— Кто это там шумит во дворе?

— И ты еще спрашиваешь? — прорычал горный король страшным голосом, при этом земля содрогнулась, а домик закачался. — Отворяй горному королю! У тебя тут прячется щенок, который осмелился спорить со мной! Отдай мне его! Я его вмиг проглочу!

— Прошу прощения, ваше величество, вам придется немного подождать, — вежливо отвечал учитель. — Я должен надеть свой выходной костюм и повязать галстук, чтобы достойно встретить высокого гостя.

— Да уж ладно! — прогремел горный король. — Надевай! Да смотри, поторапливайся, а не то и тебя проглочу, хоть ты и без галстука!

— Как можно, ваше величество! — воскликнул учитель. — Я непременно должен повязать галстук!

Потом он поманил Сампо-Лопаренка к себе и тихо спросил:

— Ты откуда, малыш? Я никогда раньше не видел тебя в школе.

— А я никогда раньше и не бывал в школе, — ответил Лопа-ренок. — Я живу на берегу речки Тено-йоки.

— Как же ты попал сюда? — удивился учитель.

— Видите ли, я побывал на вершине Растекайсе, — сказал Сампо-Лопаренок, — и мы с Хийси поспорили. Он сказал, что солнце никогда больше не взойдет, а я сказал, что оно взойдет обязательно! И оказался прав. Но все равно горный король хочет меня съесть.

— Это, конечно, несправедливо, — сказал учитель. — А как тебя зовут?

— Мать зовет меня Лопаренком, но отец…

В это время стены домика опять затряслись.

— Ну, скоро ты там? — рявкнул горный король.

— Сейчас, сейчас, ваше величество! — ответил учитель. А сам шагнул к печке, которая почти погасла, и подбросил в нее несколько поленьев. Пламя мигом вспыхнуло, и жаркий огонь загудел в трубе.

— Эй, там! — бешено заревел горный король Хийси. — Советую поторопиться, а не то я сейчас растопчу твой никчемный дом!

Он уже занес каменную ногу над крышей, но тут же отдернул, потому что из трубы полетели искры и великан так обжег себе пятку, что едва не взвыл от боли.

Тут дверь отворилась и на крыльцо вышел учитель. На шее у него красовался самый лучший — красный в белую горошину — галстук, а в руках горела яркая лампа. Он поднял лампу повыше и почтительно проговорил:

— Прошу простить меня, ваше величество, что я заставил вас ждать…

Но горный король не дал ему закончить речь.

— Да как ты смеешь светить мне в глаза — мне, королю вечного мрака! — закричал великан, жмурясь, тряся головой и мало-помалу отступая. — Где тот мальчишка, что набрался нахальства со мной спорить? Его зовут Сампо.

— Сампо? — удивился учитель. — Простите, ваше величество, но такого мальчика здесь нет. Если хотите, можете сами взглянуть. — И он поднял лампу еще выше.

— Что? Ты, кажется, тоже вздумал прекословить! — загремел горный король.

И протянул свою страшную ручищу, чтобы схватить учителя. Однако он очень боялся лампы и не решался открыть глаза. Поэтому учителю ничего не стоило увернуться от великана.

Тут уж Хийси разбушевался не на шутку. Он топал ногами, тряс шубой, размахивал руками и в конце концов разразился такой метелью, что весь домик в один миг был занесен сугробами до самой крыши. Только кончик трубы еще выглядывал из них, но скоро и он пропал…

Когда горный король решился приоткрыть глаза, его окружали только мрак, холод, снег и лед.

— Попробуйте-ка теперь поспорить со мной! — прокричал горный король и, прихрамывая, зашагал обратно на Растекайсе. С тех пор никто никогда не встречал Хийси. Видно, он больше не решается спускаться со своей вершины.

А наутро взошло солнце, снег растаял, и маленький домик учителя снова стоял как ни в чем не бывало. Сампо-Лопаренок поблагодарил своего спасителя и стал собираться в путь.

Учитель дал ему свои сани, Лопаренок запряг в них Золоторогого Оленя, и они помчались к берегам реки Тено-йоки — туда, где стоял его родной чум.

Отец и мать уже и надежду потеряли увидеть своего сынишку живым. Давным-давно вернулся домой из тундры маленький олень, волоча за собой пустые опрокинутые санки. Как же тут было не поверить, что на Сампо-Лопаренка напали волки!

— Вот, отец, — твердила старая лопарка, утирая слезы, — хоть и звал ты нашего малыша Сампо, а не принесло ему это счастья…

— Это ты отпугнула от мальчика счастье, — возражал старый лопарь, тяжело вздыхая. — Не называла бы ты его другим именем, и не случилось бы с ним беды…

Ох, и обрадовались же они, когда Сампо-Лопаренок, живой и невредимый, подкатил к чуму, да еще и с Золоторогим Оленем, запряженным в сани!

— Видишь, жена, — говорил старый лопарь, — не зря все-таки назвал я нашего сына Сампо. Он ведь у нас и вправду удачлив!

— Ну а я-то что говорю! — соглашалась лопарка. — Только, по-моему, и Лопаренок совсем неплохое имя. Да что там имя! Был бы хорошим человеком, так счастье само его найдет!

И она по-прежнему называла сына Лопаренком, а отец звал его Сампо.

С тех пор они снова зажили вместе, и Золоторогий Олень тоже остался с ними. Правда, Сампо-Лопаренок кормил его простым овсом из деревянных яслей, но Золоторогому Оленю пришлось по вкусу и такое угощение.

Звездоглазка

скрился снег, трепетало высоко в небе северное сияние, перемигивались звезды.

Был вечер в канун Рождества. Далеко в горах лопарь торопил своего оленя, то и дело оглядываясь назад, где в других лапландских санях, запряженных другим оленем, ехала его жена. Лопарка держала на коленях маленького ребенка, а держать младенца, завернутого для тепла в толстую оленью шкуру, и одновременно править оленем ей было несподручно. Но ведь все дело в том, что один олень не может везти двоих.

Когда лопари миновали перевал и начали спускаться в долину, в стороне от тропы внезапно появились волки. Это была большая стая, какие нередко встречаются в Лапландии, — сорок или даже пятьдесят хищников. Завывая и визжа от голода и холода, они тут же пустились вдогонку за лопарем и его женой.

Почуяв волков, олени в обеих упряжках ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани то подбрасывало вверх, то заносило в стороны, а снежная пыль взлетала чуть не до самых звезд. Но лопарю и лопарке было не впервой попадать в такие переделки, они крепко держались за сани, хотя ничего не видели и не слышали вокруг — только ветер свистел в ушах. И в этой суматохе случилась беда — лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и пыталась остановить сани, — олень знал, что волки совсем рядом, и только прял ушами и мчался все быстрее и быстрее. А вскоре и олени, и сани с седоками оказались очень далеко от того места.

Младенец лежал в снегу, закутанный в оленью шкуру, и глядел на звезды. В следующую минуту волки оказались рядом, а он не мог даже пошевелиться — только молча смотрел на тощих серых бродяг. Но в невинных глазах этого существа таилась удивительная сила — настолько могущественная, что голодные хищники попятились и не посмели его тронуть. Они постояли еще немного, глядя на ребенка, и шерсть у них на загривках встала дыбом от изумления, а потом снова помчались по оленьему следу, продолжая охоту.

Человеческое дитя осталось в полном одиночестве в бескрайней ледяной глуши. Оно по-прежнему смотрело на звезды, а звезды смотрели на него; и эти огромные, прекрасные и невообразимо далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным существом, лежавшим среди снегов: они так долго вглядывались в него, что звездный свет застыл в глазах у крохотной девочки.

