— Я знаю, что надо сделать, — сказала Мурра (а была она женщина хитрая и недобрая). — Завяжи ей глаза семью шерстяными платками и положи семь половиков на крышку подпола — вот она ничего и не разглядит.

Спустилась в подпол названая мать, завязала Звездоглазке глаза семью шерстяными платками, а после набросала семь половиков на крышку подпола. Вскоре стало совсем темно, загорелись звезды, и северное сияние затрепетало на вечернем небе двумя красно-розовыми дугами.

И снова из подпола донеслась песенка Звездоглазки:

Ни мороза, ни пурги, вечер тих и светел, И две красные дуги над горою светят. Звезды льют свой тихий свет, ярче звезд на свете нет. Звезды смотрят на меня — эти звезды мне родня.

— Нет, ты только послушай, — возмутилась Мурра, — она и сейчас видит северное сияние и звезды! Таких маленьких ведьм мне еще не доводилось встречать.

— Быть того не может, — воскликнула хозяйка, — сейчас я спущусь в погреб.

Она откинула семь половиков, спустилась вниз и убедилась, что на глазах у Звездоглазки по-прежнему семь шерстяных платков. Тогда названая мать спросила у девочки:

— Ты разве видишь звезды?

— Да, их сейчас так много, как никогда, — отвечала Звездоглазка. — И вокруг все так ясно и светло, скоро наступит праздник!

Хозяйка выбралась из подпола и рассказала обо всем Мурре. А та и говорит:

— Надо вырыть в подполе яму глубиной в четырнадцать локтей, положить в нее это чертово отродье и засыпать песком. Это уж точно поможет.

— Ну уж нет, — сказала хозяйка, — этого я делать не стану. Мне жаль малышку, да и муж мой огорчится, когда узнает, что я так поступила.

— Тогда отдай мне девчонку, я отвезу ее обратно в Лапландию.

— А ты не сделаешь ей ничего худого?

— Что ж такого я могу ей сделать? — отвечала Мурра. — Просто отвезу туда, где ее нашли.

Заручившись согласием названой матери, Мурра завернула девочку в старую оленью шкуру и повезла в горы. Там она положила Звездоглазку на снег и сразу же уехала.

«Я выполнила то, что обещала, — сказала она себе. — Раз девчонку нашли в сугробе, я и вернула ее в сугроб».

Второй раз в жизни Звездоглазка лежала в снегу, закутанная в оленью шкуру, и пристально смотрела на звезды. Как и три года назад, был канун Рождества, и тысячи далеких солнц, мерцавших на бархате неба, сжалились над невинной малышкой. Заглянув в ее сердце, они не нашли там ничего, кроме любви и доброты, и наделили Звездоглазку даром видеть еще зорче — дальше звезд и планет, проникая взглядом в самую глубь Вселенной.

И тогда глаза девочки засияли еще ярче. Ночь вокруг стояла тихая и ясная, полная торжественного безмолвия. Лишь северное сияние разбрасывало искры по небу, сплетаясь в радуги над головой Звездоглазки.

На следующее утро, когда ребятишки еще спали в горнице, Симон Сорса вернулся домой. Стряхнув иней с усов и бороды, он обнял жену и сразу же спросил про ребятишек. Жена рассказала, что Пальте болел корью, но уже выздоровел, что Симму и Матте здоровы и выглядят, как сдобные булочки.

— А как поживает Звездоглазка? — спросил Симон.

— Хорошо, — испуганно ответила жена, которую мучили угрызения совести.

— Мы должны о ней заботиться, — продолжал муж. — Знаешь, нынче ночью я уснул в санях, и привиделся мне сон, будто звезда упала ко мне на меховую полость и вдруг говорит: «Возьми меня с собой и береги хорошенько, я принесу счастье твоему дому». А как только я протянул руку, чтобы взять ее, звезда исчезла. Я проснулся и подумал: так вот почему нам так везло во всех делах с тех пор, как мы взяли в дом это чужое дитя. Вспомни, как раньше мучили нас болезни и бедность: то мороз погубит урожай, то медведь задерет корову, то волки вырежут овец. А нынче ниспослана нам сущая благодать за то, что мы пригрели невинное дите.

От этих слов у жены заныло сердце, но она так и не осмелилась сказать мужу правду. Тут проснулись сыновья, и отец обнял их, радуясь, что они такие крепенькие и сильные. Покачав их на коленях и повозившись с ними, он спросил:

— А где же наша Звездоглазка?

Симму ответил:

— Матушка заперла ее в подполе.

А Пальте добавил:

— Матушка повязала ей на глаза семь платков и бросила на крышку подпола семь половиков.

И Матте добавил:

— Матушка отдала ее Мурре, а Мурра увезла ее далеко в горы.

Услыхав это; муж побагровел от гнева, а жена побелела как полотно и сказала, пытаясь оправдаться:

— Но ведь она лопарское дитя, а все лопари — колдуны.

