Чиста пацанская сказка - 2

— Эй, ряз-занския-я, счет давай! И ступай на улицу, извозчика смекни…

Седок попался хоть куда. Намотал изрядно, только по не очень хорошим местам — то шалман на Хырышавке, то мусарня в Брытееве, даже в известную всей Мусорскве нехорошую кофейню на Дверской заезжал. Один раз даже напугал — где-то в Шмарьинских переулках соскочил вдруг, да в проходняк! Но не успел извозчик толком расстроиться, как седок вернулся с каким-то маленьким узелком, сопровождаемый истошным визгом из подворотни. Влез, приказал в центр, где и расплатился не торгуясь.

На Шекельинке, в паре кварталов от Общака, с извозчика спрыгнул не больно характерный для этих чинных кварталов господин. Приземлившись с блатной присядочкой, господин радостно ухмыльнулся, словно вспомнив что-то хорошее, и тем же развинченым блатным переборчиком шуганул цокавшую по панели барышню. Барышня ойкнула и резво застучала по доскам панели, а господин гнусаво пропел:

Соба-ацка лаял-ла, На дядю фр-раера!

Вертляво обернувшись, проводил барышню утрированно сальным взглядом, дернулся было закинуть за плечо отсутствующий шарф, но не нашел его и отчего-то расхохотался.

Жизнерадостно улыбаясь, господин взошел на крыльцо огромного доходного дома, сдающегося под конторы мелким финансовым домам, окатив хищным взглядом куривших на крыльце юных напомаженых брюкеров. Брюкеры машинально втянули головы в плечи и посторонились. Едва за господином захлопнулась дверь, и головы непонятно чем напуганных йоббитов начали возвращаться в исходное, как из двери высунулся тот же человек, и с озорной улыбкой приветливо обратился к брюкерам:

— Господа йоббиты! Вам кто-нибудь сегодня говорил, что вы очень симпатичные молодые люди?!

Ошарашенные брюкеры переглянулись и растерянно молчали, впав в некое подобие транса.

— А у братвы в палатках дедушки сморщеные отдуваются… — еще шире улыбаясь, пробормотал под нос человек непонятную фразу, подмигнул и скрылся.

Дверь уже зверски солидного, но пока не слишком большого меняльного дома «Шнырер, Стырер и Крысевич» распахнулась от бесцеремонного… слава Кул-Тху, хоть не пинка! — раздраженно набрала стервозности секретарша, длинная крашеная нежить из Лапландии, Карелии или еще откуда-то с севера, приготовившись заземлить нахала. В еще вибрирующих дверях показался… нифигассе… человек! А ниче, симпампоша, еще б не хмурился. Только вот ворот расстегнут, почему без крыла?… В изумлении выпучив глаза, человек воззрился на лярву, делая совершенно ничем не прикрытую стойку. Порозовевшая нежить аж проглотила отрепетированную осадку «вас ждут?», и судорожно вспоминала свое последнее отражение.

— Девушка! Я не стану катать вату и заявляю вам прямо — наконец-то! Я нашел — это вы! Ваша истинно северная красота — такая неожиданность в этой вульгарной, торгашеской Мусорскве! Настаиваю на ужине, и немедленно! Собирайтесь! Я пока быстренько перетру со Шнырером. У себя он? Кстати, я угадал — вы Брунгильда! Да? И вы из Бергена! — восторженно проорал человек, подходя, присаживаясь на стол и нежно овладевая холодной лапкой лярвы.

— Да. — растеряно ответила Ыпстигнея из Блаблагого, краснея сверх предельного для нежити уровня. — Как вы догадались…

— Породу не спрячешь! Шнырер, спрашиваю, здесь? — на полпути к двери обернулся галантный господин.

— У. у с-себя.

