Мемориал

Если бы это зависело от меня, — наконец сказал я, — то я СПИЛИЛ БЫ ЭТУ БЕРЁЗУ.

Ещё того не легче! Да ведь мне и подойти туда страшно! Наверное, я схожу… ЛУЧШЕ ТЕБЕ ЗАМОЛЧАТЬ.

Вконец озадаченный, я покорно замолчал.

— Не-ет, — протянул Сергей, глядя на огромный ствол, нависший над землёй.

— Правильно, — поддержал его Костя. — Потом костей не соберёшь…

— А может и впрямь?.. — пробормотал Фёдор.

— А-а, — махнул рукой Сергей. — Попробуем.

Он взял пилу, покрутился вокруг берёзы и заглушил мотор.

— Не получается, — сказал он. — Здесь никак не воткнуться, что бы срезать с этой стороны. Надо вставать как раз под баобабом.

— Боишься, что ли? — спросил Фёдор. — Ну, давай мне.

— Может, всё-таки не надо? — выдавил из себя Костя.

Фёдор завёл пилу.

Мы затаили дыхание.

Костя присел на корточки около самой берёзы.

— ОТОЙДИ, — сказал я ему. — ЕЩЁ ТЕБЯ ЗАДЕНЕТ…

Костя послушался, а я лишь тогда понял, что он сидел не просто так. Он смотрел на разрез. Он хотел предупредить Фёдора, как только щель начнёт расширяться. Я решил сам исправить свою ошибку и занял Костино место.

А из поднебесья уже пикировал злой кладбищенский ветер.

Разрез ещё и не шелохнулся, когда над головой что-то хрустнуло. Я взглянул наверх и увидел, что махина ствола шевельнулась.

— Убегай! — хотел я крикнуть Фёдору, но слова застряли в горле, и я лишь закашлялся.

Берёза сорвалась с места и прыгнула вперёд метра на три. Фёдор ласточкой нырнул под обваливающийся баобаб, и опередил его лишь на мгновение. Громадина рухнула буквально на волосок от его пятки, да, впрочем, и от меня. Сила удара была такова, что на соседних могилах подпрыгнули камни.

А вот про пилу Фёдор забыл. И пока он стремился унять свои дрожащие коленки, мы с грустью рассматривали то, что от неё осталось.

Восстановлению это не подлежало.

Эта пила стоила двадцать шесть тысяч, и чтобы их отработать, нам четверым придётся трудиться около месяца. ТЕБЕ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО ОДНОГО РАЗА, ЗМЕЁНЫШ. И раньше этого срока бросить работу на кладбище не удастся.

Так нам отомстил старый тополь.

Весь оставшийся день у меня ужасно болела голова. Мысли путались, чужие пугали меня своей неожиданностью и злобой, а свои разбегались, как крысы с тонущего корабля. Я нервничал и вздрагивал от малейшего шороха, так что даже Бабушка заметила, что я плохо выгляжу. Света предложила мне лечь поспать. Такая перспектива привела меня в ужас — мне до сих пор ещё мерещилась кровь на руках, а в ушах гремел дьявольский смех.

Сергей с Фёдором съездили в контору и рассказали о случившемся. Бензопилу нам дали другую, старую. Деньги, естественно, с нас вычтут. Фёдора перевели обратно на Смоленское, решив, что мы лучше справимся без него. Вопрос о трактористе, таким образом, оказался вновь открытым. На работу договорились выйти послезавтра. Ночь я провел в кресле с наушниками на голове. Я выбирал записи самые жёсткие, в стиле «грайнд-кор». Такая музыка совершенно подавляла мысли. Как свои, так и чужие.

Утром же я решил съездить в Институт проконсультироваться насчет диплома. Старая знакомая — белая кошка — проводила меня своим синим взглядом. Она сидела на этот раз под скамейкой и пожирала голубя. Из точёной маленькой пасти клочками падала красная пена.

Моего преподавателя не оказалось на месте. Пришлось ни с чем возвращаться домой. К несчастью, в эти поздние утренние часы в расписании электричек был перерыв, и мне пришлось ехать на метро.

В ожидании поезда я стоял и смотрел в оскаленную пасть тоннеля. Внезапно к горлу снова подкатила тошнота, по голове разлилась пульсирующая боль и хлынула сверху вниз стремительным водопадом. В животе начались спазмы. Ноги подкосились, и я стал медленно оседать на колени. Гула подъезжающего поезда я не услышал, лишь взглянул на него из последних сил. Машинист был в чёрном плаще, широкополая шляпа почти закрывала лицо. Я разглядел только его левый глаз, и был он абсолютно чёрен, и эта чернота выплеснулась из него мутным мрачным потоком и захлестнула меня с головой…

Их было трое — разводящий и двое часовых. Два желторотых бойца и старый хромой сержант. Что поделать, если все на фронте… От этих там не много проку, а кто-то же должен остаться в городе!

Если бы это зависело от меня, то я для внутренней службы отобрал бы самых надёжных людей, способных противостоять диверсиям. Но командование распорядилось по-другому.

Что ж, это лишь облегчало мою задачу.

Итак, их было трое, а у меня оставалось всего-навсего четырнадцать минут.

— Ускорьте шаг, сержант! — приказал я. Он не ответил, но по его свистящему дыханию чувствовалось, что быстрый темп отнюдь не доставляет ему удовольствия.

Отпущенное время сократилось почти вдвое, когда луч фонарика сержанта нащупал калитку во внешнем заборе из колючей проволоки. Лязгнул замок. Моя правая рука коснулась холодной рукоятки браунинга.

Часовой первого поста прогуливался где-то по периметру, образованному двумя рядами колючки. Тёмные силуэты ангаров высились за внутренним ограждением.

Часовой, ясно, услышал лязг замка и увидел пляшущий луч фонарика. Наверняка он сообразил, что так неосмотрительно может себя вести только проверяющий. Поэтому во властном окрике, раздавшемся из темноты, преобладало не столько напряжённое внимание, сколько самодовольство.

— Стой, кто идёт!

— Разводящий, — процедил сквозь зубы сержант. Он был очень зол — на меня, на погоду, на свою изувеченную в боях ногу. На педантичного часового, который (видит — свои!) позволяет себе поступать по Уставу — буква в букву.

— Осветить лицо!

— Вот дурак, — возмутился сержант. — Да я это, я! — Но распоряжение юнца выполнил.

— Разводящий ко мне, остальные на месте!

«Остальные» всё же не остались у входа, а медленно приближались вслед за сержантом к часовому. Но он, совсем ещё мальчишка, не замечал этого, увлёкшись докладом. «За время несения службы происшествий не случилось…»

Сержант выключил фонарик. Я совершенно бесшумно скользнул в сторону. Два неясных силуэта маячили впереди и справа.

— Проверяющий капитан Кряжко, — сержант махнул рукой туда, где только что был я.

Наверное, он прищурился, вглядываясь во мрак. Впрочем, не знаю. Не видел.

— ПАФФ! — почти бесшумно вылетела пуля из браунинга. Спина сержанта прогнулась, и он повалился на часового.

— Ой… — сказал часовой.

— ПАФФ! ПАФФ! — Его сначала откинуло вбок, затем назад. Ещё секунда — и оба тела распластались по земле.

Я улыбнулся. Как всегда накатило приятное возбуждение.

Оставалось четыре минуты.

Я заспешил на второй пост. Тамошнего часового видно не было. У границы постов я присел на корточки, привалившись спиной к столбику забора, и свернул самокрутку. Едва запах дыма распространился вокруг, как неподалёку раздался окрик:

— Эй, Саня, дай табачка!

— Иди, отсыплю, — сквозь кашель отозвался я. Многие кашляют, сделав первую затяжку, поэтому мой голос не показался ему странным.

Увидев, а, точнее, угадав движение в мою сторону, я трижды выстрелил. Солдат сдавленно вскрикнул и упал на четвереньки. Я же, напротив, вскочил и подбежал к нему. На спине расплывалось тёмное пятно, значит, одна из пуль прошла навылет. Но он был жив, и пальцы его царапали землю.

Я схватил его за волосы и оттянул голову назад. Без сомнения, он увидел меня, так как с его губ сорвался удивлённый стон.

Обоюдоострый клинок из немецкой стали вонзился ему в шею как в масло, по самую рукоятку. На руку хлынула тёплая кровь. Солдат забулькал и обмяк. Я повернул нож у него в горле и содрогнулся в приступе семяизвержения.

Оставалось полторы минуты.

Будь проклята война! Мне хотелось петь, смеяться, хотя бы просто расслабиться. А нужно было, наоборот, собраться и действовать.

Поэтому я только слизнул кровь с ладони и бросился к прожектору. Направив его вверх, я поднялся на вышку и дёрнул рубильник, один на весь периметр. Лампочка нагревалась медленно, и пока что светилась зловещей красной нитью.

Стало ясно, что все четыре повернуть я уже не успею. Придётся ограничиться тремя. С тем, что стоял в углу, осложнений не возникло. В то мгновение, когда я подбежал к третьему, находящемуся у калитки, он как раз разгорелся на полную мощность. Проклятье! Он заржавел, и чтобы повернуть его, мне пришлось навалиться всем телом. Шарниры скрипнули, и яркий сноп света метнулся в безбрежную синеву ночного неба.

Где-то вдалеке уже слышался гул моторов… Восемь тяжёлых бомбардировщиков ползли к городу с заданием уничтожить обозначенные прожекторами Митрофановские продовольственные склады. Восемь пальцев уже лежали на кнопках, готовые сбросить на объект множество бомб. Бомб, обладающих страшной разрушительной силой. Бомб, начинённых голодом…

Мой план был продуман очень и очень неплохо. В самом деле, кто стал бы искать после бомбёжки останки проверяющего? Но все планы на поверку всегда оказываются несовершенными.

Просто немцы летели чуть медленнее, чем я рассчитывал. То ли они специально двигались на малой скорости, внимательно разглядывая ночной город, из боязни проскочить объект. То ли взяли с собой слишком большой груз. Во всяком случае, я успел не только отойти от складов и выйти на шоссе, но и повстречать патруль, идущий от Балтийского вокзала. А патруль успел увидеть прожектора, включенные, несмотря на запрещение, да ещё направленные вверх.

Я побежал. Вслед засвистели.

Милицейское начальство, в отличие от военного, поступило именно так, как поступил бы я сам, то есть оставило в городе надёжных людей. Рука опытного стрелка не дрогнула, и пуля рванула левое плечо, швыряя меня вперёд. Я упал и кубарем покатился по дороге, сдирая кожу с локтей, спины и коленей.

И тут дали залп зенитки, и сигнал воздушной тревоги огласил город.

Превозмогая боль, я вскочил и снова бросился бежать. Рядом взвизгнули тормоза. Я шарахнулся в сторону. Яркий свет фар на мгновение ослепил меня. Полубезумным взглядом я уставился на бампер «Москвича», застывший в полуметре от меня.

Потом перевёл взор на изодранные в клочья джинсы.

Один за другим раздались первые взрывы. Тугая волна воздуха припечатала к земле моих преследователей. Над складами поднималось пламя.

— …ев мудак, разбегался здесь, как на «Динамо»! Спринтер херов! — бесновался водитель, высунувшись через боковое окошко.

«Наверное, определённо и вне всякого сомнения», — подумалось мне. Не обращая внимания на разъярённые гудки, я одиноко побрёл на другую сторону улицы, тупо разглядывая табличку с надписью: «Гражданский проспект».

Из Института я уезжал ещё в одиннадцать утра. Сейчас было темно. Я посмотрел на часы — девятнадцать сорок три.

Как я попал сюда? Где я был почти девять часов? Что я делал? Мне случалось иногда оказываться в похожих ситуациях — когда напивался до бесчувствия на студенческих вечеринках. Но сегодня-то я не пил!

Я повернулся и, шатаясь, зашагал налево. Страшно болели колени и локти, жгло спину. К тому же ныло только что простреленное плечо, и во рту ощущался солоноватый привкус крови. Темнота хлюпала и сочилась под ногами, мостовая таращилась пустыми глазницами открытых люков. В лицо брызнуло чисто питерским месивом из снега и дождя с болотным запахом. Время от времени Гражданский проспект озарялся заревом — где-то за спиной полыхали Митрофановские склады. Я даже не удивился этому названию: на Митрофановской площадке был склад цветных металлов «Электросилы», который я полгода охранял — до кладбищ я подрабатывал в ВОХРе. А теперь мой воспалённый рассудок скрестил этот склад с Бадаевскими продовольственными, сгоревшими в блокаду. В диком испуге и в растерянности я шагал навстречу неизвестности…

Так, на автопилоте я и вышел к метро. Неожиданно захотелось пива. Я купил бутылочку и присел тут же, на пустом ящике. Сделать удалось только один глоток — пиво отдавало бензином. Я пожал плечами и поставил бутылку на асфальт.

Кто-то потёрся о мою ногу. Я скосил глаза. Ко мне ластилась белая кошка. Она тихонько мурлыкала и покусывала мой ботинок. Я хотел погладить её по спине, но рука упёрлась во что-то твёрдое. У кошки был сломан позвоночник, и его задняя часть свободно ходила под шерстью из стороны в сторону. Я отдёрнул руку. Рядом кто-то засмеялся. Знакомый смех — откуда он у этого продавца? Я поднялся, и моя тень упала на его лицо. Как я сразу не заметил, что из-под его куртки торчит чёрный плащ? Свою шляпу он на этот раз мял в руке. Я нагнулся, взял бутылку с пивом и что было сил метнул в него. Она просвистела рядом с его головой и разбилась у ног какой-то пожилой дамы.

— Псих! — завопил продавец. — Держите его, он чокнутый!

— САМ ТЫ УБЛЮДОК. СВОЛОЧЬ, СПЕКУЛЯНТ, УБИВАТЬ ВАС НАДО ЗА ТАКОЕ ПИВО И ЗА ТАКИЕ ЦЕНЫ! ВЕШАТЬ НА ФОНАРЯХ!

— Правильно, — поддакнула какая-то старушка. — Ишь, рыло себе наел…

— Надавать по морде да пиво отнять, — посоветовал ещё кто-то. Продавец затравленно озирался. Вокруг начали собираться зеваки, но объектом их внимания был незадачливый торговец. Я оттолкнул кого-то плечом и двинулся ко входу. Спускаясь на эскалаторе, я с сожалением вспомнил, что так и оставил свой нож в глотке убитого солдата. В метро я смотрел только себе под ноги, опасаясь увидеть чёрного незнакомца в окнах вагона или узнать его в ком-нибудь из пассажиров. Реальность гнила и сползала с мира буквально на глазах. Наверное, отчаяние было написано у меня на лице, поскольку все избегали моего взгляда.

На одном из перегонов у меня закружилась голова и я, чтобы не упасть, схватился за талию какой-то девушки. Та завизжала так, словно я был привидением. Всё раздвоилось у меня перед глазами, как будто я действительно был пьян. На один момент мне показалось, что эти призрачные вторые изображения живут какой-то своей, иной жизнью. И сразу же возникло ощущение отсутствия самого поезда, я увидел со стороны себя самого, мчащегося непонятно как в свистящей пустоте тоннеля…

Я помотал головой, и всё пришло в норму. И тут что-то произошло. Что-то сломалось во мне, точно лопнула какая-то жизненная струна. И звон, звон в голове. Такой же раздавался, когда на меня на кладбище свалилась ветка. ВОТ ТЕПЕРЬ ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК. Чёрный мерзавец приподнял шляпу в приветствии. Сразу же я успокоился. Все страхи исчезли, и мне в самом деле стало всё равно. Я решил больше никого не слышать и ни о чём не думать.

В таком настроении я и вернулся домой. Открыл дверь своим ключом, но ускользнуть от всевидящего ока Бабушки мне не удалось.

— Опять нагугорился! — воскликнула она, всплеснув руками. — Света, иди, взгляни на мужа!

Я мысленно усмехнулся, но спорить и возражать не стал. Прошёл в свою комнату и лёг на кровать. Света критически оглядела мой внешний вид, покачала головой, вздохнула и увела детей.

Такой она и запомнилась мне навсегда — отворачивающейся и осуждающей.

Я почувствовал, что засыпаю. И на этот раз не ощутил никакого ужаса и намерения бороться со сном. Организм нуждался в отдыхе, и это было главное.

Неожиданно под одеяло ко мне скользнул Безумный Кот. Это меня растрогало. Восемнадцатилетний сиамец редко выражал свою привязанность к людям. Вся его жизнь прошла в ночных воплях и борьбе. Он боролся с другими котами и собаками, которых он пережил. Спасался от преследующей его Бабушки, когда она хотела наказать его за крики. А теперь ещё и постоянно убегал от Гоблина и Татки.

Безумный Кот устроился у меня под мышкой и замурлыкал. Я обнял его покрепче. Жена закрыла дверь в комнату, и я почувствовал, что задыхаюсь. Густой дым стелился по земле, ядовитые клубы проникали в лёгкие. Патруль остался там, где его застигла бомбёжка, но его судьба меня не интересовала. Левая половина шинели сочилась кровью, которой я потерял очень много. Поняв, что до дома мне не добраться, я стал озираться в поисках убежища.

Неподалёку проходило товарное ответвление Варшавской железной дороги, и у переезда стояла заброшенная будка стрелочника. Дверь, выбитая с петель, давно заколоченные фанерой окна, пыльная пустота внутри. Ничего особенного, раньше я никогда её не замечал. Но сейчас…

Сейчас внутри будки горел загадочный, холодный мертвенно-синий свет. Горел тревожно, всполохами, выбиваясь из щелей и дверного проёма, и зрелище это было настолько заманчивым, что я, перестав зажимать рукой рану, сделал несколько шагов по направлению к ней.

Оттуда выбежал ручеёк синего огня, обвился вокруг меня и скользнул через дыру в шинели на левое плечо.

Кровь сразу же свернулась и запеклась, боль отпустила, а внутри себя я ощутил неистовую, неистощимую силу.

Я шагнул внутрь.

Широкая мраморная лестница, покрытая пушистым красным ковром, вела вниз.

Что-то шевельнулось слева, и я резко обернулся. Там стояла моя мачеха и улыбалась мне гниющим разрезом на шее. Я тоже улыбнулся ей, и она медленно опустилась на одно колено, указывая руками на лестницу.

— Ты хочешь, чтобы я прошёл по ней? — спросил я. — Изволь…