Муж ничего не ответил на это. Хоть и устал он с тяжелой дороги, но тут же отправился в конюшню и снова запряг лошадь в сани.

А затем подъехал к дому Мурры, силой заставил соседку сесть к нему в сани и велел показать то место, где она оставила девочку.

Они поднялись высоко в горы. Снег тут был такой глубокий, что пришлось оставить лошадь и дальше идти на лыжах по заваленному сугробами ущелью. Наконец Мурра отыскала сугроб, в котором оставила дитя, но в снегу виднелась лишь небольшая вмятина, а поодаль — лыжный след на снегу.

Звездоглазка исчезла, и сколько они ни искали ее — все напрасно.

В конце концов пришлось повернуть обратно. Симон шел впереди, а Мурра позади, и когда перед ними открылся заснеженный склон, Симон оттолкнулся и покатился вниз. Внезапно до него донесся отчаянный крик — он оглянулся на ходу и увидел, что стая лапландских волков напала на Мурру и рвет ее на части. Он бы и хотел помочь женщине, но склон был слишком крут, и пока Симон поднимался наверх, от Мурры ничего не осталось, кроме клочков одежды и лыж.

В глубокой печали финн-поселенец вернулся домой — как раз в тот час, когда колокола звонили к рождественской заутрене.

Жена его горько расплакалась. Но это не помогло: когда она пошла в хлев задать овцам корму, то обнаружила, что ночью там побывали волки и не оставили в живых ни одной овцы.

— И это только начало, — мрачно сказал хозяин жене. — Можешь каяться сколько угодно, но все равно не миновать нам расплаты за зло, которое мы натворили…

Никто так и не дознался, куда пропала Звездоглазка. Ведь рядом с тем сугробом, где ее оставила Мурра, был замечен лыжный след. Должно быть, какой-нибудь путник забрел в эту глушь, наткнулся на несчастного ребенка и взял его с собой. Надо надеяться, что так оно и было, да только никому не известно, кто был тот путник, в какие края он увез Звездоглазку, и где она обрела новую семью.

Наверное, там ей живется лучше, и счастье не обходит стороной тот дом, а сама она по-прежнему видит то, чего не видят все остальные.

Кнут-музыкант

ил на свете мальчик по имени Кнут. Отца и матери у него не было, поэтому жить ему приходилось у бабушки в бедной хижине на берегу моря. Берег назывался Жемчужным, хотя, если честно, никто никогда не находил здесь даже самой крохотной жемчужины.

Из одежды у Кнута была одна рубашка, одни штаны, одна куртка и одна шапка. Летом он бегал босиком — и это не так уж плохо. А на зиму у него были припасены шерстяные чулки и деревянные башмаки — а это уж совсем хорошо.

Кнут редко бывал сыт, но зато всегда был в отличном настроении. А ведь не так-то просто веселиться, когда от голода сосет под ложечкой!

Бабушка Кнута пряла шерсть, а Кнут носил продавать ее в усадьбу господина Петермана. На деньги, которые приносил Кнут, бабушка покупала ржаную муку, а из муки пекла лепешки. Если выручка оказывалась больше, чем обычно, на столе появлялось даже кислое молоко. Но гораздо чаще приходилось сидеть на одной картошке со своего огорода. Правда, и ее хватало ненадолго — весь огород был не больше бабушкиного одеяла. Много ли соберешь с такого клочка земли?

Однажды поутру Кнут сидел на своем Жемчужном берегу и перебирал желтоватые круглые камешки, очень похожие на вареные картофелинки, причем еще теплые. Правда, их нельзя было есть, и Кнут развлекался тем, что закидывал их подальше в воду.

И вдруг он заметил среди камней маленькую камышовую дудочку. Это была самая обыкновенная дудочка. У Кнута было таких с десяток, но и эта, конечно, не была лишней.

Кнут приложил дудочку к губам, легонько дунул, и она залилась так весело, что хоть в пляс пускайся. Дунул еще раз — и она затянула такой жалобный мотив, что хоть плачь. А в третий раз дудочка тихонько и ласково запела колыбельную, навевая сон.

Кнут снова и снова прикладывал дудочку к губам, но никаких других мелодий она, оказывается, не знала.

Спрятал он дудочку в карман, уселся на камень у воды и задумался. Дело в том, что в этот день Кнут был ужасно голоден. На завтрак у бабушки ничего не нашлось, да и на обед, похоже, будет то же самое блюдо.

«Эх, хорошо бы сейчас попасть на кухню господина Петермана!» — подумал Кнут, и ему даже почудился запах жареной салаки.

Чтобы не сидеть без дела, Кнут решил закинуть удочку, но и рыба сегодня, как назло, не клевала, — вчера на море был шторм.

