Год Крысы. Видунья

— Людей грабить — все равно не выход, — нарушил тишину Цыка. — Мог бы, как мы, в батраки наняться.

— Так он же хромой.

— Ну, поискал бы работу в городе, те же шкуры скоблить.

— Там своей бедноты хватает, на улицах в два ряда милостыню просят.

— Вы чего, вора и душегуба защищаете? — удивился парень.

— Не защищаем, а понимаем, — насупился копытинец. — У меня самого дома жена и трое детей, как к ним на глаза без поросят и денег показаться — ума не приложу.

— Но-но, — возмутился бородач. — Только посмейте наш хутор ограбить!

Все невесело рассмеялись и сменили тему. Но выбросить ее из головы так и не смогли.

* * *

Хозяева вернулись не вечером, как обещали, а уже к обеду. Хозяйка — злая, словно недоеная коза, дети — зареванные, Сурок — багровый и мрачно пыхтящий.

— Что, и на вас разбойники напали? — всполошилась женка.

— Нет, — с чувством сказал муж, — разбойница! Грымза кровожадная, ежа ей под юбку…

— Ах ты мерзавец! — взвилась жена. — А когда мама тебе денег на племенного быка ссужала, небось кланялся, ручку целовал!

— Я ей тот долг уже лет пять как отдал, — огрызнулся Сурок, спрыгивая с телеги. — Вернул бы и тебя, да не берет…

— Хам неблагодарный! — заголосила жена — к восторгу слуг и батраков, благоразумно притворявшихся глухими, чтобы не перепало и им. — Да я на тебя лучшие годы положила!

— Положила, ага, — подбуркнул муж, — лепешку коровью…

На родном подворье Сурок чувствовал себя куда увереннее и помаленьку расправлял плечи, поникшие в тещиной вотчине. Жена это тоже почуяла и перебросила войска на другой фланг.

— Как ничего не готовили?! — минуту спустя орала она в кухне на Муху. — Хозяева на то и хозяева, чтоб возвращаться когда им хочется, а не когда слуги соизволят их принять! Совсем от рук отбились, в углах паутина, в мисках плесень!

На вероломную атаку незамедлительно ответили катапульты: раздался оглушительный грохот — и нужда в мытье мисок отпала.

— Вики-и-ий! — визгливо воззвала Корова, отступая на крыльцо. — Иди погляди, что эта дура натворила! Целую стопку посуды об пол хряпнула!

Но союзные войска, оскорбленные недавним нарушением мирного договора, не пожелали вступать в бой. Смачно сплюнув под ноги, Сурок объявил всех баб похотливым порождением Сашия и пошел выпрягать коров. Сам, по-хозяйски проверяя, не натерло ли шкуры упряжью, и с тоской вспоминая те славные времена, когда во дворе ревела только скотина.

Наскандалившись до хрипоты, жена с женкой разбежались по комнатам, оставив слуг убирать поле боя. Фесся на скорую руку поджарила яичницу с салом и луком, от которой балованные сурчата воротили носы, а Корова так и вовсе отказалась выходить к столу. Рыска, подметавшая разлетевшиеся по кухне и комнате осколки, слышала, как хозяйка хлопает крышкой сундука, а потом хрустит пряником.

Зловещее грозовое напряжение продержалось на хуторе до вечера. Слуги и батраки ходили на цыпочках, стараясь пореже попадаться хозяевам на глаза и даже мелькать перед окнами. Копытинцы тоже не стали засиживаться и, убедившись, что раненому полегче и дорогу до дома он выдержит, завернули оглобли к воротам.

Свободное время у Рыски и Жара появилось только на закате, и то с цыплячий нос: скоро ужинать, мыть посуду и спать. Даже идти никуда не хотелось, дети пристроились на крылечке у ног дедка, неспешно оплетающего лозой большой глиняный кувшин.

— Деда, а где ты так раны штопать научился? — уважительно спросил Жар.

— На войне, где ж еще, — вздохнул тот, — Там мно-о-ого иглой поработать пришлось.

— А расскажи! — загорелся мальчишка.

— Чего? Как культи бинтовал? — Дедок старательно выровнял законченный рядок.

— Не, как воевал! Ты много саврян убил?

— Дай-ка припомнить… — Старик пожевал губами, глядя на темнеющее небо. — Ну ежели осаду Йожыга считать… одного точно камнем со стены приложил! Нас тогда всех на стены поставили: и писцов, и кухарей — оборону держать… Крючья отбрасывали, веревки рубили, а если уже поздно — то каменюкой в харю! Мало их было, камней-то, беречь приходилось…

— Ну-у-у… — разочарованно протянул Жар. — А чтоб мечом? Или из лука?

Дедок тихонько рассмеялся:

— Дурачок ты, дурачок. Лекарь на войне куда выше тсеца ценится. Рубануть-то легко, а вот залатать… Доблесть не только загубленными жизнями меряется, но и спасенными.

Мальчишка промолчал, но по недовольному сопению было ясно, какого он мнения о подобной доблести.

— И уж поверь мне, — с укоризной добавил дедок, — спасенных вспоминать куда приятнее, чем убитых. Одному путнику известно, не будут ли они тебе до конца жизни в кошмарах сниться…

— Дедушка, — Рыска подала дедку очередной прутик, — а путницы бывают?

— Бывают, отчего ж нет? — Старик придирчиво осмотрел лозинку и одобрительно кивнул, пуская в дело. — Только очень редко.

— Почему?

— А ты сама посуди: бабское ли это дело? Путники, они те же наемники: не в бою, так в дороге, ни семьи, ни дома. И спасать людей доводится… и убивать. Редко какая женщина на такое решится, только от дурной башки либо с горя. Эх, знавал я в молодости одну путницу. — Дедок прищурился и облизнулся, как кот, вспоминающий съеденную в прошлом году перепелку. — Красавица, умница, любого мужика на мечах перемашет и перепьет… ну и до прочих утех охочая. (Жар понимающе заухмылялся, Рыска наивно пропустила дополнение мимо ушей.) Чистый парень в юбке. Впрочем, у нее и юбки-то не было, в штанах ходила. Вроде путник как путник, только как-то поутру заглянул я ей в глаза — и обмер. Пустые они совсем, холодные, будто нарочно все чувства из души вытравила — а дыру заполнить нечем оказалось.

Дедок переложил затекшие ноги — левую поджал, правую — и заключил:

— Нет, девки, негоже вам по дорогам судьбы ходить. Сидите-ка лучше дома, у мужей под крылышком, да деток растите. Нам, мужикам, проще: мы драками, пьянками да гулянками живем, а не что-то подменяем…

Рыска и не собиралась с ним спорить. Больше всего на свете ей хотелось завести семью (настоящую, любящую!), построить дом на берегу реки — с парой коров, курочками и ромашками в палисаднике. И много-много детей, чтобы они вместе играли и дрались против обидчиков. А если, не приведи Богиня, по веске снова прокатится война… Рыска постарается, чтобы непрошеный ребенок об этом даже не узнал. И если муж будет его бить, лучше она мужа из дома выгонит!

— А что, можно иметь дар — и в путники не идти?

— Конечно, никто ж не неволит. Ну, будешь чуток везучей прочих: при жеребьевке лучший надел достанется, пожар стороной обойдет, утки в мор не передохнут. А так — живи себе да радуйся. Ну их, этих путников: пышен хлеб, да горек.

Девочка так облегченно вздохнула, что дедок засмеялся:

— Ты, коза, никак и впрямь себя путницей вообразила? Думаешь, если дитя на дудочке свиристеть научилось, то его уже в тсарские палаты музыкантом возьмут? Ха! Моя старуха вон тоже видуньей была: я еще за порог шагнуть не успею, а она уже бранится, что вечером у соседа засижусь. По молодости, как разругаемся, вечно пугала, что в Пристань уйдет. Ну-ну, поглядел бы я на это…

— Куда-а-а? — одновременно распахнули рты дети.

— Пристань, казарма ихняя, путницкая. В каждом большом городе есть. Там и молодых натаскивают, и бывалые, если мимо идут, переночевать-поесть могут, чтоб по кормильням не вшиветь.

— Что, дед, опять байки травишь? — бросил проходящий мимо Цыка. — Скажи лучше, куда горшок из сеней делся — ты ж вечно тут на порожке сидишь, бороду проветриваешь!

— Какой горшок? — изумился дедок.

Дети переглянулись и начали потихоньку пятиться от крыльца.

— Да женка уже всех этим горшком достала, взялась после ужина какой-то хитрый сыр делать, мельничиха способ подсказала. А горшка-то и нет! Что побили — никто не признается. Кому он понадобился — непонятно: здоровенный, старый.

— Тетя, я его нашел! — Торжествующий голос Пасилки одновременно пробился из-под крыши и донесся из сеней, — Так и знал, что его крысята к себе утащили! Сейчас прине… аи! Ай-яй-яй-яй-яй!!! Ма-а-а-ама!!!!

А вот теперь уж Жар с Рыской развернулись и задали стрекача.

ГЛАВА 6

Даже взрослые крысы не прочь пошалить и порезвиться.

Там же

Смешки смешками, а слух, что на хуторе появилась видунья, быстро расползся по округе.

— Ну, чего вам всем надыть? — для порядка ворчал дедок, отпирая ворота (Цыка чаще гнал незваных гостей, грозя спустить псов). — Сходили б к настоящему путнику либо к гадалке в стойбище, чего к девчонке-то прицепились? А ежели она ошибется? Неученая же! Будете потом плеваться да проклинать ни за что.

