Чиста пацанская сказка - 2

— Неважно. — извинительно улыбаясь, перебил вампир напряженным, едва ли не срывающимся голосом. — Скорее, господин Бугульма, негоже надолго его отворять — кто знает, что сейчас глядит оттуда на нас.

Марат довольно осклабился внутри — не всякий может похвастать, что видел вампира, да еще и явно бздящего. Достал акинавский кинжал, прикоснулся полуобнаженным лезвием ко лбу, и легонько провел жалом по подушечке левого мизинца, уронив выступившую каплю в каньдан.

— Тот, кто оставил это, обещает хранить доверенное и служить честно.

Настала очередь второй договаривающейся стороны, и Марат с интересом уставился на контрагента — у вампиров нет своей крови, чем же они отвечают каньдану? Вампир вытянул палец, и от него сама отделилась небольшая часть, неуловимо превратившаяся в маленького паучка. Паучок тут же вскарабкался на породивший его палец и замер, не пытаясь скрыться, пока вампир стряхивал его в поставец.

— Тот, кто оставил это, обещает хранить доверенное и честно вознаградить за службу.

Закончив, хозяин с нескрываемым облегчением захлопнул поставец и вернул его в конторку.

— Ну вот и все… — с видимым облегчением выдохнул вампир. — Вас, я вижу, лицезрение Глаза Шиввы оставляет равнодушным? Простите за нескромность — что это, гоподин Бугульма? Природное свойство, либо все же… привычка?

Марат тормознул, подбирая подходящий ответ, но вампир, похоже, истолковал паузу как данное в качестве ответа молчание, и сболтнул лишнего:

— А я-то, как трехсотлетний мальчишка, не счел нужным лишний раз проверить… Вы знаете, когда мне сообщили о татуировке на Вашей спине, опознанной свидетелем Вашего купания как знак Копья из тонка Мяо, я прикинул: тридцать-пятьдесят смертных лет как раз для Копья, и более не задумывался… Мне даже в голову не пришло, что эти Ваши водные процедуры с сончасом в рощице — по-восточному тонкое оповещение о прибытии. Вот почему Вы молодо выглядите — частенько заглядываете в Глаз Шиввы… Однако, прошу извинить, я немного разговорился от волнения — открываю Глаз впервые. — вампир, проявив завидно отработанную технику самообладания, собрался, снова став прежним неуловимо перетекающим хищником. — Господин Бугульма, прошу Вашего позволения перейти к сути нашего контракта…

Глава пятая, в которой наш герой появляется на Мусорскве, и сводит знакомство с одним авторитетным зыганом. Зыган ему делает братский подгон, и еще намекает там за всякие такие штучки, но герой тормозит

Человек в небогатом дорожном плаще не торгуясь заплатил за верхнее место в дилижансе и отбыл. Видимо, человек был стеснен в расходах — на постоялых дворах, где меняли лошадей, безразлично проходил мимо разложенных поселянами съестных припасов. А там было, было чем порадовать день-деньской трясущуюся по колдобинам утробу: Хубань совершенно заслужено слывет сытным краем, не хуже хлебного Шашкенда…

К вечеру равнина избавилась от последних напоминаний о близости Вонючих Гор, радуя взор путешественника яркой палитрой макушки лета. Пассажиры на верхней площадке менялись часто, и никто не успевал досадить человеку, мирно трясшемуся на краю последней лавки. Вторая ночевка пришлась на Грыстов, и если бы кому-нибудь пришло в голову понаблюдать за человеком, то версию его скаредности либо бедности пришлось бы отставить — человек ночевал в номере на одного, да перед отходом ко сну поужинал аж на ползолотого — постэффект от пользования каньданом ослабел, и снова захотелось жрать.