Она непременно замерзла бы насмерть, но в это время по тропе, вьющейся среди снежной пустыни, ехал человек. Был это финн-переселенец, он возвращался из норвежского города Вадсе и вез соль и муку к празднику. Увидев младенца в сугробе на обочине, он удивился и взял его к себе в сани.

Домой финн приехал только под утро, когда в приходской церкви уже звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул жене.

— Вот тебе рождественский подарок, — сказал он, стряхивая иней с усов и бороды.

И тут же рассказал, как нашел младенца на тропе. Жена взяла малышку, развернула и сразу же дала ей теплого молока.

— Бог послал нам тебя, несчастное дитя, — сказала она. — Подумать только, что у тебя за взгляд — будто в самое сердце! А раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Сорса станет тебе отцом, я матерью, а ты будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили?

— Это вряд ли, — заметил Симон. — От стоянок лопарей далеко до церкви, вот они и дожидаются, пока не наберется сразу несколько ребятишек. Только тогда и везут малышей к пастору. А ведь сейчас, мать, как раз рождественская заутреня: самое время снести младенца в церковь да и окрестить.

Жена решила, что это разумная мысль. Вот так девочку-найденыша окрестили и нарекли ее именем Элисабет — в честь приемной матери.

Уже благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет сверкают, как звезды, и он добродушно пошутил:

— Тебя следовало бы назвать Звездоглазкой, а вовсе не Элисабет.

Жена Симона Сорсы подумала, что такое имя — совсем не христианское, и сказала об этом мужу. Но Симон был согласен с пастором и решил, что оба имени как нельзя лучше подходят девочке.

— Вот еще выдумал! — рассердилась жена. — Нечего давать ребенку языческие прозвища, ведь девчушка — лопарка, а лопари известные колдуны. Погляди-ка, у всех наших детей — у Симму, и у Пальте, и у Матте — глаза серые, а у нее — черные-черные, хоть и блестят. Уж если хочешь дать ей прозвище, зови лучше Черноглазкой.

Симон не стал огорчать жену и сделал вид, что обо всем забыл, но соседи слышали слова пастора, и с того дня стали называть девочку-найденыша Звездоглазкой.

Звездоглазка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные, упитанные и неуклюжие, а она — хрупкая и тоненькая. Как почти у всех лопарят, волосы у нее были темные, а характер спокойный, незлобивый и молчаливый. Четверо ребятишек жили дружно. Финн и его жена любили всех, не делая между ними различий, а родные отец и мать Звездоглазки, судя по всему, и не думали ее разыскивать.

Да и откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка уцелела? Они давным-давно решили, что их малое дитя досталось волкам.

Звездоглазке шел всего третий год, когда приемная мать стала замечать неладное. В глазах у ребенка была такая сила, против которой никто не мог устоять. Когда братья дразнили ее, она не спорила и не защищалась. Но стоило девочке взглянуть на них, как они сникали и становились готовы на все, лишь бы ей угодить. Черный кот, живший в доме, не смел посмотреть ей в глаза, а лохматый дворовый пес мигом переставал лаять и рычать, едва Звездоглазка бросала на него короткий взгляд. Названой матери порой казалось, что глаза девочки сверкают и в темноте, а однажды, когда в горах бушевала буря, Звездоглазка вышла на крыльцо, и спустя несколько минут ветер утих.

Как ни любила жена Симона Сорсы девочку, такие дела ей были не по душе.

— Перестань таращиться на меня, — раздраженно говорила она иной раз малышке. — Ты, должно быть, возомнила, что можешь видеть меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глаза — ей не хотелось огорчать свою добрую матушку, а та ласково поглаживала ее щечку и говорила:

— Не плачь, Элисабет-крошка, ведь ты совсем не виновата, что родилась лопаркой!

Однажды, когда Звездоглазке уже исполнилось три года, ее названая мать сидела за прялкой и думала о своем муже, который как раз был в отъезде. Ей вдруг вспомнилось, что лошадь у него недавно потеряла подкову с левой задней ноги. Звездоглазка тем временем сидела на скамье верхом, будто на лошади, и погоняла ее; а тут возьми и скажи своей скамье-лошадке:

— Матушка думает, что ты потеряла подкову с левой задней ноги!