После вчерашней бури море все еще не успокоилось: волны, словно стеклянные холмы, одна за другой набегали на берег и, облизав песок и гальку, снова откатывались назад. И вдруг одна волна — самая высокая — подкатилась к самым ногам Кнута, и в шорохе воды и песка ему почудились слова:

— Кнут, а Кнут! Не ты ли нашел дудочку морской царевны? Она волшебная и знает всего три песенки — веселую, грустную и сонную…

— Ну и дела! — сказал Кнут. — Значит, это волшебная дудочка? Да, это я нашел ее, но теперь-то уж точно не отдам. Ступай-ка своей дорогой, волна!

Волна что-то сердито и неразборчиво проворчала и отхлынула от берега.

А Кнут достал дудочку из кармана и принялся разглядывать ее со всех сторон.

— Выходит, ты умеешь колдовать? А ну-ка наколдуй, чтобы рыба подошла поближе к берегу!

Кнут дунул в дудочку, и она протяжно запела сонную мелодию.

И вдруг — не прошло и минуты — у самого берега всплыл морской окунь, за ним другой, за другим — третий. А потом пошли лососи, сиги, треска, селедка, салака, корюшка и прочая шустрая мелочь, какая только водится в море. Вся эта рыба, охваченная крепким сном, лежала на боку и тихонько покачивалась на волнах. И столько ее было, что хоть лопатой греби!

«Ого-го! Сегодня у меня неплохой улов!» — подумал Кнут и помчался домой за корзиной.

Но когда он вернулся, к берегу уже и пробиться было нельзя. Дикие утки, гуси, лебеди и прочие незваные гости слетелись со всех сторон, почуяв добычу, и с жадностью пожирали беспомощную рыбу. Самыми ненасытными и самыми горластыми были, конечно же, чайки.

— Хватай! Хватай! — наперебой орали они.

И вдруг прямо в гущу этого галдящего птичьего базара врезался морской орел. Он выхватил из воды самого крупного лосося и понес его прочь.

Кнут едва не расплакался от досады.

— Вот я вам сейчас задам, воришки несчастные! — закричал он и, набрав полную пригоршню камней, стал швырять в птиц. Да так метко, что одним подбил крыло, другим зашиб лапу. Но и это не помогло — птицы все равно не разлетались.

Кто знает, чем бы это кончилось, но вдруг со стороны залива грянул выстрел, потом еще один и еще. После каждого выстрела птицы замертво падали в воду и так же, как рыбы, покачивались на волнах.

Скоро почти все птицы были перебиты, а те немногие, которым удалось уцелеть, с отчаянными криками разлетелись в разные стороны. А тем временем из-за мыса показалась лодка с тремя охотниками. Это были господин Петерман и его приятели. Такой охоты у них еще никогда не случалось!

— А, это ты, Кнут! — крикнул господин Петерман. — Как это тебе удалось приманить сюда столько птицы?

— Да я вовсе и не приманивал, — простодушно сказал Кнут. — Я играл на своей дудочке рыбам, а птицы, видно, тоже захотели послушать!

— Видно, ты очень искусный музыкант, — рассмеялся господин Петерман. — С этого дня я так и буду называть тебя: Кнут-музыкант.

— Что ж, я не против, — сказал Кнут.

Да и с чего бы он стал спорить? Ведь Кнут-музыкант звучит ничуть не хуже, чем, например, Кнут Андерсон, или Кнут Седер-лунд, или Кнут Маттсон.

— Послушай, Кнут-музыкант, — спросил господин Петерман, подбирая из воды подстреленных птиц, — что это с тобой случилось? Ты стал такой тощий — ну прямо как жердь.

— А на что же мне быть похожим, если обедать приходится вприглядку? — весело отвечал Кнут.

— Да уж, — согласился господин Петерман. — Но сегодня я приглашаю тебя на обед. Если бы не ты, ни за что бы нам не настрелять столько дичи. Только приходи не раньше четырех, а то птицу не успеют зажарить. Да смотри, не опаздывай — не очень-то люблю я ждать.

— Спасибо, — вежливо сказал Кнут, — я буду ровно в четыре.

А про себя подумал: «Тому, кто ничего не ел со вчерашнего дня, не так-то легко ждать до четырех часов».

Наконец лодка, нагруженная дичью, отвалила от берега, а Кнут с пустыми руками пошел домой.

— Ну что, Кнут, много ли рыбы наловил? — спросила бабушка.

— Наловить-то я не наловил, а видел много. Но рыбу съели птицы, а птиц перестрелял господин Петерман.

— Плохи наши дела! — сказала бабушка. — Сегодня на обед у меня только четыре картофелины, две салаки и половина ломтя хлеба.

— Съешьте все это сами, бабушка, — сказал Кнут. — Я сегодня дома не обедаю. Господин Петерман пригласил меня отобедать у него, и если получится — принесу вам в кармане кусочек сыру.

— Смотри, только не ходи через Киикальский лес, — предупредила бабушка. — Там живут эльфы. А рядом находятся владения горного короля, снежного короля и королевы лесов. Лучше ступай берегом.

— Берегом уж очень далеко, бабушка, а я со вчерашнего дня ничего не ел.