С каждым днем дороги пейзаж становился все более невзрачным, ухудшилась погода. Редкие деревеньки, вросшие в расплывающуюся под вечно моросящим дождем грязь, казалось, стыдились приближаться к проезжей дороге, чередуясь с жидкими, как волосы больной старухи, березовыми перелесками… Ну че, посмотрел? Блин, понимаю теперь, почему тут всю жизнь веселие — пити. Н-да. Поживи тут и не чокнись. Вот где буттизм самый реальный, не то что у нас в Похинхине… Орки на придорожных станциях выглядели классически — разорванная до пупа рубаха, прикольные тапочки из коры, да обосранные сзади шаровары из разбредающейся домоткани. Что в жопу пьяные — упомянем, пожалуй, для иностранцев; нам и так понятно. Человек грустно курил трубку, глядя на этот проплывающий мимо дзен под вечно серым небом, которое здесь даже небом не выглядело; если бы местному обитателю вздумалось поднять взгляд, к источнику вечно сыплющейся на темечко мороси, то ничего нового для себя он бы не обнаружил — тот же дождь, только вид снизу… М-да. Как там пел, в той жизни, этот, блеет который: «… нигде нет неба ниже, чем здесь; нигде нет неба ближе, чем здесь». Сюда б его.

Хоронеш. Дула. Вот уже Застава, у полосатой слеги через дорогу — столичного вида орки в целых мундирах; кони сытые, даже краснорожий исправник трезв, как стеклышко — ан не чувствуется близости огромного муравейника Мусорсквы, перекрестка ста дорог, столицы невообразимого пространства, выгрызенного предками нынешних квелых орков. Как говорят сами аборигены — «Сторона-тоска, голая доска, посередь — моска». Раньше от одного упоминанья об орочьей угрозе дрожали поджилки у любого, в союзниках этого страшного племени не числившегося, ныне же — э-эх, скисли орки без войны да воли.

Человек проводил взглядом тупо глазеющего на проносящийся дилижанс грязного орка, и вновь задумался о своих делах, вернее, о загадке, на которую наводило его задание… Ну на кой ляд сдались эльфам эти полуживые тени, пьяно бродящие по своей тощей земле, больше полугода утопающей по грудь в снегу? Сама земля — не смешите. Как база для разборок с набирающей состоятельность Сяйной — тоже бред, все равно что покупать дом, чтоб на полчаса выставить стрелка на крышу. Даже масляные ямы отбирать у орков бессмысленно — самому их разрабатывать выйдет втрое дороже, чем это насобачились делать орки…

Марат вспомнил, как его Веер, заинтересовавшись открывшимися после очередного оркского переворота возможностями, прихватил здоровенный шматок яшмы и быстренько чуханул в Юннань, соседнюю с Похинхиной область Сяйны. Они тогда оставили роскошную колесницу Веера Мяо на берегу, пересев на длинную речную джонку, и пару недель гребли вверх по Юанцяну, до Чусюна, где жил даос, дающий советы таким, как Веер Мяо. Будучи в то время одним из го-даней Веера, Марат всюду следовал за шефом, и сподобился увидеть процесс получения совета.

Выглядело это весьма странно — Веер, сойдя с коня, доставившего его немалую тушу на окраину холмистого Чусюна, смирно встал у калитки ветхой лачуги торговца стрелами. Проходил час за часом, даже го-дани устали переминаться с ноги на ногу, однако дородный Веер терпеливо чего-то ждал. Затем открыл калитку и вошел, оставив при себе лишь двух го-даней, одним из которых оказался Бу-Ху-Лим. Войдя, Веер безмолвно прошел на веранду халупы, где гонял чаи мелкий старикашка в замурзанном синем френче. Согнувшись, будто в храме, Мяо положил тяжеленную яшму возле его стула и составил старикашке компанию. Надувшись чаю, старик и Мяо вылезли из-за стола и пошли на задний двор, стрелять из лука. Постреляли с четверть часа, Веер снова рухнул перед стариком на колени, а поднявшись, свистнул го-даням — все, погнали, мол. Старик так ничего и не сказал, но тема оркского масла в конторе больше не подымалась.

Надо сказать, что «совет» оказался в тему — пацаны из Хон-Гонга и Вакао, не верившие во всю эту даосскую хренотень, здорово тогда попали с паями маслопромыслов. Накачав деньгами несколько оркских Воров, они сели ждать, когда же им начнет капать сало, но так и не дождались. Когда прошел срок, послали торпеду за доляхой — а этих Воров уже и след простыл, на масляном вопросе сидят другие. Парни скрипнули зубами, и набили баблом этих других — не начинать же работу в новой области с размотанных кишок. Новые тоже куда-то делись. Этих пацаны уже достали и скормили посетителям шашлычной на трассе Мусорсква — Ширкутск. Причем скормили тем, кто только что занял место решающих по маслу. Когда шашлычок был доеден, пацаны объяснили масляным начальникам, кого и почему они сегодня кушали. Но не помогло и это — загруженный лавандосом по самые борта, вопрос так и болтался в нерешенных, доведя несчастных Вееров до перманентной истерики. Мяо, глядя на коллег, только радостно хмыкал и посылал в Юннань стройматериалы для строительства второй очереди дацана.

… Да, в Орксии решать вопросы надо учиться с детства. — с невольной гордостью за тень бывшего Отечества подумал Марат. — Или таскать на ладошке Крыло открытого кредита. Интересно, сколько сейчас таких ходит в Орксии? Оглядевшись — попутчики уже спали, завернувшись в плащи, человек снял печатку с правой руки и поднес ее к лицу. На тыльной стороне кисти мерцал магический знак Резерва Свободы Эльфов — крылатая пирамида, вместо отрезанной верхушки имеющая таращащийся на тебя глаз. На фоне пирамиды неярко светилась единица — доступная тысяча, и едва угадывалась неразбуженная четверка.

… Скорей бы обналичиться и смыть эту срань. — скривился Марат, натягивая перчатку обратно. — Неровен час, засветишь где не надо, и…

Кучер впереди тпрукнул, и дилижанс снова встал. Пассажиры заворочались — че опять такое? Но впереди уже звякнуло серебро, свистнул кнут разъяренного поборами кучера: очередной кордон, на которые так богаты дороги под Мусорсквой, остался позади. В Мусорскву въехали незаметно. Тянувшиеся вдоль трассы деревеньки помалу перестали перемежаться помойками, кладбищами и постоялыми дворами, от дороги начали ответвляться улицы — и все чаще дилижанс замирал, ожидая, когда впереди рассосется бесконечное море подвод, пролеток и нередких здесь черных лаковых фаэтонов с синими магическими огнями на крышах.

Не дожидаясь синего от мусорских кафтанов Центра, Марат спрыгнул пораньше, у Каменной слободы, щедро обдав грязью замешкавшихся прохожих. Тут же подрядил ломовика, взявшегося везти гостя столицы в Замусоречье аж за целый алтын… Ни хрена себе цены в столице… — подпрыгивая на кочках, возмущался про себя привыкший к деревенской халяве седок. — Дар-р-рагая мая-я-я стали-и-ица! Майрик кунэм, Кызыл Гютферранабад…

Поселившись в убогой, но подходящей по основным характеристикам гостинице, Марат запасся газетой, фунтом исфаханского табака, о котором мечтал с самой Похинхины, и заперся в номере, приперев дверь комодом — не Хубань, трэба сечь по сторонам. Прихваченный горшочек местного пива встал под рукой — на истыканную прикроватную тумбочку. Всадив рядом кинжал, Марат с наслаждением стянул казаки, выкинул старые портянки и приготовил новые… Ух как щас залягу, на настоящей кровати, да с пивцом, да… В дверь постучали. Марат вскочил, выхватив блудню из столешни, и старяясь не шлепать босыми ногами, подбежал к двери:

— Че надо?

— Девочки любая раса, мальчики опять же, дурь лю…

— Не надо! — с облегчением гаркнул Марат, возвращаясь на кровать. — Блин, совсем отвык от цивилизации…

Только лег — эх, надо было портянки-то за дверь! Или хоть в газету завернуть… Однако газета была еще не читана, а вставать ломало; и Марат решил выкинуть портянки вместо ответа, когда опять придут шмаровозы. Долго ждать не пришлось.

«Обереги, Амулеты, Артефахты — крупным и мелким Оптом, работаим с Ригионами!» — срань, даже написать правильно не могут, тупые лабазники…

— Не надо шлюх! Не-на-до! — портянки не сработали.

«Несравненные по чудоспособности Ханьские Столбоуподобители! Эксклюзив! Количество ограничено!» — во ка-а-азлы, а?! Все реально работающее для стоячки — из Турфана, это ж любому дураку известно…

— Идите к… в… со своими…!

… О, еще перл. «Три оберега в одном, ощутите разницу! От инфляции, сглаза и импотенции! Вы этого достойны! Рассрочка, подарок, накопительные скидки!» Опа! Может, еще и от гравитации?! Не, во молодцы, а! Наглость города берет, вправду…

— Э, ты…. своими шлюхами! Еще раз…., и… вместо жопы, понял-нет?!

… Ага. Ну-ка, ну-ка… Кажется, есть… «Артефакты, Зашквар-Оннай, Тишинский рынок. Дорого. Со всенощной до ранней утрени, пришодшим без рекомендации не обижаца».

Удовлетворенно хмыкнув, Марат сложил газету и вздремнул — хоть и выспался в дороге на месяц вперед, но настоящая кровать, не подпрыгивающая через раз, так и манила придавить часок-другой.

Проснувшись от стука очередного шмаровоза, Марат распахнул дверь, рыкнул на дриснувшего по коридору сутенера-йоббита, и высвистал местного оборванца, промышляющего тасканьем багажа. Орчишка убежал, ворочая за щекой мелкую монетку, и через несколько минут номер посетил коридорный, а затем уже важный приказчик Брыфодий Горнеич в скрипучих сапогах, помогающий самому господину портье. Тот оставался минут десять, и вышел несколько переменившись в лице — радостен, однакож и несколько задумчив. Рефлекторно ощупывая жилетный карман, Горнеич прихватил давешнего орчишку и выскочил на улицу, выдернул из потока экипажей извозчика и покатил в сторону Шухаревки. Отсутствовал Брыфодий Горнеич недолго — часа два, много — с половиною, и, воротясь, приказал извозчику править к заднему двору гостиницы. Что он там делал и куда носил свертки хрусткой полосатой бумаги — история умалчивает.

К ужину в кабак при гостинице спустился ни дать-ни взять — Хетрофский делован из приличных. Черный казакин, черная рубаха, ладанка на корабельной толщины цепочке.

— … Во цепищща-то, слышь, как прям у зыганского атамана с Сенного рынка! Помнишь, Ахгртемка, как на Шлемазленницу-то под мостом мужики стенка на стенку бились? Вылитый он, правда? — шептались поварята, завидев нового постояльца.

— Эт мы с Брыфодий Горнеичем нынче куплять на извощщике ездили. — гордо обозначил свой статус орчишка-коридорный. — Еще б сапоги всмятку, но, кубыть, господин роста стесняются — оставили старые, востроносые на каблуке.

— Да, люди-то против нас ростом не вышли…

— А ну, столпились! — тряпка в умелых руках старшего полового хлестко прошлась по ушам орчишек. — Работать, сучьи дети! Ахгртемка, а ну бегом отнес меню господину!

Получив меню, Марат засомневался — жить здесь куда-ни-то, но вот жрать… Че-то уж больно часто мелькают «соленыя», «перченыя преизрядно», да «под маринадом Хранцузским»… Охотный Ряд недалеко; а про тамошние порядки попадалась книжка хепца какого-то, по фамилии Гилеровский ли, Гитлеровский, марового, короче. Да, точно, на Серовской пересылке, еще тогда всем баном ржали… Так что что благодарим покорно — «пирог с воловьими почками и сыром, марцыпаном тож» сами ашайте, нам бы че попроще, но чтоб с утра мычало. Оставив за спиной неотведанные «марцыпаны», Марат свистнул извозчика и приказал отвезти на Тишинку, по пути выспрашивая о наличии национальных кабаков поблизости. Оказалось, едва ли не на самой Тишинке — персидский гостиный двор, при нем чайная.

— До чего басурмане лепешки пекут духовиты… — мечтательно потянул носом орк. — Утром бывало мимо едешь, вроде и калача нарубишься, а вздохнешь и хучь опять за стол…

— Вот туда и правь. Казенная-то у тебя есть?

— Обижаете, барин… Шашнадцать алтын полштофа.