— Ни-ни, что ты, родненький! — смущенно шелестела в ответ очередная бабенка. — Мне путник и не нужен, я только того, совета спрошу… а дальше уж своим умом.

Звали Рыску. Девочка жутко смущалась, краснела и комкала край передника, упрямо глядя в землю, пока гостья излагала дело. Истории были разные: и смешные, и страшные, и глупые. Кто-то обходился несколькими фразами и задавал четкий вопрос, другие долго ходили вокруг да около, мялись, сами себе перечили — тут речь чаще всего шла о делах сердечных, и, похоже, женщинам больше хотелось выговориться, чем получить ответ. В конце гостья сбивчиво благодарила, совала «видунье» узелок с каким-нибудь лакомством, яблоко или мелкую денежку, неловко гладила девочку по голове и исчезала, пока хозяева не заметили.

Рыска сердито встряхивала косичками — ладони почти у всех гостей были потными и трясущимися — и с облегчением возвращалась к работе, чувствуя себя обманщицей. Ну откуда ей, в самом деле, знать, выходить ли вдове замуж за работящего пьяницу из соседней вески? Где лучше сохранятся этой зимой тыквы — на чердаке или на сеновале? Из меняет ли муж толстой некрасивой тетке, или это просто ее страхи? Девочка честно пыталась прислушаться к внутреннему голосу, но ничегошеньки не слышала. Приходилось отдуваться самой, отвечая что первым в голову придет.

Поток просителей, как ни странно, ширился. Сам Сурок несколько раз вызывал Рыску к себе и указывал на стол, где было разложено несколько свернутых квадратиками записок. Девочка обреченно тыкала пальцем в любую, после чего хозяин либо довольно ухмылялся, либо мрачнел и отсылал племянницу вон. Угадывала или нет, никогда не говорил.

— Дают — бери, глупышка! — убеждал Жар, щелкая дареные орехи или хрустя яблоком. — С дурака грех не взять, если сам дает!

Но Рыске «нечестные» гостинцы в горло не лезли. Монетки она прятала под тюфяком и ни разу даже не проверила, на месте ли они.

Куда больше девочку радовал другой внезапно открывшийся талант. Теперь ее не только не отсылали спать по окончании ужина, а, напротив, приваживали и улещивали. Девочка оказалась изумительной рассказчицей. У нее даже голос менялся, становясь бархатистым, прочувственным, с головой окунающим в байку. Особенно Рыске удавались сказки — не детские, про зайчиков да лисичек, а длинные, страшные, но непременно с хорошим концом. Воображение у нее было такое, что из оброненной батраком фразы вроде «ох и славна трава по ту сторону оврага, вот кабы коровы летать умели» девочка могла с лету сочинить историю, где и коровы летали, и кошки доились, и прекрасный воин, потрясая волшебной кочергой, мчался по облакам на верном скакуне навстречу треххвостой жабоптице.

Вначале Рыскиными слушателями были Жар, Фесся да дедок, потом к ним постепенно присоединились доярки, а за ними и батраки. Даже скептичный, вечно хмурый Цыка один раз остановился в дверях, послушал, хмыкнул: «Вот уж врушка искусная!», но задержался у косяка, пока сказка не окончилась. А как все хохотали, когда дверь ударила по лбу подслушивающему Пасилке! Тот, правда, вопил, что случайно проходил мимо и вообще «все папе расскажет», однако позориться перед Сурком не стал.

Вечера тем временем становились все длиннее, темнее и холоднее. В преддверии урожая Сурок взял двух новых работников, благо по дороге мимо хутора нескончаемой чередой тянулись разоренные засухой пахари. Все они надеялись найти работу в городе, однако с готовностью брались за что угодно, нанимаясь за бесценок, а то и вовсе за еду. Попадались и лихие люди, но от крупных шаек Богиня пока миловала, а с тремя-четырьмя удавалось справиться своими силами. Про банду из Ледышкина яра больше не слышали — то ли откочевала куда, то ли развалилась, а может, попыталась заглотнуть кусок не по горлу и пала под клинками путников.

После одной из шумных осенних свадеб голова Приболотья завернул к Сурку на кружку пивка — судя по тому, что прижимистый хуторянин сам его пригласил, кружка была далеко не первой.

— Таки влепит нам тсарь год Крысы, — уныло сообщил голова, глядя, как Фесся управляется с большим запотевшим кувшином.

— После Пустополья же объявляют, — лениво возразил Сурок.

— Да и так все ясно. — Мужик осторожно пригубил. Пиво у богатого соседа было не чета свадебному: крепкое, душистое, даже пена вкусная. — Ты сколько снопов с рядка снял? Три? Брешешь, на общинном и то по два с половиной было! А в Калинах и четверти не вышло. Это на нижней пашне, где даже гнилое зерно всходило! А на верхнюю жнецов вовсе не засылали — незачем.