Глава финансового дома Бэмцыон Мыцаакович Шнырер почти успел затянуть крыло на расхлябаном ввиду духоты воротничке. Заслышав в приемной необычно шумного посетителя, он решил, что снова явился пожарный, вымогать на опохмел души… Илахим, да когда ж их, наконец, урезонят, а?! О, он еще и к Ипсочке пристает! Нет, я ему сейчас выскажу… Однако вместо Ипсочки с докладом в дверь ввалился тип такой характерной наружности, что руки Бэмцыона Мыцааковича замерли на крыле, а завтрак, обдав холодом прямую кишку, нехорошо сгрудился у самого сфинктера. Бесстрастно мазнув мертвыми глазами по Шныреру, человек расслаблено прошел к столу, выдернул из-под стола для совещаний посетительское кресло и подсел прямо к хозяину кабинета. Удобно устроившись, человек неторопливо потянулся к замершему финансисту, и сильно шлепнул его по колену, изображая радостную улыбку при том же мертвящем взоре:

— Здорово, раф Шнырер! Да погоди давиться, в доме таки радость! Я ж приехал, гостинца тебе из глубины Шыбирских руд притаранил, э!

— К-к-акого г-гостинца?.. — выдавил Бэмцыон Мыцаакович, пытаясь куда-нибудь пристроить дрожащие руки.

— Да погоди, Быня, с гостинцами. Прям дите малое, гостинчика ему…

— А в-вы, извиняюсь,… в связи с чем? — решился наконец Бэмцыон Мыцаакович. Надо отдать ему должное — он был довольно смелым для йоббита.

— Обан-сон! — искренне удивился посетитель. — Вы че тут, дети мои, не помните, на чьем асфальте колоситесь? Вроде ненадолго я в Дом Родной подымался…

Бэмцыон Мыцаакович дураком никогда не был, и быстро смекнул про «на чьем асфальте». Ситуация, наконец, приобрела некое подобие плановой смены кровли… Похоже, мягкую кровлю вытесняет та, что пожестче… — решил Шнырер. — … Надо бы избежать пересмотра тарифов; может, даже и снизить. Эх, за что мусарне плачу — ни новостей, ни обстановки, ничего!..

— Я понимаю, наши текущие отношения с уважаемым Хрюном Брутеевским… подлежат пересмотру?

— Быня, ты не понимаешь, я не хочу твоих копеек. Хочешь платить мелким хулиганам — плати, Быня, это где-то даже практично. Стекла не перебьют.

Бэмцыон Мыцаакович похолодел — … Кажется, я попал глубже, чем хотел. Ой-вэй, если этому поцу Хрюн и впрямь мелкий хулиган — а он совершенно спокойно так его называет, зная, что я крышуюсь у этого кровожадного выродка… Ой-вэй, что с меня можно взять, кроме моих копеек… — и рефлекторно бросил взгляд на настольный портрет семьи, тут же перехваченный гостем. — Ой цорыс…

— Быня, давай поговорим о деньгах, а то ты совсем расстроился.

Человек сдернул перчатку и ткнул руку под нос Бэмцыону Мыцааковичу:

— Зюзьку бачишь?

Дождавшись утвердительного кивка Шнырера, человек продолжил:

— Быня, мне говорили уважаемые люди, что такие хитрые йоббиты, как ты, могут за банковский день делать из такой зюзьки две… и не надо майсыс, Быня. Если ты завтра сделаешь из этой зюзьки две, я дам тебе десять. Сто. Тысячу. Понимаешь меня, раф Шнырер?

— Общак? — несколько осмелев, поинтересовался Бэмцыон Мыцаакович. Надо сказать, что перспектива получения в управление даже сотни крыльев резко меняла статус его конторы.

— Общак, мобщак, Быня, что за глупости? — строго взглянул человек. — Клиент пришел, открыл счет. Кстати, о глупостях и гостинцах. Посмотри, теплые, нет? — перед Бэмцыоном Мыцааковичем мягко стукнулся о столешню газетный сверточек.

— Х… х… — заикал Шнырер, роняя на стол свежеотрезанные уши.

— Холодные? Эх, извини, остыли значит, пока до тебя добрался. Такие пробки, не поверишь. Значит, будем считать, что о глупостях мы поговорили, и ты все понял. Так?

— Да-а… — слабо прошуршал пересохшими губами Бэмцыон Мыцаакович.

— Тебя не зря считают подающим надежды поцем, Быня. Ну давай, скатывай, че сидишь-то.

Финансист торопливо схватил увесистую глазастую пирамидку за распростертые крылья, и поставил ее перед почетным клиентом. Проведя по передней грани руками, партнеры совершили трансакцию, ободравшую финансового гения на три процента за услуги платежной системы «Крылья Твоей Свободы». Горестно вздохнув при виде двух девяток и семерки на новом клиетском счету, Бэмцыон Мыцаакович проводил дорогого гостя мимо ошарашенной Ипсочки. На прощание новый клиент тяжко хлопнул своего финансового благодетеля по плечу, любуясь ярко горящей на левой щеке директора Иудиной меткой.

— Ипсочка, золотце, срочно мне экипаж, срочненько… — засуетился Бэмцыон Мыцаакович, едва дверь за гостем захлопнулась. — И налей мне уже коньяцку. Два, таки нет — три пальца, да…

Глава седьмая, в которой нашего героя закрывают одни гады. Они реально собираются его прессануть и всяко шугают. Но обламываются. До героя еще доходит, за че ему тер зыган. Во тормоз!

Пройдя мимо брюкера с умоляющими глазами, терпеливо дожидающегося на крыльце темпераментного незнакомца, сделавшего столь щедрые авансы, Марат свистнул извозчика и покатил по Шекельинке. Выудив из кармана подобие портсигара, Марат достал из него вторую половину Фараонова перста, первую же ныне имел под украшенным перхотью воротником господин Шнырер. Вложив активированный наушник в ухо, Марат пробурчал:

— Сука… В одиночку киряшь, да? А мне даже не предложил… — и скомандовал извозчику разворачиваться.

Экипаж Шнырера был проведен аж до самих Краменок, где по-прежнему взволнованный финансист робко поскребся в будку охраны у ворот нехилого поместья.

Марат оставил извозчика на проселке, велел ждать и прогулочным шагом углубился в окружающий поместье лес, предлагавший достойный выбор здоровенных лип, на голову превышающих средний уровень леса.

Шнырера от ворот повели аж двое охранников, и, насколько мог судить бывший го-дань Веера Мяо, вели на совесть — если бы Марату с напарником поручили конвоировать нинзю, они повели бы его именно так. Сдав клиента вышедшим из дома, привратники отправились обратно. Ни слова пока еще сказано не было — Фараонов перст транслировал лишь Шнырерово пыхтение. Из такой картины следовало два невеселых вывода. Первый: на охрану человека, пользующегося этим особняком, тратится куча лавандоса, достаточная для содержания четырехсот крайне избалованных баб. Второй: все эти деньги охрана отрабатывает до последней копейки.

В принципе, можно было слезать и отправляться дослушивать в пролетку, но Марат, на свою беду, залюбовался прохождением патруля по территории. К его оправданию, там было на что взглянуть — траектория, скорость, расстановка несли отпечаток руки великого мастера, настоящего го-даня, каким Марату хотелось… или уже не совсем? когда-нибудь стать.

Сюрприз, как ему и положено, подкрался незаметно. Уже прикидывая очередность спуска, Марат вдруг ощутил внезапный укол тревоги; затем, без какой-либо паузы, его тело словно овеяло еле заметной прохладой… Бля-я-яха-муха! Дурила картонная,…, баран!.. Нащупав Марата, прохлада быстро собралась в кулак и присосалась к Маратову солнечному сплетению, заставляя руки и ноги неметь. Поняв, что сейчас кулем полетит вниз, Марат наметил траекторию и зачем-то держался, сколько мог, с каким-то отрешенным любопытством наблюдая, как сначала руки перестают ощущать рельеф коры, а тело — одежду; толстая ветка липы становится стеклянно-гладкой, а затем и просто исчезает… Удар донесся, но так смазанно, что напомнил ощущение, когда давишь на скорости картонный стаканчик. Упав на бок, Марат понял, что все это время шла передача — Шнырер говорил и ему отвечали.

— … час его, я думаю, уже пакуют.

— Да вы что?! Вот так?

— А вы думали, господин Шнырер. Или вы считаете, что шыкель идет на всяких глупостей? Нет, господин Шнырер, шыкель таки идет на нужные всем йоббитам штукэс. Правда, многие хорошие люди узнают об этом, только когда имеют цорыс — вот, как вы, уважаемый господин Шнырер.

— Примет ли меня раф Пендель?

— Да, конечно, глубокоуважаемый господин Шнырер. В принципе, ваш вопрос уже исчерпан, но когда раф Пендель освободится, я таки провожу вас… Пройдемте пока ко мне, расскажете о мелких подробностях этих пысты холоймэс…

Марат с немалым изумлением выслушал версию мерзкого, двуличного, вероломного финансиста, с которым так мило договорился о взаимо, вза-и-мо, граждане судьи! взамовыгодном гешефте… И этот, помогальник ихнего Пенделя, от тоже сучонок, а! Во жопа, нет, вы гляньте, какая техничная задница — Быня, несчастный напуганный йоббит, принес свое горе раф Пенделю, а эта тварь нагло обманула бедного финансиста. Завернула, внушила ложные надежды — кто сказал, что Быня больше не увидит «этого хойского хулигана»?! Откуда ты это знаешь, э, как тебя там? Оба, как «что делать?», что это еще значит — «оставьте себе?» Да ты попал, йоббитского углового помогальник! Мои лавэ он тут дарит, да-а-арит такой, ишь, козлина! Странно, почему начальник охраны докладывает этому козлу? Начальник охраны, всегда и везде, докладывает только и исключи…

— Ты че его, не убил там?

— Убьешь эту срань! Я когда в армии еще, пересекались мы с человеками. Их эти в разведке обычно держали. Живучие, чуть хуже троллей, а хитрожопые — ужас…

— Ты из уха у него эту хреновину выковырни. Во, сюда давай, ага.

… Ойю-у-у-у-у… Как же я так нажраться-то… бли-и-ин… Не, да чтоб я, да чтоб еще раз… — тоскливо заскулил про себя Марат, попытался перевернуться — и вспомнил. — … Заметили?! Нет? Слава…

— Я вижу, вам полегчало, мой дорогой друг? — … О. Голос. Знакомый какой-то голос…

— … — вяло послал голоса Марат.

Ему до сведенных зубов захотелось пива — холодного, светлого, щекотного. Опять вспомнил, что не нажрался, и пива тут же расхотелось. Тем более, что мочевой пузырь довольно чувствительно резало — значит, прошло часов пять. Или семь. Под веревками, стягивающими кисти и лодыжки, болело уже привычно.

— Мы обсудим с вами пару вопросов, дорогой мой, но позже…

Голос помолчал, гундося с закрытым ртом что-то вроде «угу-гу, угу-гу», постучал пальцами по невидимой столешне, затем хмыкнул, видимо — приняв какое-то решение, и позвонил.

— Гырболайф, распорядись этого в яму, и переодеваться. Карету пусть подают.

— Слушаюсь, р…

Видимо, голос сделал знак, и Гырболайф тут же заткнулся, виновато сопя. Судя по рычащему произношению, Гырболайф был гоблином. Или очень здоровым орком. Но не троллем — им голосовой аппарат не позволяет так легко говорить на эльфише.

— Уточнить дозвольте, этого так и кидать, или развязывать?

Голос задумался и пришел к выводу:

— Пусть развяжут, мне он тут воняющий не нужен.

Марата качнуло, и понесло. Надежды на тупость конвоя не оправдались — в яму его помещали технично: сунули мордой вперед, придерживая за ноги.

— Руки подыми.

Сильная, наждачно-шершавая лапа быстро справилась с узлом, ее обладатель скомандовал напарнику развязывать ноги, а Марату поберечь башку. Едва путы на ногах были сдернуты, как держать перестали — и Марат вниз головой взошел на свою первую Орксийскую хату.

Плюхнувшись в довольно глубокую яму, Марат, собиравшийся какое-то время отдохнуть, дать рукам восстановиться, тут же вскочил — от пола густо несло. Сорвав с глаз повязку, принялся яростно счищать кое-где приставшую к новому казакину опоганенную землю. Приведя себя в сравнительный порядок, осмотрелся. Яма. Грамотная, не хуже, чем на фильтряках. Стенки подтесаны, не вылезешь, будь ты хоть троллем. Нашел сральник, и, обновив находку, продолжил осмотр. Нычеров в стенках ямы не было — видать, никто в этой яме надолго не задерживался. Та-ак, где сидушки, ага, вот. Мальца осыпались, ерунда, подновим. Никого рядом? Вроде нет. Подняв казака подошвой вверх, Марат зацепил ногтями одну из накладок на каблуке, и вытянул широкую гибкую швайку чуть короче ладони. Выбрав самую дальнюю от сральника сидушку, Марат подновил ее и присел на слой свежей земли.

Пришли за ним вечером — вернее, ночью; Марат уже расслабился и собрался на дальняк да вздремнуть, как наверху, за краем откоса, выросли две давешние гоблинские хари:

— Э, повязку одень.

— Э,…. задень. — безразлично срифмовал Марат.

Наверху задумались.

— А вот я щас тебе гриба чесучего кину.

— И к шефу меня в грибе поведешь, да? Хромай, дубачина.

Снова тайм-аут.

— Спустимся — пожалеешь.

— Что пожалею? Что бескрайних вкинули? Не, не пожалею, устал без ласки. Состригай капусту, и заваливай. Солидолу прихвати.

— ….! Сейчас охрану вызову, и…. побежишь!!!

Сторговались на том, что до дома пойдет без повязки, а в доме не будет кочевряжиться и спокойно даст ее надеть. Он ни на что не надеялся, и куражился чисто из принципа — раз уж спокойно сожрали, так хрен спокойно переварите.

— Что так долго?! Гырбалайф, в чем дело?

Марата втолкнули в комнату, проведя сперва по чисто хозяйственному уровню подвала: кислая капуста, затхлость, дрова многолетней сушки, бочечная плесень; а затем спустились и до нужного уровня: солдатская кожаная амуниция на входе, факельная смола, и, за скрипучей дверью, в нос Марата ударил крепкий запах тюрьмы — тоска, страх, ненависть, тухлый бздех от кислой капусты, моча, сырость, сгнивший арестантский пот. Ага, еще солома и мыши.

Марат часто пытался представить себе свою смерть, причем некоторые из представленных картинок заставляли его сердце сжиматься по-особому, со значением; и теперь, идя своими ногами в последний раз, он даже чувствовал себя обманутым… Интересно, а че мне не страшно-то? — легкомысленно думал Марат, раздраженно отдергиваясь от тыкающих порой в ребра мечей конвоя. — Даже наоборот, типа весело даже. Или это так истерика у меня проявляется? И я через полчаса буду плакать в голос и лизать сапоги палача? Тьфу, блин, какая патетика поперла: «сапоги палача», «лизать»… Да и хрен с ым. Доведут, что сапоги эти лизать начну, так доведут; судьба такой, значит. Дром Баро. Че это я вспомнил? Ладно. А пока не довели — буду им сукам дерзить до последнего. Хоть нервы попорчу…

В комнате двое, один — давешний голос, раф Голос будешь; чернила, нехороший желудочный запашок, колоньская вода — модный типа, да? Так, кто там еще; у, да ты, по ходу, коллега, товарищ второй — вообще не пахнет, сидит тихо, аджну-баха от него почти вампирская, едва заметишь.

… Оп-па! Аджну-баха? Эт че я, по-колдунски «смотреть», что ль, научился?.. — ошарашенно подумал Марат. — … Это че, типа, может и поживем еще?! А раньше-то че, а?! Че б не тогда, когда меня колдун какой-то сраный с дерева ронял?..

— Э, маленькая, ты полегче там! — прикрикнул Марат на вязавшего его к стулу Гырбалайфа, едва удержавшись, чтоб не схватить своей новой рукой его белесую жизненную силу, ощущавшуюся в полуметре за спиной.

… А ну втяни пальцы, колдун новорожденный! Ишь, только почуял, и сразу за теплое! Шифруйся, пока дают…

— А повязку-то, эй! Забыл, мал-л-ланец? Сымай давай, а то не «спрошу тебя как»!

— Гырбалайф, повязку оставь и свободен.

… раффи Голос подал голос… — неуклюже скаламбурил про себя Марат и приготовился слушать:

— Пугайте.

— И не подумаю. Это вам следует проявить инициативу, дорогой Марат. Мне, сами понимаете, достаточно просто-напросто забыть вас здесь — и неосмотрительно оставленная вами в Ковчеге капелька вскоре вас призовет. Никогда не случалось бывать там, где умирают мертвые?

— А тебе? Че порожняка метать, дядя. Может, там нормальным пацанам ежевечерне выкатывают ведро чифиря и двух педерастов? Никто не знает.