Мемориал

Ну что, попалась пташка? Что, гибелью подуло? А в крепости бойницы И топоры у плах… В простреленной фуражке Начальник караула — Бездонные глазницы, Погоны на костях.

Но когда я успел вернуться к себе? Почему я не помню обратного пути? И… и где я?.. Кто это — рядом?

Ф-фух, да что это я. Это же Светка. Она ещё не знает, что я только что убил отца…

Что за чушь! Это ведь только сон! Однако… Какой-то он слишком живой… Снова возникло это противное чувство, как будто кто-то осклизлыми холодными пальцами перебирает мои внутренности.

Будильник показывал без пяти семь. Невероятно, но я проснулся сам, проснулся раньше времени. Заболеваю, что ли?

Кое-как я встал и потащился под душ. Страх всё не отпускал. Кроме того, боковым зрением я различал на кистях рук кровавые пятна. Но стоило мне сфокусировать взгляд, как от них не оставалось и следа. Вонючий сон не хотел смываться с моего тела. ДА ШЕВЕЛИСЬ, СКОЛЬКО МОЖНО ЖДАТЬ!

Стоп… Где прозвучали эти слова? У меня в голове или… Или это произнесла моя тень?

Несколько минут я простоял в оцепенении, затем пересилил себя и отдёрнул занавеску. За ней никого не было. Тень послушно повторяла мои движения. Моя придирчивость по отношению к этому была феноменальна. Я отвернулся. Из черного провала зеркала на меня смотрело пепельно-серое лицо мертвеца. Чёрт, чёрт, чёрт! Мне необходимо успокоительное. Есть ли у нас валерианка? ДЕРЖАТЬСЯ РЯДОМ! Рядом, рядом радость и беда. Надо, надо твёрдый дать ответ. Солнечному миру… Как эта идиотская песня пришла мне в голову?

Неужели я схожу с ума?

Наверное, я схожу с ума.

Определённо, я схожу с ума.

Вне всякого сомнения, я…

Хватит!

Я вышел из ванной. Есть не хотелось, но я всё-таки решил позавтракать. Обычно по утрам я быстро готовлю себе яичницу. Выпустив два яйца на скворчащую сковородку, я разбил третье. В середине желтка плавал большой сгусток крови. Это сразу напомнило мне расхожее выражение: «убить в зародыше». Яичница полетела в унитаз.

Может, правда остаться дома? Высплюсь, наконец-таки… Я присел на стул и несколько раз зевнул. ЗДОРОВО Я НАПРАВИЛ СЛЕДСТВИЕ ПО ЛОЖНОМУ СЛЕДУ. Только нужно позвонить, предупредить Серёгу…

Минуточку. Игорёк, я не ослышался? Я правильно тебя понял? Какое это следствие ты направил по ложному следу?

Как я мог такое подумать? К чему относится эта бессмысленная мысль? Кстати, «бессмысленная мысль» — сочетаньице ещё почище, чем «убить в зародыше». Что можно сказать о человеке, которому в голову приходят бессмысленные мысли? Наверное, он сходит с ума. Определённо, он…

А может, эта мысль просто не моя? В таком случае, чья? Неизвестно чья, случайно забредшая мне в голову? Что можно сказать о человеке, которому?.. Наверное, он?..

Мне захотелось заорать, что есть мочи.

Словно в тумане, я оделся, собрал сумку и вышел на улицу, стараясь ни о чём не думать. На скамейке у подъезда сидела абсолютно белая кошка и старательно вылизывала шёрстку.

— Брысь, — сказал я ей. — Брысь, гадина!

Кошка взглянула на меня синими глазами, и в них сверкнула ненависть.

— Брысь… — ещё раз не очень уверенно промямлил я. Кошка выгнула спину дугой и перебежала дорогу по всем правилам дурных примет.

— Влип! — сказал кто-то у меня за спиной. Я затравленно обернулся.

Огромная, в половину стены дома тень тянула ко мне чёрные руки. На её голове красовалась широкополая шляпа, сидящая набекрень. Я опрометью кинулся прочь, но тут же ноги вырвались вперёд и взлетели, а мостовая с размаху ударила по затылку. Перед глазами завертелись фиолетовые круги. Я пнул ногой труп мачехи и стал складывать вещдоки в портфель. За ночь подморозило, и асфальт покрылся слоем неразличимого в темноте чёрного льда.

— Гады! — выкрикнул я, неизвестно кого имея в виду, и кое-как поднялся. Взяв в руки сумку, я убедился, что из неё капает. Разбилась колба в термосе, и горячий чай залил книгу Стивена Кинга. Откуда это дурацкое словечко — вещдоки? И почему мне снова вспомнилась сторожка? Кстати, эти отец и мачеха… Их-то я как мог увидеть во сне? В реальной жизни имелись наоборот, мать и отчим. Вне всякого сомнения, я схожу с ума. ЭТИМ БЫ ТЫ МНЕ ОЧЕНЬ ПОМОГ. Надо бы узнать, нет ли в городе анонимной психиатрической службы. А может, это всё просто усталость. Плюс впечатления от Кинга, Майринка… Ну, Игорёк, возьми себя в руки.

Но сделать это оказалось не так-то просто. Мрачные мысли, казалось, сами по себе носились вокруг, их гнетущий хоровод обволакивал меня какой-то ирреальной паутиной.

Дорогу на кладбище я запомнил плохо. В памяти остались только разговор с Серёгой, да эпизод в метро.

Серёгу я спросил:

— Что можно сказать о человеке, которому в голову приходят чужие мысли?

— А он знает, чьи они? — сразу определился он. И, получив отрицательный ответ, задумчиво проговорил:

— Если бы он это знал, тогда его можно было бы назвать ясновидящим. А если нет, то… Другого термина подобрать не могу. Тогда он — сумасшедший.

Странно, но эти рассуждения меня успокоили.

В метро я начал было читать книгу, но буквы сливались в серый налёт на страницах, к тому же с неё капал чай. Пришлось её спрятать. Не доезжая «Лесной», я почувствовал, что глаза просто слипаются. Из черноты тоннеля на меня взглянул незнакомец в чёрном плаще и шляпе, но мне было уже всё равно.

Я пнул ногой труп мачехи и принялся складывать вещдоки в портфель. Мелькнула мысль поджечь сторожку, но я тут же её отогнал. В самом деле, здесь гости бывали редко, и тела могли пролежать даже несколько дней, прежде чем их найдут. Пожар же, естественно, привлечёт внимание. Необходимо направить следствие по ложному следу. Ограбление! Конечно же, ограбление! Отец никогда не расставался с единственной вещью, напоминавшей о матери — стареньким ожерельем из крупного жемчуга. Ценность его была невелика — почти все жемчужины были не совсем правильной формы. Но убийца мог и не знать, что жемчуг ценится только идеально круглый…Откуда среди пролетариев взяться ценителю жемчуга!

Первым делом я перевернул отца и пошарил в его карманах. Верхняя часть пиджака почти насквозь пропиталась кровью. В этот момент ноги у меня подкосились, и я чуть не упал на колени. Вокруг испуганно зашипели. Поезд подъезжал к «Академической».

Мне стало совсем страшно и одиноко. Как тогда, на платформе. Переполненный вагон до умопомрачения казался похожим на братскую могилу. К счастью, меня из неё быстро вытолкали.

Может быть, напряжение над кладбищем создавали эти динамики? Они были расставлены вдоль всей главной аллеи, и из них беспрестанно неслась тихая печальная музыка. Там, где мы пилили, её слышно не было, даже когда двигатель молчал. Но она играла и, возможно, каким-то образом её воспринимало наше подсознание?

Мы внимательно оглядели берёзу и толстый тополь.

— Сначала спилим её, — резюмировал Фёдор. — Этот баобаб как раз на неё падать будет.

Костю же заинтересовало третье дерево, которое как раз пилить не было нужно — та берёзка, прячущаяся за тополем.

— Какая она кривая, — протянул он. — Здесь плохое место.

— Костик, брось ты мистику на Игорька нагонять, — крикнул ему Серый. — Он и так не в себе. Представляешь, ему в голову приходят чужие мысли!

Откуда он узнал, что я спрашивал, имея в виду себя? ПУСТЬ ТОЛЬКО ПОДОЙДЁТ ПОБЛИЖЕ, Я НАНЕСУ ЕМУ ВТОРОЙ УДАР.

— Жизнь наша наполнена мистикой и без того, — возразил ему Костя. — Мистики в мире так много, что мы к ней привыкли и не обращаем на неё внимания. И совсем немного нужно, чтобы снова научиться замечать её.

Вот уж в этом он, поистине, прав. Для этого нужно всего-навсего свихнуться, сбрендить, спятить. Мистика просто дождём лилась через съехавшую крышу в мой треснувший мозг…

Серёга завёл пилу и протянул её Фёдору. Но тот отмахнулся от неё как от бешеной собаки. По словам Фёдора, последние три дня он кушал исключительно водку, и поэтому несколько ослаб. ПУСТЬ ТОЛЬКО ОН ПОДОЙДЁТ. Но теоретическим советом поможет.

Подпил получился идеальный. «Долька апельсина» вылетела, лишь только Фёдор поддел её топором. А ещё через пару минут берёза с треском и грохотом повалилась в задуманном направлении.

Высоко-высоко над кладбищем летал ветер. Ему было скучно. Тяжёлые мокрые облака, которые он расшвыривал в стороны и сталкивал друг с другом, быстро надоели. Ветер сейчас просто парил, выискивая себе забаву…

Большая ветвь берёзы отломилась и зацепилась своим разветвлённым концом за крону баобаба. Толстый же её конец повис, раскачиваясь над землёй на высоте около трёх метров.

— Смотрите, — сказал я. — Упадёт кому-нибудь на голову.

— Не упадёт, — безапелляционно бросил Серёга.

Я поискал было поддержки у Кости, но он схватил пилу и с радостным воплем побежал распиливать поверженное дерево.

Ветка продолжала раскачиваться весьма угрожающе. Нет, она запросто может упасть. ОНА НЕПРЕМЕННО УПАДЁТ. Долго, что ли, сбить её…

Я подобрал с земли не очень тяжелую длинную палку и, подойдя к старому тополю, принялся тянуться ею к висящей ветке.

Под ногами у меня снова оказалась могила Алексея Иматова.

Ветер, наконец, увидел то, что искал и, лихо засвистев, ринулся вниз.

БАМ-МП…

Проклятый прожектор заржавел, и чтобы повернуть его, мне пришлось навалиться всем телом. Шарниры скрипнули, и яркий сноп света взметнулся в безбрежную синеву неба. Вдалеке послышался гул моторов…

Барабан… Откуда на кладбище барабан… Да это же моё сердце… Чёрт!

Я лежал на земле. Ко мне уже спешили Серёга и Костя с работающей пилой. Я поднялся и встряхнул головой. Макушка ныла и саднила. Злополучная ветка валялась рядом.

— Ты был прав, она упала, — рассмеялся Фёдор. — Цела головёшка-то?

Я улыбнулся ему через силу. И тут меня стошнило.

— Ты посиди пока, — посоветовал Сергей. — Подыши воздухом.

В воздухе пахло испражнениями и какой-то гнилью. ЭТОЙ НОЧЬЮ Я ДОДАВЛЮ ЭТОГО ЗМЕЁНЫША.

Боже!

О ком эта чужая мысль? Кто это — змеёныш?

Уж не я ли?

Несколько минут я молча стоял, разглядывая трясущиеся руки. В голове крутилась всё та же шарманка: «Наверное, я схожу с ума. Определённо, я схожу с ума. Вне всякого сомнения…»

Как это — «додавлю этого змеёныша»?

Спокойно, Игорёк. Главное — не оставаться наедине с мыслями, чьи бы они ни были. Для этого нужно действовать.

Я взял топор и принялся обрубать сучки.

Тем временем Костя подвергся резкой критике со стороны Фёдора и отдал пилу Серёге. Мне же попался толстый сучок, который к тому же было неудобно рубить. Костя стоял сбоку, и ему было в принципе не видно, как у меня получается. Тем не менее, он покровительственным и многозначительным тоном изрёк:

— Так ничего не выйдет. Надо не сверху долбить, а брать под углом…

Внутри меня что-то взорвалось. Да что ж, они меня тут совсем за придурка держат?

— ЗАТКНИСЬ, — огрызнулся я.

— Да ты же не как люди…

— УБЛЮДОК, — заорал я, разворачиваясь к нему лицом. — РАСКРОЙ СВОИ ВОНЮЧИЕ ЗЕНКИ, ИНАЧЕ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Занесённый вверх топор блеснул у меня в руке. Этот блеск я увидел как бы со стороны — отточенное лезвие напротив Кости, отшатывающегося в ужасе прочь. Предательская ветка попалась ему под ноги, и он завалился на спину, выпучив глаза.

— Проклятье! — сказал я, и отшвырнул топор в сторону.

Фёдор с Сергеем переглянулись, и Фёдор тихо присвистнул.

— Извините… — пробормотал я. — Костик, я… Мне… Мне что-то нехорошо…

Костя серьёзно посмотрел на меня:

— Я же говорил, здесь плохое место, — и улыбнулся.

ТЕПЕРЬ Я ЕГО ТОЧНО УНИЧТОЖУ.

Мне пришлось заняться самой муторной работой — оттаскиванием веток. Это, однако, отвлекало от тёмных раздумий.

Вскоре пришла очередь баобаба. Только сейчас я заметил, что весь низ ствола тоже покрывают молодые побеги. К этому времени свинцовая туча наползла на небо, и в воздухе закружились белые мухи. Темнота сгущалась с катастрофической быстротой. Тихая музыка из динамиков донеслась до наших ушей и вновь исчезла.

Эта туча плохо отзывалась на толчки ветра, и ветер рассвирепел и заметался в разные стороны в поисках уже не забавы. Теперь ему нужна была жертва.

Едва Серёга заводил шину вглубь ствола, как её заклинивало, а двигатель чихал и останавливался. Фёдор хитро прищуривался и говорил:

— Послушай, не заглохла?

В первый раз Серый даже наклонился ухом к пиле, что вызвало искренний смех у Фёдора и Кости.

Тополь сопротивлялся, как мог, но силы были неравны. Наконец, он дрогнул и сначала чуть накренился и замер. Затем что-то оглушительно треснуло внутри него, и он ринулся вниз.

Но не упал.

Ствол баобаба на высоте четырёх-пяти метров разделялся надвое, и правая часть также раздваивалась еще выше. Вот этой рогатиной он и наделся на ещё одну берёзу, стоявшую поодаль — живую, без зарубок. Она словно подставила плечо умирающему гиганту, изогнувшись при этом дугой, но не сломавшись. Её вершинка покачивалась почти параллельно земле. Тополь же внизу был спилен полностью и касался собственного пня лишь ребром среза.

— Эх, твою мать! — в сердцах выдохнул Фёдор.

— И что теперь? — мрачно спросил Сергей.

— Теперь? Теперь надо понемногу осаживать снизу. Спиливать по кусочку, и он будет опускаться. Работы не на один день.

Все молчали. Но возиться с этим деревом столько времени не хотелось.