— Ну мало ли… Ринтар-то большой, на севере, может, и уродило, — без особой уверенности предположил хуторянин.

— Зато на юге подчистую выгорело. Не-е-ет, кум, не отвертимся. — Голова подпер щеку ладонью и пьяненько шмыгнул носом. — С урожайных земель — двойной налог, с пустых — половинный. И весь наш доход — в тсарскую казну…

— А ты будто так про два с половиной наместнику и отписал? — хмыкнул Сурок.

— Тьфу на тебя! Ну поставил чуть побольше, чем у соседей… Если донесут, отбрешусь: мол, удалась полоска с краю, а прохожие и обзавидовались.

— Так чего тогда ноешь? — Хуторянин зажевал пиво свежей колбаской, голова тоже потянулся к блюду. Шутка ли — первый год Крысы за десять лет! Последний случился, когда проклятые савряне пожгли вески и потравили поля к востоку от столицы и зимой от голода перемерло больше народу, чем в битвах.

— Ну мало ли… Боязно. Как пить дать, — голова отхлебнул, — болезни по весне начнутся. А мы у самых болот, тут вся дрянь по реке приходит да оседает.

— Боязно, боязно… Вот когда начнется, тогда и будешь плакаться.

— А в прошлый раз, помнишь? К берегам подходить боялись, трупы в камышах качало!

— Сравнил послевоенщину с простой засухой!

Но подвыпившему голове так хотелось одержать верх в споре, что он бездумно ляпнул:

— А с чего ты взял, что в этот раз без войны обойдется?

Сурок аж поперхнулся.

— Ты что, друг, ошалел? — выдохнул он, едва откашлявшись. — С кем нам воевать-то?

Рыска с Жаром, затаив дыхание, подслушивали у приоткрытой двери; Фесся уже один раз об них споткнулась и шепотом обругала.

— Да все с ней, с Саврией! У них-то нынче тоже неурожай. Народ голодный, злой, а мирный договор как раз этой зимой истекает.

— Продлят! Что они, дураки — в год Крысы воевать? А обозы как снаряжать? Корой да шишками? — все больше распалялся и багровел хуторчанин. — И на кой мы им сдались, такие же нищие? Победят — еще и нас кормить придется!

— Тю, кормить… Вырежут под корень — и вся недолга! — Голова выразительно чиркнул ладонью по горлу.

— Тьфу на тебя! — Сурок решительно переставил кувшин на свою сторону стола. — Кажись, хватит тебе подливать, несешь уже абы что.

Угроза была куда страшней какой-то там войны, и голова мигом перевел разговор на вдовицу Митрону, к которой, кажись, кто-то в последнее время шастает, ишь расцвела…

Рыска же сидела, еле дыша и судорожно стискивая руку друга. Савряне представлялись девочке чудищами страшнее сказочных жабоптиц — тех хоть убить можно или вообще в тсаревичей переколдовать. А с саврянским нашествием вся тсарская рать ничего поделать не смогла, до самой столицы дошли, гады. Еле их отбросить сумели и обратно в логово загнать. Теперь вот перемирие, но до сих пор мало кто может глянуть в Рыскины глаза и не вздрогнуть.

Так Рыска и выросла с уверенностью, что есть люди, а есть савряне. Хотя однажды видела саврянскую семью, проезжавшую через веску на ярмарку: отец, мать и двое детей. Они с любопытством осматривались по сторонам, смеялись, разговаривали, будто у себя дома. Напились из колодца, к венцу которого, по рассказам стариков, в войну прибили копьем тогдашнего голову, и он умирал на нем несколько лучин. Вон щербина в бревне до сих пор видна… Чуждые острые черты лица, желтые глаза, непонятная речь с гортанным акцентом, бесцветные, непотребно длинные волосы — такие, говорят, отрастают у покойников в гробах. Брр, какие уроды! Мужчина заметил Рыску, нахмурился и что-то сказал жене. Саврянка тоже уставилась на девочку, и та, не выдержав, задала стрекача. Как лавочник может продавать им пироги с черникой? Зачем баба Шула указала им дорогу до города, а не в топь? Почему тсарь вообще пускает их на ринтарскую землю?!

На выезде из вески мальчишки закидали телегу паданками, и Рыска единственный раз в жизни присоединилась к свистящей и улюлюкающей своре. Потом, конечно, всем от родителей влетело, но как-то неубедительно.

А если савряне заявятся сюда не гостями, а врагами…

— Ну пойдем же! — Жар дернул Рыску за рукав — похоже, не в первый раз.

— Куда? — опомнилась девочка.

— Со стога кататься!