Жена Симона Сорсы перестала прясть и с удивлением уставилась на девочку:

— А ты-то откуда знаешь?

— Я видела это.

Тут приемной матери стало не по себе. Однако она сделала вид, что ничего не заметила, но решила приглядеться к малышке повнимательнее.

А несколько дней спустя в их доме заночевал чужой человек, а наутро хозяйка хватилась — нет золотого кольца, лежавшего еще вечером на столе. В краже заподозрили, конечно, чужого, обыскали его, но ничего не нашли. Тут проснулась Звездоглазка, удивленно взглянула на гостя и сказала:

— А у него во рту кольцо!

Так оно и оказалось. Этого человека с позором прогнали, а хозяйка по-прежнему сделала вид, будто ничего не случилось.

Немного погодя Пальте заболел корью. Пришел пастор поглядеть, что с ним, — он слыл сведущим в искусстве врачевания. У матери в кладовке лежало два лосося, и она подумала про себя: «Которого из двух отдать пастору — маленького или большого? А, пожалуй, хватит с него и маленького».

Звездоглазка сидела в углу и нянчила на коленях щетку — она у нее понарошку была больным сынком. Потом она взялась за метлу — метла стала у нее пастором.

— Какого лосося дать тебе, маленького или большого? — вдруг спросила она метлу. — А, пожалуй, хватит с тебя и маленького…

Эти слова поразили в самое сердце названую мать Звездоглазки. Когда пастор ушел, она, не в силах сдержать гнев, сказала девочке:

— Вижу я, в голове у тебя одно колдовство, лопарка! Теперь больше не станешь пялить на меня свои ведьмовские глаза: жить будешь в подполе, выходить оттуда будешь раз в день к обеду, да еще с завязанными глазами. Нечего тебе таращиться на людей, пока не разучишься ворожить.

Жестоко поступила жена Симона Сорсы с малышкой, которая никому ничего худого не сделала, но она была женщина суеверная и твердо верила, что лопари умеют колдовать. Звездоглазку заперли в темный подпол, дали ей теплую одежду, еду и постель, чтобы девочка не голодала и не мерзла. Так что было у нее все, кроме свободы, материнской любви, да солнечного света.

Симон как раз уехал надолго, а Звездоглазка так и сидела в подполе. Ничего хорошего в этом не было, но она не скучала. В подполе нашлись старое бревно, разбитый кувшин, полено, колышек и бутылка без горлышка. Вот она и придумала, что бревно — это отец, кувшин — мать, а полено, колышек и бутылка — ее названые братья. Все они, кроме бревна, жили в пустой бочке.

И каждый из них занимался своим делом. Звездоглазка пела им песенки, а мыши и крысы внимательно слушали.

У жены финна-поселенца была соседка — звали ее Мурра. За день до Рождества сидели они вечерком вдвоем в горнице и толковали про колдовское искусство лопарей. Мать вязала варежки, Симму играл с медными монетками, Пальте толок битый кирпич, а Матте привязывал коту шнурок на лапу. И тут они услышали, как Звездоглазка в подполе напевает, баюкая полено:

Рукавички вяжет мать, радуются детки, Симму хочет посчитать звонкие монетки, Пальте крошит кирпичи, кот мурлычет на печи. Лунный свет в окошке — спи, усни, мой крошка.

— О чем это лопарская девчонка поет в подполе? — удивилась Мурра.

— Баюкает свои игрушки в бочке, — отвечала старшая Элисабет.

— Но ведь выходит, что она видит сквозь доски все, что мы тут делаем? Неужто, сидя в темном подполе, она знает, что небо чистое и светит луна?

— Ну, это вряд ли! — воскликнула Лису. — Просто наказание мне с этой девчонкой…