Ветры границы

— Испугалась, — приходя в себя, прошептала она.

— Может быть, не будем продолжать?

— Что ты, Степа, я привыкну, я не буду пугаться.

С упорством мальчишки она пыталась повторить каждое его движение. Вот он оттянул назад казенную часть пистолета, и она увидела, как обнажился блестящий стальной ствол, а сбоку открылся вырез. Из обоймы на пружине поднялся короткий патрон и уставился пулькой в ствол. Медленно возвращаясь на место, казенная часть пистолета задвинула патрон в канал ствола.

— Теперь стреляй! Смотри как! — Он поднял согнутую левую руку, положил на нее пистолет и выстрелил.

— Десятка! — кричала, торопясь к мишени Маша. — Ура! Дай-ка теперь мне!

Он вкладывал боевой патрон в патронник, предупреждая, что пистолет заряжен, она точно так же, как это делал он, положила пистолет на согнутую левую руку, прицелилась и выстрелила. Руку толкнуло отдачей. Она на мгновение зажмурилась и потеряла из виду мишень. Потом снова все стало на свои места. Уже не пугаясь звука выстрела, привыкнув к приятному холодку металла, она стреляла и стреляла, пытаясь попасть хотя бы в восьмерку, но увы…

— Давай, Степа, я из автомата попробую. Там же ведь и из автомата заставят стрелять?

— Ну как же ты сможешь? — уговаривал он ее, но Маша была непреклонна.

— Учи — и все.

— Стрельба из винтовки лежа! — скомандовал Степан.

Маша бегала по полю, выбирая подходящее местечко. Бывало, катается с боку на бок, а удобного положения так и не найдет.

— Смех и грех с тобой! — скажет Степан, а сам найдет небольшую ямку, поможет Маше занять положение для стрельбы и тренируется с ней до тех пор, пока она не перестанет жмуриться перед выстрелом, пока не перестанет бояться. В общем, через три недели поехали все на соревнования. И что же? Команда Степана Федоровича Шкреда из-за Маши оказалась за пределами почетных мест. Правда, главный судья соревнований при подведении итогов отметил Марию Павловну Шкред как «самую молодую и перспективную участницу». Вот где проявился характер Марии! Ее самолюбие было уязвлено, она хотела победы и добивалась ее настойчиво много лет.

Потом никогда не возвращалась домой после соревнований, не заняв призового места.

Ночью Маше снился сон, будто живут они со Степаном и детьми в удивительном, сказочном краю. Голубое небо, такое же голубое море, желтый песок на берегу и сосны, видно, и природа справляла здесь свой праздник, и все кругом дышало красотой и покоем. Все они впятером вбегают в прозрачную обжигающую холодом воду, поднимая брызги и смеясь. Потом гуляют по тенистому парку со столетними липами и дубами, с могучими соснами, стройными, как мачты, кормят с ладони белочек… Все это было так явственно, что казалось, она ощущает на себе прикосновение пушистого беличьего хвоста.

Потом появились откуда-то ветряные мельницы с растопыренными неуклюжими крыльями, эти крылья стали быстро вращаться, и мельницы, все выше поднимаясь от земли, улетали в небо, на глазах превращаясь в маленькие точки. Маша до боли в глазах вглядывалась в них, и вдруг эти точки стремительно понеслись на нее и превратились в двух лебедей, один был молочно-белый, другой с седоватым отливом. Птицы приземлились недалеко от нее и принялись старательно и деловито складывать из стеблей растений гнезда. «Наверное, птенцов будут выводить», — улыбнулась она своим мыслям, продолжая наблюдать за птицами, удивляясь их верности и привязанности. «Совсем как люди», — думала она. И будто слышит голос Степана; «Однажды у нас на заставу прилетел лебедь, видно, ранен был, на лапке кольцо приделано, по этому-то кольцу и узнали: из Москвы он. Пограничники, как водится, кормили его, ухаживали за раной. Скоро лебедь окреп, величаво и грациозно поднимался на второй этаж казармы. А осенью улетел в родные края. Видишь, у каждого своя родина, свое дорогое сердцу место на земле». «А мы с тобой кочуем, как птицы перелетные», — хотела она ему сказать, но он опередил ее: «Пограничникам становится мил и дорог тот кусочек на земле, который поручили им охранять. Нам вот становится родной теперь эта приморская земля, на этой земле сосредоточено для нас то, что мы называем Родиной: вся страна и дом, в котором живем»… «Правда, Степа, правда», — прошептала она и тотчас проснулась от сильных болей в пояснице, во всем теле.

Несмотря, на грузность, быстро вскочила, накинула халат и побежала к соседке, Нине Михайловне. Та взяла ее за руку, усадила, посмотрела на часы и сказала: «Говори мне, когда боли отпускают, а когда снова возобновляются». Посмотрели — через десять минут. Позвонили Степану Федоровичу, который уже был в штабе:

— Марию Павловну надо срочно в роддом.

Машина «скорой помощи» примчалась через двадцать минут. Степан Федорович сидел рядом с женой, гладил ее руки и успокаивал: «Потерпи, милая, все будет хорошо», — и только он один знал, что стоят ему эти минуты. Потом звонил в роддом через каждый час. Сначала отвечали вежливо.

— Мария Павловна Шкред в родовом отделении.

Не выдержав, он побежал все же в роддом. «Справочная» уже не работала, и он дождался, чтобы в вестибюле появился хоть кто-нибудь в белом халате. А как только увидел, бросился к нему:

— Товарищ! Дорогой! Узнай, как там жена моя. — Тот остановился, внимательно сквозь толстые стекла очков посмотрел на взволнованного офицера-пограничника и тихо удалился в отделение. Вскоре вернулся.

— Могу вас поздравить, — издали еще протягивая Шкреду руку, произнес молодой врач. Мальчик, 3.800, 52 сантиметра!

Шкред так и застыл на месте. Горячая волна обдала его с ног до головы. Он вышел на улицу, прохлада остудила его, успокоила. Он набрал полные легкие воздуха. И улыбнулся: «Сын!» Казалось, он никогда не чувствовал себя таким утомленным и таким счастливым.

Назавтра он встал, как обычно, в шесть, размялся на турнике, принял душ, ощутив свежесть и особую бодрость. Он готовил детям еду на день (несмотря на протесты Аллы и Нины Михайловны), а у самого не выходила из головы идея о восьмисотметровой полосе препятствий, которую должна построить каждая пограничная застава для всесторонней физической подготовки воина. Идею эту давно вынашивал и также давно пытался пробить по инстанциям, но что-то где-то не срабатывало, кто-то не хотел брать на себя смелость внедрить, ссылаясь на дороговизну и отсутствие материалов, — есть ведь для тренировок двухсотпятидесятиметровая — и ладно! А время шло. Сегодня Степан Федорович ощутил новый прилив сил, азарт и готов был сразиться, защищая свою идею, с кем угодно, даже с самим командующим. А пока он хотел построить такую полосу на учебном пункте отряда, чтобы уже с первых шагов воинской службы приучать солдата не бояться ни высоты, ни воды, ни огня. Чтобы каждый, кто выходит из учебного подразделения, метко стрелял, быстро бегал, умел постоять за себя и за товарища в штыковой атаке и в обороне, был ловким, находчивым, смелым. Конечно, это требовало дополнительных материальных средств, конечно, хозяйственникам нужно развернуться, чтобы достать бревен, леса, железа, предохранительных сеток, но разве можно сравнить все это с тем колоссальным преимуществом, которое даст новая система подготовки воина?! Сегодня, ему казалось, он и должен был начать строить ее. Сегодня непременно! — торопил он себя. Он познакомит с новой системой воспитания офицеров, а уже те, в свою очередь, разъедутся по заставам отряда, будут двигать дело на местах. Но начинать надо отсюда, с учебного пункта.

Шкред, с годами не потерявший стройности и подвижности, четким энергичным шагом измерял протяженность учебного пункта, подыскивая, где бы можно было найти участок, подходящий для оборудования полосы. Так и не найдя ничего, он вышел за ворота и тут же, метрах в двухстах от комендатуры, увидел поляну, самой природой предназначенную для этой цели. Он прошел ее из конца в конец, решая, где будут пограничники ходить по бревну, проложенному над «пропастью с водой», где они будут прорываться сквозь огонь «горящего дома», где прыгать сквозь дым с большой высоты, где переправляться с помощью каната через речку. В наш век, создавший ракетно-ядерное, химическое, бактериологическое и прочие виды оружия, надо научить солдат самым эффективным средствам защиты. А если надо, то и нападения. Они не должны быть беспомощными перед лицом врага. Во всяком случае, пограничник психологически должен быть готовым к любым неожиданностям, поэтому и в боевой учебе надо предусмотреть все возможное в боевых ситуациях: окуривать солдат дымом, имитирующим отравляющие вещества; научить их гранатометанию. Обязательно! И оно должно быть боевым! Шкред был убежден, что начальник отряда на сей раз поддержит его.

Николай Иванович Макаров встретил его, как всегда, радушно:

— A-а, Степан Федорович, рад тебя видеть. Опять с какой-нибудь идеей?

— Да, Николай Иванович. Опять. Только не с новой, а все с той же.

— Ну и упрям же ты, дорогой товарищ!

— Да уж есть грех, — ответил Степан Федорович, присаживаясь у длинного стола напротив начальника отряда. — Дело тут не в упрямстве, Николай Иванович. Сами понимаете, как это нужно войскам. И как важно. Двухсотпятидесятиметровая полоса — вчерашний день боевой подготовки.

— Это почему же?

— А потому, что жизнь не стоит на месте, и противник посылает нам агентов тренированных, сами знаете, как и сколько их готовят. Что же мы своих пограничников будем обучать старыми методами.

— Ну конкретно, Степан Федорович, что ты предлагаешь? — уже миролюбивее спросил Макаров.

— Я предлагаю, Николай Иванович, строить усложненную полосу препятствий протяженностью в восемьсот метров и обучать на ней молодых солдат и офицеров, а потом принимать зачет.

— Погоди, погоди, но ведь это дополнительные средства, и немалые.

— Не очень-то и большие. Кое в чем помогут шефы, кое-что сами достанем.

— Шефы — шефами, а если начнем, да не сделаем — а с нас спрос, а не с шефов.

— Николай Иванович, а давайте пока молчать об этом. Сделаем — тогда оповестим и соседние отряды, и округ, и все войска.

Николай Иванович встал, прошелся по кабинету, раздумывая, прикидывая, взвешивая все «за» и «против» и наконец решил.

— Ладно, Степан Федорович, твоя взяла. Давай начинать!

6

Как всегда, учебный пункт тщательно готовился к приему молодого пополнения. Степану Федоровичу Шкреду доверили встречать молодых солдат. Он и сам сегодня испытывал радостное волнение, похожее на то, что испытывает школьный учитель накануне нового учебного года. Пожалуй, это сравнение неточно передавало его теперешнее состояние. Он вдруг почувствовал себя ровесником тех, кто придет сегодня на учебный пункт — так молодо, легко и бодро чувствовал себя — отличие состояло лишь в том, что был умудрен опытом пограничной службы, жизненной мудростью. Он готов отдать им все: знания, душу, разум, чтобы они поняли, что существует огромная дистанция между этим вот, сегодняшним днем, когда всем им выдадут солдатскую форму, зеленую фуражку — внешние атрибуты принадлежности к пограничным войскам — и тем моментом, когда каждый из них действительно по-настоящему ощутит себя пограничником. У каждого этот момент наступает в разное время, в различных ситуациях, но каждого озаряет тогда мысль: он и есть тот самый человек, кто стоит на границе двух миров, кто ходит по самой кромке родной земли. И от того, как зорко и ответственно он будет нести службу, насколько оперативно и правильно будет принимать решения, зависят мир и покой огромной страны, лежащей за его спиной. Для него, Степана Шкреда, не раз наступали эти святые минуты озарения; сейчас, как никогда раньше, он знал это. Как приблизить эти минуты для них, молодых людей, которых он готовится встретить сегодня, как желанных гостей? Какими окажутся они, новички? Чем сильны? Где и в чем слабоваты? Чем помочь им на первых порах? Что сказать, какие подобрать слова, чтобы запали в душу, запомнились надолго?

Утро было позднее, солнечное, зеленое. Степан Федорович Шкред, офицеры штаба, да и сам начальник отряда с волнением ждали на железнодорожной станции прибытия новобранцев. Наконец, на повороте показался электровоз, почти бесшумно тянувший за собой состав вагонов. Духовой оркестр сейчас же грянул марш «Прощание славянки» В. И. Агапкина, инструменты сияли и сверкали на ярком утреннем солнце, как десятки маленьких солнц; улыбки на лицах встречающих, смущение и бледность ребят, торопливо выскакивающих из вагонов с чемоданами, портфелями, рюкзаками. Они тут же, на перроне, останавливались в нерешительности и чего-то ждали. Они были одеты в пеструю гражданскую одежду. Посмотрев на них, Шкред мгновенно вспомнил себя, такого же скованного, нерешительного, напряженного в первые дни призыва, боящегося сделать неверный шаг, и щемящие чувства отцовской привязанности, участливости, теплоты охватили его. Всем своим существом он был сейчас с ними, с этими мальчишками, из которых ему и его боевым помощникам за очень короткое время предстоит воспитать мужественных, сильных пограничников, умелых воинов. Конечно, кое-какие из гражданских привычек им придется забыть, кое от чего отказаться, а это не всегда просто, он знает. И все-таки хотелось пожелать им смелее принимать новый для себя уставной порядок, в нем он видел мудрость и опыт не одного поколения пограничников.

Гремели звуки неувядаемого марша. Шкред не мог унять волнения. Он хотел сказать новобранцам многое, и скажет еще, но почему на глаза навертываются слезы? Он еле заметным движением смахнул их и прошел вперед. Оркестр умолк, и Степан Федорович скомандовал властным начальствующим, чуть глуховатым голосом: «По машинам!» Ребята бросились к огромным вездеходам, стоящим на другой стороне привокзальной площади, быстро расселись. Колонна тронулась в путь. Впереди на «уазиках» ехало отрядное начальство. Шкред возглавлял это празднично торжественное движение.

У клуба отряда, на территории которого располагалось и учебное подразделение, все высыпали из машин и стояли нерешительные, смущенные обилием новых впечатлений и новых встреч.

Первые минуты в воинском подразделении. Первые часы пограничной жизни. Первые знакомства с друзьями. С офицерами. Степан Федорович окидывает взглядом новобранцев и останавливается на худощавом, невысокого роста пареньке с большими выразительными глазами. Пожалуй, эти глаза да россыпь веснушек на носу и щеках и обращают на себя внимание. На нем спортивная рубашка в пеструю клеточку, поношенные брюки и сандалии — скорее школьник, чем воин. Видно, как он старается держаться уверенно и солидно, но это только подчеркивает внутреннюю тревогу и смятение. «Конечно, тут с ним поработают, и мускулы нальются, и взгляд будет уверенный и твердый, и дух крепкий, — думает Шкред. — Но что-то в нем есть, что невольно притягивает к себе». Вместе с группой офицеров Степан Федорович подходит к колонне новобранцев.

Их приветствует Николай Иванович Макаров. Голос у него сильный, хорошо поставленный, движения просты и изящны.

Весь прибывший люд с восхищением смотрел на молодого еще полковника, и Шкред читал на их лицах открытое желание хоть в чем-нибудь быть похожим на начальника отряда, на встречающих их офицеров. Пусть не сейчас. В будущем.

Все чаще Степан Федорович ловил себя на мысли, что хочет взглянуть на паренька в рубашке в пеструю клетку, с большими черными глазами и россыпью веснушек на растерянном лице, потом не сдержался, подошел к нему:

— Как вас зовут?

— Виктор Иванович Косых.

— Откуда призывались?

— Из Москвы.

— Успели поработать или прямо из школы?

— Успел немного. Учеником слесаря на заводе малолитражных автомобилей. А еще ходил в КЮС — кружок юных собаководов.

Степан Федорович улыбнулся:

— Это хорошо. Границе нужны такие люди. Многие из ваших кюсовцев служат на именных заставах. Слыхал про такие?

— Слыхал немного, — робко ответил Виктор Косых.

— А хочешь служить там?

— Конечно, хочу, только ведь туда всех не посылают, говорили, заслужить такое право надо.

— Верно говорили. А ты старайся.

— Буду стараться! — уверенно сказал новобранец.

Степан Федорович подошел к соседу Виктора Косых, парню высокорослому, в джинсах и бледно-голубой рубашке с узким галстуком. У его ног сидела восточноевропейская овчарка с темно-коричневой шерстью на спине, черной мордой и большими, все понимающими глазами, какие бывают только у овчарок. Уши ее торчали, будто антенны, улавливая разговор офицера и солдата.

— Ваша фамилия? — спросил Шкред.

— Гладышев Василий Федорович. Призван из Киева. Слышал и видел Александра Смолина, читал о Карацупе, который служил как раз в этих местах. Хотелось бы быть инструктором службы собак и служить на именной заставе.

Степан Федорович с улыбкой не губ, а глаз сказал:

— Все хотят, но знайте: пошлем лучших!

— Я не подведу! — слегка покраснев, сказал паренек.

— Верю, что не подведете, — посмотрев прямо в глаза парню, ответил Шкред. Он был очень серьезен и сосредоточен сейчас, Степан Федорович Шкред. Он думал о том, что и Виктор Косых, и Василий Гладышев, и все эти молодые люди, не видевшие еще в жизни серьезных трудностей, пришли к ним с хорошим желанием служить честно, добросовестно, но сколько еще ему, другим офицерам придется сделать, чтобы преодолеть в этих парнях гражданские замашки, сделать из них дисциплинированных, высокосознательных воинов.

Уже сейчас он пытался одних «усмирить» взглядом, жестом, робких хотел поддержать, внушить уверенность в себе, сказать им всем: пограничная служба выработает у вас и зоркость, и ловкость, и мужество, и товарищескую взаимопомощь, научит действовать инициативно и самостоятельно. Он видел их уже такими, какими уходили сейчас домой старослужащие: стройными, сильными, смелыми, уверенными в себе. На таких можно положиться во всем, он знал, не подведут.

Первая скованность прошла. Молодежь приободрилась, повеселела. Послышались шутки. Офицеры сгрудились чуть поодаль.

— Что ж, Степан Федорович, не хотел я вам сегодня говорить, да случай больно подходящий, — вмешался в разговор начальник отряда. — Принимайте командование учебным пунктом. Опыт у вас есть и наклонности к воспитательной работе имеются.

Шкред хотел было возразить, но Макаров остановил его.

— Кстати, и идею свою быстрее осуществите.

Шкреду нечего было сказать. Он отошел в сторону, чтобы обдумать услышанное, подготовить предстоящее выступление перед личным составом.

Новобранцев пригласили в клуб, отремонтированный по случаю прибытия пополнения, с празднично смотревшейся наглядной агитацией. Пока молодежь размещалась в зале, офицеры прошли на сцену, заняли места в президиуме.

И вот все затихло. Шкред вышел на трибуну, и в это мгновение зажгли в зале люстры, все озарилось ярким светом. Шкред осмотрел ряды новобранцев и с волнением произнес:

— Дорогие наши товарищи! Сегодня и у вас и у нас — торжественный день: мы принимаем в свою пограничную семью новое пополнение. Отныне наш отряд — ваш родной дом. Пусть вам здесь будет всегда тепло и уютно. Пусть вам хорошо служится! Как и везде, как в любом доме, вы должны будете следить за чистотой помещения, соблюдать внутренний распорядок, овладевать воинскими знаниями, учиться стрелять, чтобы уметь защитить свое Отечество. Осваивайтесь быстрее, беритесь за дело смелее. Успеха вам, дорогие мои пограничники!

От имени молодого пополнения выступил Василий Гладышев. Тихо, робко, вначале не глядя на присутствующих, он сказал, что его мечта и мечта его товарищей осуществилась, они пришли служить в пограничные войска, и постараются оправдать оказанное им доверие, не посрамить честь отцов и дедов своих.

Говорили и другие товарищи. Речи их были по-деловому конкретны и коротки.

А Николаю Ивановичу Макарову вспомнились детство, дом, полный ребят, мать, всегда занятая домашней работой. Отца и не видели неделями — все в разъездах: был он председателем сельсовета, утверждал Советскую власть в Калининской, Ярославской областях. Николай был последним ребенком в многодетной семье Макаровых. Не хватало зерна до нового урожая, и Коля вместе с сельскими дружками уезжал вверх по реке на лодках собирать бруснику, клюкву. Бывало, по неделям пропадают на болотах, зато привезут бочку ягод, мать или старшие дети продадут их на базаре, купят муки, сахара. Сами себе в десять лет еду добывали. У этих другое детство. Все им дано: и хлеб, и жилье, и учиться могут в любом институте, да вот не все стремятся к знаниям. Избалованных видел наметанным глазом среди новобранцев, упрямых. И лодыри среди них имеются. Ничего, поживут у нас, пожалуй, узнают, почем фунт лиха. Армия — хорошая школа жизни и мужества.

Митинг окончился. С чемоданами, рюкзаками, портфелями новобранцы подходили к столам, поставленным в фойе, называли фамилии, место, откуда прибыли, и строем отправлялись в баню.

О бане в отряде — особый разговор. Те, кто прибыл из городов, о бане только слышали: обычно все пользовались ванной, душем, которые теперь есть в любой современной квартире. Но то, что они увидели здесь… Не баня — поэма. Сухая парилка из дубовых досок, голыши в раскаленной каменке, что звезды: то светятся ярко, то затухают, жар от них проникает сразу в легкие.

Оценив это благо, ребята разделились на две группы и ходили в парилку по несколько человек. В углу лежали березовые веники и, обнаружив их, ребята с азартом хлестали себя по спине и груди… Выходили все распаренные, разомлевшие… А потом сразу в бассейн. Одним словом, после такой бани каждый чувствовал себя, словно заново рожденным.

В предбаннике получили первый комплект солдатского обмундирования. И, конечно, пограничные фуражки. Все толпились у зеркала, узнавали и не узнавали себя. Дружно смеялись.

Теперь Виктор Косых ничем не отличался от Василия Гладышева и от других. Все были похожи друг на друга. Все начинали новую жизнь.

Обед состоялся в летней солдатской столовой, на свежем воздухе. За длинными столами, покрытыми клеенкой, рассаживались вперемешку новички и солдаты второго года службы. Нашлись и земляки, с которыми хожено до службы по одним дорогам, по одним тротуарам родного города, с кем учились в одной школе.

На первое подали вкусный наваристый борщ, на второе — котлеты с картофелем и овощами. Потом — традиционный компот.

Первый солдатский обед, первый, еще не отработанный хлеб.

Все чаще раздаются шутки, все шумнее за столом. Степан Федорович улавливает это, радуясь: цель достигнута, они очень хотели, чтобы в новичках укрепилось первое ощущение, что они попали к своим, в родную семью, где их давно ждали, готовились к встрече.

После обеда устроили небольшой концерт художественной самодеятельности: чтение стихов о границе, о любви, о Родине, несколько песен под гитару; кто-то из башкир исполнил народные мелодии на баяне.

Незаметно наступил вечер, все вокруг погрузилось в густую темноту. Новичков накормили ужином и развели в казармы, разместили по отделениям. Наутро — подъем в шесть ноль-ноль. Легкая зарядка, пробежка, быстрое приведение себя в порядок. В восемь ноль-ноль все уже стояли по сторонам сияющего чистотой плаца. Все были в парадной форме, бляхи начищены до блеска, сапоги сияют, только лица — серьезные, сосредоточенные. В торжественной тишине раздается голос Степана Федоровича:

— Первому отделению для подъема Государственного флага Союза Советских Социалистических Республик выйти из строя!

Пограничники покидают свои места в головной шеренге и в напряженной тишине строевым шагом подходят к ритуальной площадке, замирают у высокого флагштока с приспущенным флагом.

— Гарнизон, смирно! Государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик поднять! — скомандовал Шкред. Офицеры вскинули ладони к фуражкам, солдаты неотрывно смотрели на флаг, медленно вздымавшийся к небу… Слышно, как трепетало, билось на ветру алое полотнище.

Начался новый день нелегкой пограничной службы. Виктор Косых, Василий Гладышев, да и все другие запомнили его навсегда.

7

Материнство придало Маше ту женственность и красоту, которая сразу меняет облик человека. Мягкая улыбка, приветливая добросердечность неизменно встречали Степана и всех, кто входил в их дом, всегда чисто прибранный и ухоженный. Даже сейчас, с появлением маленького Володи, она успевала все: и приготовить обед, и постирать, и покормить всех, и обогреть душевным словом. Когда он вечером спрашивал, не утомилась ли она, Маша, смеясь, говорила: «Знаешь, мне Володя силы принес; каждое утро чувствую, как они, словно соки по стволу, поднимаются во мне».