Рубанув палава почти хорезмского качества под буряцкий улун, сыто отдувающийся Марат в охотку прошел полверсты до рынка. Ряды давно были пусты, и единственными посетителями остались собаки, растаскивающие требуху из помойных ям, да ночующие под прилавками бомжи. Бросив одному из них грошик, Марат получил исчерпывающие сведения о дислокации местных сил правопорядка, их количестве, вооружении и текущих оперативных наработках. Оказалось, что в данный момент упомянутые силы имеют пить чай в обществе ночного сторожа рынка, во-о-он в той избе с рекламой сапожни по-над палисадом.

Через несколько минут Марат уже наливал по второй, называя сторожа Ыгорием, а околотошного — Мельпомяйненом; оказался чухонцем из Грызенфорса и большим знатоком синего дела. После третьей Марат решил собрать разбросанные «шашнадцать алтын» — над Мусорсквой понесся звон: все семь-сороков ударили ко всенощной. Наведя базар на нужную тему, Марат легко стал обладателем клочка сельдяной обертки с каракулями «старый памаги пацану» и радушного приглашения заходить.

Поджидавший в безопасном отдалении бомж не прогадал, вышедший из сторожки деловик охотно накатил ему еще грошик за сущую безделицу — проводить до расположенного в двух шагах дома старого зыганского колдуна Зашквара.

На стук в основательную калитку отворил молодой чернявый ракшас с массивной ченей в левом ухе и дикими блестящими глазами… Хе, ишь ты, Яшка-мститель, подрос… Поди, не один окрестный муж на тебя вилы точит…

— Что, рома, один у папы? — тесня зыгана брюхом, нагло осклабился Марат. — Посунься, раскорячился на всю дорогу…

Зыган недоуменно отступил, пропуская нахального посетителя, и Марат, избежавший долгих, если вот так сразу не приструнить, «к кому» да «от кого», прошел во двор.

— Веди, че припух-то? — обернулся Марат на случай, если Яшка вдруг опомнится и задурит, но тот, оказывается, запирал калитку.

— Щас, да… Жынеса карыхте джас?

— Нет, чавора, сам веди.

Ракшас пошел вперед, и Марат долго петлял за ним по полупустым комнатам кхэра, запинаясь о ковры… В натуре, у зыгана внутри больше чем снаружи… — припомнил Марат бабскую поговорку. — Или он для важности меня кругом провел, типа во какой дом большой. С них станется, с детства вбито: рандоль не вдуть — не пообедать…

Наконец ракшас оставил гостя перед очередной дверью и растворился в темной анфиладе пустых комнат. Марат неожиданно для себя тормознул — его вдруг обдало ледяным холодом, словно дверь перед ним распахнулась в Верхоянский январь, когда над тайгой стоит треск лопающихся винтом кедров и прихватывает глаза, если забываешь моргать. Контраст между теплом воздуха, ясно ощущавшимся кожей рук и студеным ветром, прохватывающим тело вызвал нешуточный страх, с немалым усилием подавленный Маратом… Че приссал-то, герой Шипки и Плевны?! Это он просто «смотрит» на тебя через дверь! Че, первый раз столкнулся, что ли!.. Только Марат собрался разозлиться на себя, как из-за двери раздался старческий, но пробирающий до потроха голос:

— Яв кемэ, чавора.

… Оба, теперь уже я чавора. Надо сказать, не возражаю. Круговращение жизни, епть — сёдни какер, завтра кнакер… — бодрился Марат, поняв, что нашел немного больше, чем искал… Теперь осталось унести добычу, и как-то провернуться, чтоб добыча не унесла меня… Марат потянул дверь и вошел в комнату. В кресле у стола сидел древний ракшас, старый как сама жизнь, с глазами чернее направленного тебе в лоб ствола. Больше свечке на углу стола осветить не удавалось… Блин, не стыдно и обосраться… — подумал Марат, вежливо кланяясь ракшасу. — Похоже, я пришел по адресу…

— Конту сан?

— Человек.

— Сырту кхарна?

— Марат Бугульма.

— Бешпаш мандэ, чавора.

Марат послушно сел на табуретку подле ракшаса.

— Конту сан, Марат Бугульма?

— Я же говорю, человек.

— Мэ анда шундём, чавора.

Марат, почувствовав, что сейчас не стоит вилять и краситься, честно ответил ракшасу:

— Здесь говорят, умер без смерти. Я сосед. Вернее, был соседом.

— Я слышал о таких, как ты. — ракшас внезапно перешел на эльфиш. — Вижу впервые. Ты из той же породы, что и Кул-Гу-Шаф, которому поклоняются эти идиоты. Давший им этот самый Ход, который они забыли, не успев понять. Хотя как можно понять правила Баро Кхэр, стоящего в другом мире… Что привело тебя ко мне, человек-сосед?

Марат изложил перечень необходимого ему и уточнил:

— Сегодня. Деньги у меня есть. И даже «рекомендация» — решил пошутить Марат, показывая ракшасу селедочный мандат Мельпомяйнена.

Оказалось, за свою не самую короткую жизнь ракшас не забыл о существовании юмора и улыбнулся:

— Да, это в корне меняет дело…

Улыбка слетела с лица ракшаса, и казалось, что улыбка эта была мимолетным наважденьем — настолько неуместно выглядела она на этой страшной маске. Ракшас замолчал, глядя сквозь темноту перед собой. Марату казалось, что время то ли остановилось, то ли понеслось с головокружительным ускорением. Сколько прошло за эту минуту — час, год, вся жизнь?

— Ты все получишь, чавора, и мне не нужны твои деньги.

— Почему, господин Зашквар?

— Дром Баро, человек-сосед. Знаешь, что это?

— Ну… «Дром» — дорога, «Баро» — большой. Так вы называете Путь, да? Колесо Жизни. Великую Реку. Да, кажется, я понял, господин Зашквар. Я знаю, что такое Дром Баро.

— Не говори мне «господин», человек-сосед. Да и никому не говори, ты же теперь знаешь, что такое Дром Баро. — снова на мгновение холодно улыбнулся ракшас. — Дром Баро привела меня в это кресло. Дром Баро привела тебя в эту дверь. И ты принес самые лучшие рекомендации, человек-сосед. Знаешь, какие? — ракшас опустил взгляд и упер его в Маратовы зрачки. Снова перешел на зыганский: — Жужы рат. Рувэскрэ ило.

Марат машинально перевел: «жужи рат» — «чистая кровь»; с «рувэскрэ ило» было похуже, «ило» — «сердце», но что такое это «рувэскрэ»… Однако вопроса не задал, решив спросить о значении слова того парнягу, который встречал.

Ракшас неуловимым движением поднялся и взял со стола узелок, протянув его Марату:

— Иди и сделай то, о чем договорился с Мертвыми, или то, что должен.

— Это разные вещи, Зашквар?

— Не знаю. Как ты пройдешь по Дром Баро отмеренные тебе шаги, не знает даже она. Иди, я устал сдерживать тебя, ты давишь.

— Я давлю?! — изумился Марат. — Это ты давишь на меня, Зашквар, так, что у меня едва по ляжкам не потекло, когда я стоял за дверью, да и сейчас я чувствую себя как после стакана спирта! И видишь ты меня насквозь — вон, и про вампира, и про мое поручение…

— Ничего я не вижу, человек! — хрипло засмеялся ракшас. — И едва отодвинул твою аджну-баха, когда ты подошел к дверям! Ты не слушаешь, когда тебе говорят — жужы рат, рувэскрэ ило! Ни один из известных мне Знающих не сможет «смотреть» тебя, человек… Туте ракшазэ якха.

— А как же ты узнал…

— Ничего я не узнал. Я лишь знал, что ты придешь, я узнал это еще до того, как первая изба встала на этом холме, вот так, человек… А про Мертвых и твой с ними договор — не о чем говорить. Я живу очень давно, ты не сможешь себе даже представить, сколько. Много имен назад меня называли и Годявир Шэро, и понять про тебя было совсем нетрудно: недавно в той стороне кто-то открывал и кормил кровью проклятую Шылалы Балвал, которой ты воняешь до сих пор. Достроить остальное — пустяки… Иди же.

— Прощай, Зашквар. Прими мою благодарность и уважение.

— Прощай, человек.

Глава шестая, в которой герой сперва бездельничает, шляется по городу, прикидывается Промокашкой и пристает к мальчикам, а потом наконец-то перестает околачивать и работает

Вымотанный получасовой беседой со старым ракшасом, Марат продрых до ранней обедни; да и встав, не сразу проснулся — пока не сошел вниз и не выпил криво сваренного, как заведено на Мусорскве, кофе. В кабаке было самое глухое время: ранний народ уже съел пироги да каши и свалил обтяпывать свои командировочные делишки, до обеда — как до Сяйны раком. Преодолев осторожность, Марат подозвал полового и пообещав «ежли тухлятину учую, в багно по плечи», заказал солянку и заячью спинку. Заранее отмазавшись, что шеф-повара пока нет, половой убежал.

Марат достал из-за пазухи ракшасов узелок и развязал. Разложив содержавшиеся в нем предметы, проверил, медленно водя над ними ладонью. Да, все как просил — вот Волчья голова, и сильная какая, аж пальцы покусывает; Иудино семя — хорошая штука: когда беседуешь с козлом, намеревающимся тебя вложить, у него на щеке начинает засос светиться. Его же Зеркало, носишь под рубахой промеж лопаток — и со спины тебя не видать. Ну, не то, чтоб совсем, но отводит — главное войти, и самая натасканная охрана за тобой носиться не станет. Обычные соглядатайские феньки, но лучшего, Магрибского качества — из пальцев мумий… Ого, из ногтевых фаланг, надо же. Ногтевые сильнее прочих многократно; и тех-то не найти, дрянью все вокруг банчат. Да, надо сказать, зыган не пожопился… Интересно, че он там про мою аджну-баха болтал, правда-нет ли? Блин, ежели правда, то эти симпатичные штучки я сам поновлять смогу. Классно бы. Ладно, сначало дельце изладим…

Марат удовлетворенно собрал артефакты и спрятал узелок за пазухой. Грех с таким обеспечением не сработать, да… Все равно, что если бы для исполнения заказанного человечка ядреный гриб тебе бы заказчик подогнал.

Оставалась самая простая, она же самая сложная часть — выход и внедрение, с их предварительной информационной подготовкой. Свистнув полового, испуганно затрясшего башкой — типа скоро уже, вот-вот сготовят! и успокоив — не о том, типа, речь, Марат зарядил его за деловой газетой — нельзя лажануться в базаре за торговые штучки.

… Так, биржа, ага, чем банчим-то… Масло, масло, масло… Одно масло… И все масляные дома — гляди-ка, одни йоббиты да эльфы в правлениях. Ну, это везде так; чем там еще край славен? Немножко воинского припасу… Хотя как «немножко» — вона че, перешибают ляпоту-то эльфам, перешибают. Чревато это дело, как не боятся… Так, по мануфактуре один сяньский да османский ввоз — самим лень, видать. Оба-на! Половина жрачки из-за бугра! Хотя… — Марат вспомнил виденную по дороге картину — океан грязи без дорог. — Не больно-то и удивительно… Перешел к финансовому разделу… Ну-ну. Дело Хавроди живет и крепнет… Конечно, той, времен Смуты, беззастенчивой вакханалии азарта уже нет — разве что оставленные для антуражу мелкие фармазонщики,… вон, глико-ся: Дурекс, спред пять пипсов, плечо до Луны… Без проскальзывания, надо же… Однако развлекались на старинный оркский манер немногие менялы — основная масса игроков и денег старательно возводила трубу, собирающую с рынка всю пенку и улетавшую куда-то туда. Вот так, именно «туда» — никто не мог конкретнее определить то место, где пропитывает собой землю оркская пенка, а потому базарить об этих абстракциях немного в падлу. В цене конкретика — подвел к трубе, та вдохнула; пока летит — откусываешь. Много откусил — молодец, мало — лошина березовый; лох — это «дырка» по йоббитски, дырка ты, значит… Вообще, финансовое наречие — как блатная музыка, не поймешь, где одно началось, а другое кончилось.

Прервавшись для приема сготовившейся пищи, Марат забил исфаханского и продолжил, уже пытаясь очертить круг возможных клиентов. Наконец, неопределенно хмыкнув, достал акинавца и высек из газетного листа колонку набранных петитом объяв.