под бок, прижалась. Жар привычно обнял ее правой рукой… и ощутил под тонкой ветхой рубахой маленькие, но вполне отчетливые холмики.

Парень отдернул ладонь, будто ожегшись. Поискал для нее местечко получше — например, вдоль Рыскиного бока, но там тоже обнаружился очень интересный изгиб. К тому же девочка недоуменно фыркнула и, ухватив его за руку, как за край теплого одеяла, вернула ее на прежнее место.

С пол-лучины Жар лежал камнем, с трудом удерживаясь от соблазна исследовать свое открытие поподробнее.

— Слышь, Рысь, — наконец кашлянул он. — Может, я с завтрего в камору спать перейду?

— Ты что! — Девочка аж села. — Как же я тут одна буду? А вдруг снова крыса придет?!

— Ры-ы-ыска, — простонал Жар, — к тебе скоро свататься начнут, а ты все крыс боишься!

— Ну и что? У нашей скотницы уже трое детей, а она до сих пор при виде таракана на лавку вскакивает.

— Потому что глупая трусливая тетка! А ты постарайся побороть свой страх. — Парень сам призадумался, как бы это сделать. — О, найди в крысах что-нибудь хорошее, за что их можно… ну, не полюбить, но хоть бы не орать всякий раз благим матом.

— Хорошее — у крыс? — Рыску передернуло. — Да более мерзких тварей просто не существует!

— Зато они умные.

— Вонючие!

— Хитрые.

— Кусачие!

— Ловкие.

— Заразу разносят, везде гадят, все портят и отбросы жрут! Не хочу я крыс любить, меня от одного их вида тошнит.

— Ты же видунья, — с укоризной напомнил Жар. — Путники вон крыс при седлах тягают, следят за ними пуще, чем за нетопырями. Говорят, они больших денег стоят…

— И что? — сердито перебила девочка, — Я же в Пристань идти не собираюсь, на кой мне с крысами целоваться?

Парень устало вздохнул. Спорить с Рыской на эту тему было бесполезно, хоть вроде и не ребенок уже. Мелкая-мелкая, за прошлое лето она резко вытянулась — видать, отцовская кровь проснулась, — став угловатым, худым подростком. Если б не две косы до пояса, издалека за мальчишку принять можно. Но, судя по нащупанному, еще полгодика — и уже не примешь… К своему дару девочка по-прежнему относилась пренебрежительно, хотя за минувшие годы как-то незаметно сложилось, что ни одно решение на хуторе без ее одобрения не принималось. Даже квохтуху на лукошко сажать и то Рыску звали, отобрать яйца получше, чтоб изо всех цыплятки вывелись.

— Давай я Фессю попрошу, чтоб она тебе в кухне ночевать разрешила, — предложил Жар.

— Вот еще! Там же духота страшенная… Признавайся, чего тебе дедок наговорил? — потребовала девочка.

— Ну… — Парень смущенно поскреб коротко стриженный затылок. — Большие мы уже, неприлично.

— Что — неприлично? — недоуменно хлопнула глазами Рыска, и Жар почувствовал себя на месте дедка, даже потупился так же.

— Ты ж это… девушкой скоро станешь.

Рыска фыркнула:

— Я уже год как девушка, и что?

— Опа… — Жар ошарашенно уставился на подругу. И столько от него скрывала! — Тем более. Люди коситься начинают…

— Ну и пусть, — легко отмахнулась Рыска. — Они и так на меня косятся. Вон баба Шула вчера приковыляла: «Донечка, солнышко, подскажи…» А от самой так горчицей разит — аж в носу щиплет.

— Не, я парней имею в виду… — Жар уже отчаянно жалел, что не спихнул этот дурацкий разговор на того же дедка.

— Да они мне не мешают, — «утешила» его дево… девушка. — В прошлый раз даже весело было, когда они тебя бить лезли, а на меня наткнулись. Один так с лестницы и грохнулся!

Жар покраснел еще больше. Он, в отличие от Рыски, уже давно знал, что парень отличается от мальчика не только ломким баском и редкой щетиной. Высокий, смазливый зубоскал и наглец притягивал девиц, как мышей — засунутый в давилку жареный смалец. Что, разумеется, очень не нравилось его более старшим, но менее везучим конкурентам из вески.

— Я про то, что скоро они к тебе лазить будут.

— Зачем? — наивно удивилась Рыска.

— Замуж звать! — надоело крутить парню. — А тут я!

— Вот и отлично, будешь их гонять.

— Что — всю жизнь?! — Жар представил, как он, седой и согбенный, клюкой шугает таких же доходящих ухажеров.

Пришла Рыскина очередь чесать маковку. Замужество представлялось ей чем-то таким далеким и само собой разумеющимся, что жертвовать ради этого совместным чердаком девушка была еще не готова.

— Лет десять так точно, — неуверенно сказала она. — Покуда приданое себе не скоплю. Как Фесся.

— А если раньше в кого-нибудь влюбишься?

— Не-а. — Рыска убежденно потрясла головой и, видя изумление друга, смущенно призналась: — Кажется, я вообще любить не умею. Вот вроде понравится мне мальчишка, а я начинаю не глазки ему строить, а недостатки искать. И ведь находятся! Один дурак, другой заика, третий рыгает громко… Через пару недель любви как не бывало! Я что, только плохое видеть могу — что в молельне, что в людях?

— Значит, и меня не любишь? — рассмеялся Жар. Ему, шестнадцатилетнему, Рыскины страдания показались детской чепухой вроде веры в Пыха под сундуком.

— Сравнил, — отмахнулась девушка. — Ты мой друг, и на твои недостатки мне плевать.

— Это на какие же? — насторожился парень.

Больше всего Рыску тревожила и злила его страсть к «одалживанию», но она деликатно выбрала провинность помельче: