Помоги проекту - поделись книгой:
— В самый раз, — ответил Серёга. — Бодрящая. Переодевайся давай.
— Сегодня мне приснилась классная история, — сообщил Костя. — Во сне мне было довольно жутковато. И только когда я проснулся, понял, что ничего страшного тут, собственно нет.
Мы слушали его с удовольствием. Костя обладал редким даром, с лихвой окупающим все его немалочисленные странности. В его присутствии у всех на душе становилось удивительно тепло и спокойно.
— Короче, — многозначительно сказал Костя. — Я во сне себя увидел пацаном. Как будто я живу в деревне, и мама учит меня доить корову. Корова рыжая, с чёрным пятном на боку. У меня не получается. Тогда мама снова показывает мне, как это нужно делать. Я ещё очень хорошо запомнил её пальцы. Узловатые такие, морщинистые, не женские. И вот я где-то пробегал день, а вечером пробираюсь в коровник, чтобы потренироваться. Я так твёрдо решился! Буду всю ночь доить эту корову, но научусь! А утром мама встанет, а я ей скажу: «Пойдём, посмотришь, как я умею доить!». Вот, думаю, обрадуется-то… И вдруг отец кричит: «Лёша, Лёша, домой, спать!»
Костя умолк и посмотрел на нас.
— И что? — не выдержал я.
— Всё, — развёл руками Костя.
— А почему Лёша? — спросил Серый.
— Вот именно, — ещё более многозначительно ответил этот чудак.
— Лучше бы ты учился во сне деревья пилить, — заметил я.
— Нет уж, это, по-моему, лучше делать наяву, — заявил Серёга. — Пойдёмте-ка этим и займёмся.
Над Пискарёвкой гулял ветер, раздавая оплеухи верхушкам берёз и тополей,
— Всего около девяноста деревьев, — объяснял Серёга. — Все они помечены. Все или почти все — сухие.
— Как-то здесь тоскливо, — поморщился я. — Тоскливо и… тревожно. Столько людей — и ни одного креста. Совершенно не то ощущение, что на Смоленском. Там я всегда ощущал прилив сил.
— Карлос Кастанеда пишет, что кладбище не может быть местом силы, — возразил Сергей. — Что сами по себе кости — не более чем мёртвая материя.
— Дело не в костях, — мгновенно откликнулся Костя. — Кладбище может быть местом силы так же, как и любое другое место в природе. Кроме того, оно может быть местом силы в результате выплеснутого здесь когда-то страдания. Человек умирает, а горе его близких остаётся.
— Тогда наш Игорёк — маньяк. Раз упивался на Смоленском чужим горем! Прилив сил, понимаешь!
— Ну спасибо! — возмутился я. — Договорились! Несёте, что попало…
— Скорбь об умершем — светлое чувство, — продолжал спорить Костик. — А светлое чувство, идущее извне, способно пробудить к жизни другие светлые чувства. Например, спокойствие и умиротворённость. Это нормально…
— Ещё неизвестно, может мёртвые по нам больше скорбят.
Костя побледнел.
— Не стоит так… здесь, — тихо сказал он.
— Да уж, — поддакнул я. — Тем более что тут я этой умиротворённости не чувствую.
— Да ладно вам, — махнул рукой Серёга. — По крайней мере, с собаками здесь ходить не будут. Здесь дорожки каждый день подметают… — он огляделся по сторонам и, высмотрев неподалёку берёзу с зарубкой на стволе, указал нам на неё. — Думаю, начнём с этой. Смотрите внимательно. На ней потренируемся, а потом пойдём вон к тому баобабу. Рядом с ним ещё одна берёзка.
Чтобы завести пилу, Серёге понадобилось сделать несколько мощных рывков.
— Это в первый раз, после пойдёт легче, — объяснил он, перекрикивая натужный рёв двигателя. Жало бензопилы впилось в податливую мякоть ствола. В этот миг я заметил, что от сухого дерева отходят явно живые молодые побеги. Послышался ли мне этот слабый стон, подхваченный ветром? Казалось, что вместе со снегом с неба падают хлопья беды…
Я поймал себя на том, что совсем не наблюдаю за действиями Сергея.
— Мне кажется, я понимаю, — подал голос Костя. — Эти братские могилы слишком неестественны. Их не должно было быть.
— Как не должно? — удивился я. — Разве это плохо — похоронить с почестями неизвестного? Если оказалось так много погибших? Что же им, гнить на улицах? На свалке?
— Я не про похороны, — ответил он. — Как можно называть войну великой? Вы только вдумайтесь. Войну! Большой — да, страшной — да. Но где же тут величие? Люди не должны доходить до необходимости хоронить друг друга в братских могилах. Никогда.
— Хватит вам болтать, — вмешался Сергей. — Выбивайте её…
Он сделал косой вырез в стволе. Топорами мы выковыряли кусок древесины, похожий на дольку апельсина. Серёга зашёл с другой стороны берёзы и начал пилить оттуда. Быстро он научился у Паши, с первого же раза. Молодец. Он всегда схватывал всё на лету — как принцип решения какой-нибудь задачи или скрытую идею фантастического рассказа, так и основные приёмы любой физической работы. Кроме того, он умел найти общий язык с любым собеседником, больше того, подружиться с любым человеком. В крайнем случае, если уж не подружиться, то и не враждовать. Он умел видеть в человеке хорошее. Иногда для этого нужно долго вглядываться. Он угадывал в человеке эту хорошую частичку и общался с ней. У Серёги были свои жизненные принципы, и он был честен по отношению к ним. В сущности, он был замечательным парнем.
Интересно, почему, собственно, я подумал о нём в прошедшем времени? «Было, были, был»… В сущности, он был и есть замечательный парень — вот так.
Только отчего при этой мысли снова сжалось сердце? Отчего перед глазами мелькнула опустевшая платформа, и — да, да! — знакомый синий взгляд мелькнул где-то в глубине памяти?
Чтобы зайти с другой стороны, Серёге пришлось встать на могилу. Простой, ничем не огороженный очень маленький клочок земли, даже без возвышения. Только серый кусок гранита у дорожки, только имя, отчество и фамилия, и две даты. Такие же могилы тянулись направо и налево, такие же ряды, разделённые дорожками, были и спереди, и сзади. Словно грядки. И тут и там на них росли деревья. Неприятно, что придётся ходить по этим могилам. Всяко уж без необходимости этого делать не стоит.
— Пошла! — вскрикнул Костя. Я вздрогнул. Оказывается, задумавшись, я и не заметил, что они вдвоём толкали дерево, уже практически спиленное и державшееся на волоске. Однако оно упало вовсе не туда, куда его толкали.
— Отходи! — заорали они хором. Спохватившись, я отпрыгнул в сторону. Но берёза падала медленно, с кряхтеньем, нехотя. Наконец она сочно хрястнулась поперёк «грядок», сначала двумя толстыми ветками, которые тут же надломились, и крона приникла к мёрзлой земле. В стороны разлетелись мелкие обломки сучьев.
— Что, испугался? — хлопнул меня по спине Серёга. Я пожал плечами. Нет, на этот раз нет. В последнее время я пугаюсь только, когда мне ничто не угрожает.
— Дай-ка мне эту игрушку, — сказал я, встряхнув головой, — Хочу попробовать.
— Бери. Тут ничего сложного нет. Надо только привыкнуть к ручке газа. Сильно жать нельзя — пила ещё не обкатанная. Сначала упрись зубцами, потом начинай пилить. Давить не надо, она сама пойдёт. Попробуй сперва сучки — те, которые потолще. А мы пообрубаем остальные топорами.
Сучки я отпилил без особого труда, если не считать, что машинально выжимал газ до максимума. Но едва перешёл на ствол, как шину заклинило. Пришлось вбивать в распил топор.
— Лучше не допиливать до конца. Потом, когда срежем верхушку, комель перевернём другой стороной, — посоветовал Сергей.
Как только дело более-менее пошло на лад, пилу у меня отобрал Костя. С его длинным ростом ему, чтобы достать пилой до дерева, приходилось комично разводить в стороны коленки. Тем временем мы с Серёгой складывали в кучу сучья.
— Отвозить их будем потом на тракторе, ещё не знаю куда, и там сжигать, — рассказывал он мне. — Кстати, тракториста нам уже выделили. Отгадай, кого?
— Фёдора, что ли?
— Да. Он будет и пилить с нами.
— Это здорово, — сказал я.
— Здорово. Я ведь тоже только второй раз. Кто его знает, почему эта дура упала совсем не в ту сторону? Может, подпил плохой? — тут он остановился и прислушался к работающему двигателю.
— Странно, — сказал он мне. — Звук как-то изменился. Костя, слушай!
— Мне кажется, что шину водит туда-сюда, — многозначительно сказал Костя. Серега опустился на одно колено и долго всматривался в бензопилу, поворачивая её то одним боком, то другим.
— Нет гайки, — наконец огорченно сказал он. — Гайку потеряли, вот отсюда, она звездочку держала. Конечно, так пилить нельзя. Пила новая, надо все время смотреть. Поищем?
— Бесполезно, — констатировал я, посмотрев на кучи опилок. — Надо домой идти.
— Вот ещё! — возмутился Сергей. — Сейчас схожу к местным мужикам в хозчасть, у них, наверное, найдется такая. А вы поищите пока здесь.
Все равно это было не лучше, чем искать иголку в стогу сена. Поэтому я оставил Костю копошиться в опилках, а сам, от нечего делать, подошел к баобабу, про который говорил Серега.
Вообще-то это был тополь. Высокий, корявый, наклонившийся в одну сторону, сучковатый, с облупившейся корой и, наверное, раскинувший корни на десятки метров вокруг. Около метра в диаметре. Трудно его будет спилить и особенно трудно будет уронить его не туда, куда он наклонен. Хотя самые тяжелые сучья потянут, видимо, еще и вбок. Рядом — две березы. Одна — сухая, тоже с зарубкой на стволе, другая — тонкая и кривая, прячущаяся за спину тополя. Оставшись одна, она будет выглядеть весьма отвратительно.
В глазах на мгновение потемнело, земля пошатнулась под ногами. Что-то осязаемое, холодное шевельнулось в животе, к горлу подкатила тошнота, а сердце забилось быстро-быстро, как у испуганного зверька.
Я судорожно глотнул воздуха и перевел дух. Конечно. Это от недосыпания. Что за черт! На покрывшейся пупырышками коже выступил холодный пот. Я сделал шаг вперед и тут же чуть не упал, обо что-то споткнувшись. Это была могильная плита, вернее камень. Я даже не заметил, что стоял на могиле! Неприятно. Иматов Александр Федорович, 1920–1941. Ему был всего двадцать один год…
Из хозчасти возвращался Серый. Я сплюнул на дорожку и поспешил к Косте. Бедолага, он всё ещё ковырялся в опилках. ЕСТЬ, ЗАЦЕПИЛСЯ. Надо сделать вид, что я ему помогаю, иначе Серёга обидится. Этого я не хотел.
Внезапный и злобный порыв ветра принес с собой запах свежей земляники.
— Нет у них гайки. — Сергей был не на шутку расстроен. — Может и есть, да не дают. Вы тоже не нашли? Ну, ничего не попишешь, поехали домой. Надо будет завтра поездить, поискать по городу.
Он взвалил пилу на плечо. Мы с Костей забрали топоры.
Старый уродливый тополь торжествующе махал нам вслед вскинутыми ветвями.
Несмотря на усталость, этой ночью мне спалось плохо. До самого утра меня беспокоили какие-то непонятные и бессвязные обрывки сновидений. Какие-то раздутые лица склонялись надо мной, и произносили бессмысленные фразы, тут же исчезая и давая место другим; потом это сменилось калейдоскопическим конвейером изображений различных мест и предметов, предназначения которых я часто не понимал. Под самое утро мне приснилось, что я засыпаю на кладбище под баобабом, и тень от его ствола падает мне на лицо, перекрывая дыхание.
Тем не менее, наступил новый день, и всему этому пришёл конец. Барометр показывал «ясно». На дворе и впрямь стояла тихая, безветренная, солнечная погода. Гоблин просился на улицу, но я чувствовал себя совсем разбитым. Я попросил его не переживать и пообещал, что на днях мы обязательно съездим в Павловск погулять по парку. Гоблин понимающе кивнул и унесся, подпрыгивая и вопя. В простых и знакомых домашних заботах я не заметил, как наступил вечер. Позвонил Серёга и сообщил, что купил злосчастную гайку. Мы решили завтра снова выйти на работу.
Страх вернулся неожиданно, когда я укачивал перед сном Татку. Я ходил по кухне взад-вперед, держа её на руках. Свет был выключен. Как всегда в такие минуты, я немного злился на неё за то, что почти годовалая девочка не может заснуть сама. Безусловно, её избаловали. В своё время нужно было давать ей покричать. СОЗНАНИЕ ДОСТАТОЧНО РАЗМЫТО. А она так быстро разобралась, что на руках мягче и теплее…
Эти мысли оборвались «на полуслове» — их словно отсекло лезвием мертвенного холода, пронзившего мозг. Я облизал вмиг пересохшие губы. Коленки мелко задрожали.
В довершение всего Собака, которая только что мирно лежала на полу у двери кухни, вдруг вскочила и глухо зарычала.
Она рычала на меня.
Я сделал шаг по направлению к ней. Она отпрянула, продолжая рычать.
Уже закрывшая было глаза Татка встрепенулась у меня на руках. Опомнившись, я забегал по кухне.
Немного погодя её дыхание стало спокойным и ровным.
В тёмном коридоре я столкнулся с Безумным Котом. Он явно готовился издать свой коронный душераздирающий вопль. Но, посмотрев на меня, почему-то раздумал и убрался восвояси.
Осторожно я уложил дочку в кроватку, разделся сам и нырнул под одеяло. Жена ещё не спала — она ждала меня, но сон уже одолевал её, и она находилась в каком-то трогательном оцепенении.
Я сделал попытку обнять её, но едва моя ладонь коснулась её живота, как по её телу словно пробежала волна отвращения, она привстала и приглушенно вскрикнула.
— Ты… ты что? — только и вырвалось у меня.
— Что-что… Испугалась. У тебя такие холодные руки.
— Всегда были горячие! — попробовал возмутиться я. Но тут же понял, что Светка была права. Ладони были прсто ледяными. С чего бы это я так замёрз?
— Давай спать, а?
— Как хочешь.
Я закрыл глаза. И тут же жгучая боль пронзила позвоночник, и огненные круги завертелись перед глазами.
Листва шелестела загадочно и печально, словно пытаясь объяснить что-то такое, что становится понятным только деревьям, да и то лишь после полувекового наблюдения за миром людей. Полная луна роняла молочный свет на аккуратные могильные холмики, на стволы берёз и тополей, на меня, будоража кровь и пьяня голову. Невидимые ночные птицы проносились над головой — или то были просто порывы ветра? Из непостижимых далей на землю смотрели крупные печальные звёзды.
В сторожке горел свет, дверь была приоткрыта. Около неё стоял я, и кожа на кистях рук у меня была серебристой в лунном сиянии.
Осторожно, стараясь не скрипнуть, я заглянул внутрь.
Старики сидели за столом, и отец медленными глотками прихлёбывал самогон из своей любимой кружки. Рядом дымилась картошка, но он и не смотрел на неё, внимательно слушая мачеху.
— …врёт, всё время врёт, — говорила она, встряхивая седыми волосами. — В командировки ездит каждый месяц. То в Гомель, то в Ярославль. Я спрашивала у товарища Смирнова. Никуда его не посылали, понимаешь? Ни—ку—да! А друзья его? Всё время новые ходят, спросишь, как зовут — отмахивается. Так вот, помнишь, он бабу привел? Думаешь, зачем? Я специально подкралась среди ночи, заглянула к ним. Так они вместе бумажку какую-то карябали!
— Ну, мать, — пробасил отец. — Мало ли что…
— Ну что, что? Если по работе чего, так не ночью же дела делаются. Нет, я поняла, что тут совсем нечисто. В его вещичках я порылась.
Отец укоризненно глянул на неё, но промолчал. Сердце у меня бешено колотилось. Безразличное, отчаянное возбуждение накатывалось волнами и захлёстывало с головой.
— Вот, — сказала мачеха и швырнула на стол пачку патронов от миниатюрного браунинга. — Вот! — и сам браунинг последовал за ней. — Вот! — шифровая таблица. — Вот! — инструкция по пользованию рацией на немецком языке. — Вот! Вот! Вот! — Деньги. Все мои деньги. Тридцать две тысячи рублей. — Мало тебе? Мало? Мало?
Ничего себе — порылась в вещичках! Как она обнаружила сейф? Как открыла его? Проклятая стерва! Мачеха никогда не любила меня.
— Та-ак… — ошеломлённо протянул отец. — Та-ак…
Наверняка он сейчас подумал о своём опозоренном имени.
— Если мы на него сами не заявим, — уже тихо сказала мачеха, — потом нас вместе с ним…
В этот момент из моего горла вырвался хриплый смех. С этим смехом я и ворвался в сторожку. Лезвие топора блеснуло красным. Медленно, очень медленно рука отца потянулась к винтовке. Мачеха сидела с выпученными глазами, силясь извергнуть из себя крик. Время растянулось, как резинка на рогатке. Браунинг был заряжен, но отец даже не подумал о нём. Он успел-таки схватить ствол до того, как топор опустился ему на темя.
Отцовский череп треснул, как большой орех. Моё отражение вспыхнуло в паре серых глаз, чтобы тут же погаснуть — навсегда. Отец повалился лицом вниз. Винтовка выплюнула пулю, с потолка посыпалась штукатурка. Мачеха всё-таки завопила, запрокинув голову, словно свинья на живодерне. С сочным хрустом моё оружие подрубило ей шею. В тот момент, когда я выдернул топор, низ живота свело в оргазме. Из раны хлынул тёмно-алый, почти черный поток крови.
А мой смех всё звучал и звучал над Пискарёвским кладбищем…
3. ЗАМЕЩЕНИЕ
Поделиться книгой: